Железный корсет господина мэра

После славного Дня янтарной жидкости в мэрии домой Коннор не вошёл, а вплыл, словно обпился виски, а не ромашкового чая. Организм, накачанный литрами травяного отвара, пребывал в блаженно-ватном состоянии. Ярость ушла, тревога притупилась, осталась только тяжёлая, сладкая усталость. Ноги казались сделанными из войлока, а веки весили по тонне каждое. Коннор даже не подумал подняться на второй этаж. Лестница выглядела как Эверест, а он не собирался становиться альпинистом, позорно карабкающимся вверх, пыхтя и держась за поручень. Небрежно сбросил пальто прямо на пол в холле и добрёл до гостиной. Огромный кожаный диван манил мягкостью, как оазис путника в пустыне. К чёрту подъёмы и покорение вершин, ему сегодня нужно совсем другое. Жёсткий матрас в спальне показался пыточной койкой, с которой разнеженное тело встречаться сегодня никак не желало. Коннор хотел было фыркнуть на свою проснувшуюся внезапно мягкую привередливость, но вместо этого рухнул, не раздеваясь. Прямо в костюме, галстуке и ботинках. Он вытянулся во весь рост, чувствуя, как позвоночник хрустнул, распрямляясь. Рука нащупала пульт. Щелчок. Новости Чикаго. Диктор вещал о предвыборной гонке. На огромном экране мелькали лица всех кандидатов. Экранный мэр Дойл сверкал безупречностью: белоснежная улыбка, волевой подбородок, взгляд, устремлённый в светлое будущее. Превосходный лидер многомиллионного города. Настоящий, лежавший на диване с расстёгнутым воротом и сбившимся набок галстуком, хрипло усмехнулся. — Видел бы кто сейчас морду этого железного мэра… — пробормотал он, глядя, как его совершенный двойник уверенно жмёт руки избирателям. Ромашка сделала своё дело: выключила в голове генератор паранойи. Ему было всё равно, как он сейчас выглядит. Плевал он на рейтинги. И совершенно не заботился, что его в таком расхлябанном состоянии скоро обнаружат. Он просто желал закрыть глаза и… Сверху донёслись звонкое, переливчатое хохотание Николь и более низкий, грудной, смех Адрианы. Коннор непроизвольно улыбнулся. Эти звуки не раздражали, в отличие от жужжания новостей. Наоборот, они словно укутывали холодный дом с идеальной геометрией невидимым тёплым одеялом. Там, наверху, пульсировала жизнь. И, как ни странно, он испытывал приятные эмоции, осознавая, что эта жизнь есть под его крышей и где-то вблизи него. Раздался топот маленьких ножек по лестнице. «Ну всё, належался», — подумал Коннор и устало зевнул. — Пап! Николь влетела в гостиную вихрем. Увидев его, распластанного на диване, она остановилась на миг, а потом с разбегу прыгнула и уселась сверху. — Пап, ты чего лежишь тут, как раненый лев? — хихикнула она, тычась носом ему в щёку. Он обнял её одной рукой, прижимая к себе. Тяжесть ребёнка казалась такой приятной. Заземляющей. — Лев устал, малыш, — пробормотал он, чувствуя, как язык заплетается. — Лев сражался с гиенами в мэрии… Ему нужно поспать… прямо здесь… до весны… Глаза слипались. Темнота казалась такой мягкой, такой манящей. Он уже почти провалился в сон, чувствуя тепло дочери и запах её волос. Ему ничего не было нужно. Только тишина и покой. — Ну па-а-ап! — Николь потянула его за лацкан пиджака. — Ты же лев, а не медведь, чтобы спать до весны. Ты должен встать! — М-м-м? — промычал он, уже наполовину видя какой-то дурацкий сон с цветочками. — О, и там… ром…аш… ик… до… пился, бл… — Он испуганно приоткрыл один глаз и захлопнул рот. Трава, заполонившая даже сны, напрягла не так сильно, как слабость самоконтроля. Чуть не ругнулся при дочери. Но как же хотелось спать. — Завтра… Никки, всё завтра… — Какое завтра?! — возмутилась Николь, приблизив губы к самому его уху. — Тётя приготовила торт! Глаза Коннора распахнулись. Мгновенно. Сон слетел с него, как шелуха. Ромашковый туман рассеялся за долю секунды. — Что? — переспросил он, и голос его прозвучал пугающе трезво. — Торт! — радостно повторила Николь, не замечая перемены. — Шоколадный! Со сливками! Вставай! Коннор лежал неподвижно, уставившись в потолок. Сердце, которое секунду назад билось в ритме колыбельной, теперь колотилось, как безумное. Торт. Слово повисло в воздухе — сладкое, опасное, запретное. Его желудок, успокоенный отваром, вдруг сжался в предвкушении, предательски напоминая о том, что ромашка — это всего лишь вода, а он — всего лишь голодный мужчина. Торт. Название ударило не в желудок — в самое сердце. Коннор чувствовал, как остатки сонливости испаряются, словно спирт на огне. Вместо них в груди разрасталась чёрная, липкая, паническая дыра. Торт — не про еду для него. Про что-то глубоко интимное. Ныне запретное. Когда-то он почти терял сознание от запаха выпечки и предвкушения божественно сладкого наполнения в животе, от наполнения бисквитом внутри, а снаружи — ласками жены, которые неизменно заканчивались близостью. Лиз питала и восстанавливала его силы сначала пищей, а после они оба теряли энергию и калории в эйфории на супружеском ложе. Но в его нынешнем мире — мире стали, бетона и голодных амбиций — никакому сладкому не находилось места. Сахар — развращающая волю слабость. Торт — мощное орудие прелюдии и власти над ним, память о котором он выжег калёным железом. Нарушение периметра его жёстких, аскетичных границ. Но им больше нельзя править через нелепые слабости, это он обязан устанавливать свою власть и быть ядом — кого-то просто пугающим, кого-то лишающим сна и покоя, кого-то отравляющим насмерть. Все торты умерли вместе с Лиз. В ту секунду, когда гроб опустили в землю, он дал слово: больше никакой сладости. Жизнь теперь будет горькой, как чёрный кофе. Сухой, как отчёты. Холодной, как мрамор. Но память, предательская память, вдруг швырнула его на четыре года назад. …Кухня. Та же самая кухня, только залитая солнцем. Лиз, смеющаяся, с пятном шоколада на носу. И он, сидящий за столом, счастливый до головокружения, до боли в скулах. Она кормит его. С ложки. Огромными кусками бисквита, пропитанного коньяком и шоколадом. — Ешь, Коннор! Ты должен быть сладким, чтобы твоя новая должность тебя не съела! Он ел. Давился от смеха и нежности. Его живот трещал по швам, набитый до отказа, но это была не та тяжесть, которая возникала сейчас. Она пульсировала агонией счастья. Он чувствовал себя наполненным не едой, а любовью. Становился толстым от радости, пьяным от близости, живым каждой клеткой тела. — Без твоей заботы и поддержки я бы не выиграл выборы, любимая, — шепчет он. — Ты напитала меня не только сладким, но и дала мне нужные силы. Гонку невозможно выиграть без опоры. Ты не представляешь, как же потрясающе приходить домой, к тебе, к нашей малышке, и ощущать, как весь этот гул остаётся где-то там за стенами нашего дома… Лиз, — говорит он серьёзно и с особым трепетом, — я бы никогда не стал мэром без тебя, ты понимаешь? — Перестань. — Она улыбается и целует его в лоб. — Я всего лишь делаю то, что обязана делать любящая жена. Не понимаю я другого. Я читала мнения в интернете о тебе. — Лиз подносит к его рту очередную ложку с тортом. — Как они могут считать тебя чёрствым и холодным? — Не читай всякую ерунду… Я — их цербер, охраняющий город. Они должны видеть меня таким. А вот таким, — он довольно хлопает себя по животу и расплывается в самой счастливой улыбке, — только ты. — Обещаешь? — Навсегда. Он женился именно навсегда. Даже мысли не допускал, что они могут разойтись. Он был уверен в себе, уверен в Лиз. Ни разу за пятнадцать лет не промелькнула тревожная мысль или сомнение: а если? Даже когда жена заболела… Он не верил, что она умрёт, что она оставит его. Навсегда. Но домашнее тепло зачахло стремительно. Остался только невыносимый голод. По вкусам, ощущениям, ласковым прикосновениям… И вот теперь, в его мёртвом доме, снова произнесли совершенно запретное слово. Шоколадный. Со сливками. Тот самый. — Пап! — Николь дёрнула его за руку, вырывая из омута памяти. — Ты слышишь? Проснись! Коннор медленно сел на диване. Он, обманутый ромашкой, вдруг вспомнил тот вкус. Вкус прошлого. Желудок сжался в спазме такой силы, что Коннор едва не застонал. Спазм не голода. Жажды вернуть то, что вернуть невозможно. — Пап? — Николь настороженно заглянула ему в лицо. — Ой, ты чего такой бледный? Как будто призрака увидел! Ты не хочешь торт? Ты заболел? Коннор сглотнул вязкую слюну. — Я… — Голос дрогнул, сорвавшись на хрип. — Я не ел торты три года, Николь. — Значит, ты очень голодный по тортикам! — сделала она железный детский вывод и потянула его изо всех сил. — Да вставай уже! Тётя же ждёт! Только она сказала, что сначала овсянка и… какая-то гадость. Ну, чтобы животик не разболелся от сладкого. — Га-адость? Чтоб… не раз... б-болелся? — запинаясь, спросил он, как ребёнок... или заикающийся дурак. — Ага, мясная. Но тебе понравится. — Она сморщила нос и прищурилась. — Наверное. Коннор встал. Ноги казались ватными. Он шёл за дочерью как на казнь. Или как на первое свидание. Он ковылял навстречу своему жуткому страху и самому сладкому греху, чувствуя, как внутри рушится последний бастион идеальной обороны перед блюдами Адрианы. Там, на кухне, пахло не просто выпечкой. Там пахло окончательным воскрешением. А предательская ромашка бесповоротно усыпила его силу воли… Тарелку с «гадостью», которая на деле оказалась паровой котлетой, и овсянкой он резким движением отставил от себя. — Я ужинал, — соврал нагло. Уже второй день через желудок проходили только литры жидкости: вчера — кофе и минеральной воды, сегодня — ромашки. — Буду только десерт. Николь, да, а ты сначала съешь полноценный ужин! — Может, ты тоже сначала хоть немного овсянки попробуешь? — ровным голосом предложила Адриана. — Это ты мне? — угрожающе гавкнул он. — Хорошо, сытый лев, тогда тебе только торт. — Она капитулировала и поставила перед ним тарелку с большим куском торта и кружку с мятным чаем. Это было похоже на падение в мягкую, тёплую бездну. Первый кусок взорвался невероятной композицией вкусовых нот прямо на языке. Ошеломляющий вкус. Горький шоколад, густые сливки. Не еда. Чистая, концентрированная эмоция, которую он запрещал себе чувствовать три года. Мозг отключился. Логические цепи перегорели, не выдержав скачка напряжения от уровня эндорфинов. Он не жевал. Он впитывал. Рядом, на высоком стуле, болтала ногами Николь. Она съела овсянку и даже «гадость», потому что Коннор чётко обозначил: по-другому десерт не получить. Теперь она уже сидела с шоколадными усами, перемазанным носом и глазами, сиявшими, как две сверхновые звезды. Николь мычала от удовольствия, слизывая шоколад с пальца, и этот звук был лучшей симфонией, которую Коннор когда-либо слышал. Счастливая малышка. И он, её отец, впервые за вечность оказался с ней на одной волне. Коннор потянулся за вторым куском. Его рука дрожала, но не от слабости, а от жадности. Скосил взгляд на Адриану. Она ела медленно. Деликатно. Десертной ложкой отламывала крошечные кусочки от своей первой порции, смакуя каждый миллиграмм. Она казалась спокойной, как сфинкс, и в её движениях мерцала завораживающая грация. Когда Коннор доедал второй кусок, она едва справилась с первым. Он снова казался варваром на её фоне. Голодным, диким варваром, ворвавшимся в кондитерскую. Но ему было плевать. Абсолютно, искренне плевать, но не так, как в вечер, когда он из-за стыда и страха перед эмоциями уничтожил на её глазах почти полное блюдо картофеля с мясом. Сейчас им правили понятные ему эмоции, и он им не противился. Даже если потом его живот скрутит в морской узел не от переживаний, а от переизбытка сладкого на пустой желудок. Даже если идеальный пресс превратится в тыкву. Даже если «корсет воли» треснет по швам и рассыплется в пыль. В эту секунду он хотел только одного: пропитаться волшебной сладостью насквозь. Он хотел, чтобы сахар проник в кровь, вытесняя кортизол и ледяную воду. Чтобы шоколад заполнил трещины в душе. Чтобы крем залепил дыры от невыносимого одиночества. Он чувствовал себя губкой, брошенной в океан сиропа. Мир сузился до размеров столовой. Жёлтый свет лампы казался нимбом. Запах шоколада — ладаном. Коннор проглотил третий кусок, чувствуя, как по пищеводу разливается тяжёлое, грешное, восхитительное тепло. — Так вкусно… — выдохнул он, и фраза прозвучала, словно признание в любви. — Можно мне ещё? — внезапно сам для себя попросил он робко, как мальчишка, и машинально провёл рукой по животу. До этого он просто брал сам… Но сейчас вдруг в самом деле почувствовал себя тем самым маленьким сладкоежкой, который ужасно хотел слопать тортик целиком, но верил маме, которая всегда давала ровно столько, чтобы он не страдал потом от последствий своего непомерного аппетита. Хотя он и с Лиз оставался тем же мальчиком, которого надо было тормозить или спасать от поглощения кулинарных шедевров жены целиком... Когда Адриана подняла на него глаза, весь вечер опущенные в тарелку, он уловил на миг в них мерцание томного, вязкого чувства, очень похожего на разгорающийся пожар… возбуждения? Коннор мотнул головой, моргнул, всмотрелся пристальней. Огонь странной эмоции в зелёно-карих омутах потух… или его там всё-таки не было? Зато ярко заполыхало беспокойство. Вот оно казалось похожим на то самое, видимое им в выразительных глазах матери. Но что отнюдь не материнское он заметил до этого? Или показалось? Губы Адрианы слегка изогнулись в сомнении, а внутренние сканнеры прожгли его мягко, но с безжалостной внимательностью. Вдруг Адриана улыбнулась очень по-домашнему, но что-то в её лице и позе всё равно выдавало непонятную нерешительность. Она отрезала ему не полноценный кусок, как он хотел, а половину. Коннор смолчал. Он ведь надеялся на целый… Но её причудливое действие внезапно заставило сердце сжаться. Неужели она так проявила подобие заботы о нём? Неужели ей не всё равно на его состояние? Неужели она не хотела, чтобы он опять объелся и превратил восхитительную трапезу в обречённую ночную муку? Или он снова пытается уловить в её действиях какой-то скрытый смысл, выгодный для него? Теперь — уже заботу, а не желание сделать ему нарочно плохо и поплясать на главной слабости. Но догадывалась ли Адриана, насколько счастливым он чувствовал себя сейчас? Тупые отголоски спазмов в животе, которые он весь день заливал чаем, полностью растворились. Страх ушёл. Стыд сгорел в сахаре. Остался только совершенный момент. И где-то далеко-далеко в памяти мерцал образ счастливой Лиз.

***

Утро началось с чуда. Коннор открыл глаза и замер, ожидая привычного удара. Он ждал спазма, тошноты, той самой «кислотной» расплаты за вчерашний сахарный разврат. Готовился, что расшатанный качелями голода и перееданий организм будет мстить. Но внутри было тихо. Ни рези. Ни боли. Ни пустоты. Живот, два года впалый и жёсткий, как стиральная доска, теперь мягко, уютно округлился под одеялом. Но сегодня он налился тяжестью иначе — ощущался просто очень сытым. И, к величайшему удивлению, абсолютно довольным. Вместо того чтобы болеть, он излучал спокойное, увесистое тепло, словно мурлыкающий кот, которого наконец-то накормили сметаной. Коннор провёл рукой по холмику. Несколько лет он яростно боролся со своим чувствительным центром боли, морил голодом и обращал в центр воли. Но теперь ощущал, насколько его внутренний злой зверь нуждался в шоколаде. Просто… чтобы почувствовать, что жизнь может всё-таки иметь вкус после смерти любимой. Лезвие чувства измены не вонзилось в сердце, стоило подумать про Лиз. Может, потому что счастливая жена всю ночь снилась в платье со звёздами и облаками? Она ободряюще кивала и толкала его в плечи, улыбаясь. Там, на другом конце пшеничного поля, в котором они оказались, стояла Адриана в сарафане с ромашками и с букетом лаванды. — Иди, Коннор, иди… — шептала Лиз. — Вы оба обещали мне жить дальше… И Адриана клялась мне… — Он не расслышал дальше. — Боится… Глупая… Иди сам к ней. Вспомнив сон, Коннор коротко застонал. Доконали грёзы, выволакивающие из подвала подсознания желания, оправдания и разрешения, которых ему никто не давал. И он не обещал Лиз жить дальше… Наоборот. Но сегодня он чувствовал себя настолько хорошо, что решил отложить самоличную казнь на потом. С тенью улыбки он поднялся с кровати. Тело не скрипело, не требовало кофеина, чтобы запуститься. В зеркале на него смотрел не измождённый фанатик, а… человек. Щёки слегка порозовели. Глаза, обычно похожие на два дула пистолета, светились мягким, влажным блеском. После душа Коннор распахнул дверь гардеробной. Скептично скривился, осматривая костюмы. Представил, как пояс брюк весь день будет жать в талии и казаться раскалённым обручем. Сегодня Коннор просто физически не мог упаковать себя в «футляр» — от одной мысли о тесной одежде тело начинало неприятно ныть и зудеть. Похоже, после впитанной заботы и идеальной прелюдии из прошлого конечности отчаянно хотели получить совсем другие объятия и поглаживания — не от костюма и усмиряющих тугих узлов. Он даже не засомневался, когда вызрело странное решение. Он — мэр. И может позволить примерить на себя образ, который отразит его благодушное состояние и не испортит ему вчерашнее послевкусие… Коннор на миг широко улыбнулся. Скорей бы увидеть рожу Виктора в момент встречи.

***

Виктор стоял у служебного входа в мэрию, нервно поглядывая на часы. Он дожидался босса с чёткой уверенностью, что тот, после вчерашнего, приедет, одетый с иголочки, с идеально завязанным галстуком и в одном из костюмов, которые он считал идеальной броней политика. Виктор слишком хорошо знал Дойла: если мэр дал слабину накануне, сегодня точно соберётся и покажет, что он — совершенный механизм. И Виктор ждал появления легендарного Железного мэра под фанфары мигрени в собственной черепной коробке. Он ожидал увидеть идеальный узел Виндзор, холодный взгляд, услышать чёткие приказы. Ждал во имя сохранения своих нервов и психики, которую знатно расшатал вчера розовый термос… Пока пиар-менеджер Дойла пытался вывести рейтинги в абсолют, господин мэр являлся на работу с единорогами. Потрясающе. Хорошо, что не в костюме Бэтмена. Ожидая приезд босса, Виктор сегодня не знал, как к нему лучше подготовиться. Кофе предусмотрительно решил не брать, ромашку — тем более. У него после вчерашнего глаз дёргался от одного упоминания о цветке. Пока дежурил у дверей с экстренной сводкой новостей и с таблетками от головной боли для себя, спазмолитиками — для мэра. Он уже готовился к блистательному утреннему разносу, который Дойл всегда устраивал в фазе «реабилитации» после своих слабостей. Виктор сжался, втянул голову в плечи, ожидая увидеть сияющего мраморной белизной босса, накачанного злостью. Чёрный внедорожник мэра плавно подкатил к бордюру. Виктор выпрямился, подготовив дежурную улыбку. Дверь открылась. Сначала показалась нога. Не в оксфорде из телячьей кожи, начищенном до зеркального блеска. А в… замшевом мокасине? Затем появился сам Коннор. Виктор моргнул. Потом моргнул ещё раз. Незаметно ущипнул себя за бедро. Мэр Чикаго, человек, который считал расстёгнутую верхнюю пуговицу признаком морального разложения, стоял перед ним в бежевых брюках-чинос, в кашемировом джемпере цвета «уютный туман» и тёмно-коричневой кожаной куртке. Ни галстука. Ни жилета. Ни брони. — Доброе утро, Виктор. — Голос Коннора прозвучал гулко, насыщенно, почти музыкально. Он осторожно выбрался из машины, придерживая живот одной рукой, словно драгоценную вазу. — С-сэр? — Виктор потерял дар речи. Его взгляд метался от средней части туловища босса к его лицу. — Ваш костюм… Что-то случилось по дороге? Химчистка сгорела? Не Железный мэр. Даже не Бэтмен… Совсем не Бэтмен. Всё познавалось в сравнении. В костюме Человека-летучей мыши мэр имел бы больше шансов поднять просевший за пару дней рейтинг. А теперь он кем вырядился? Выписавшимся пациентом из вчерашнего ромашкового санатория? А может, моделью, рекламирующей таблетки от простуды или… от вздутия?! — Это мой новый стиль, — отрезал Дойл, медленно шагая к крыльцу. Казалось, что каждый шаг давался ему с осторожностью человека, идущего по минному полю. — Называется «близость к народу». — Близость к народу? — ошарашенный Виктор семенил рядом, не отставая. — Сэр, при всём уважении, вы выглядите так, будто собираетесь рекламировать лекарство от… Кхм-кхм, — он спешно прокашлялся, поймав злой взгляд, — или читать сказки у камина. У вас через полчаса встреча с главами профсоюзов промышленности. Они акулы, сэр. Они учуют запах уютного кашемира и съедят вас. — Меня? — Дойл хрипло засмеялся. Его затянутые странной нежной поволокой глаза привычно блеснули опасным азартом, но всего на миг. Проклятый туман, плывущий от цвета воротника свитера, затягивал и его хищный взгляд. — О, уверяю тебя, даже в кашемире я та ещё зубодробилка… или отрава для акул. Они вошли в холл, затем — в лифт. Когда двери закрылись, в тишине кабины раздался гулкий, протяжный звук. Словно кит пел брачную песню в канализации. Виктор замер. Он снова медленно перевёл взгляд на живот мэра, который под мягкой тканью выглядел чересчур выпирающим. Но почему мэр такой подозрительно спокойный… и даже счастливый. Раньше он в менее округлом состоянии становился совершенно невыносимым, изматывающим нервы всему окружению. — Сэр? — шёпотом спросил Виктор. — Вы в порядке? Это… — Это демократия, Виктор, — ровно парировал Дойл, снова прижимая ладонь к животу. — Она громкая и непредсказуемая. — Сэр, вы… — Виктор прищурился. — Вы точно хорошо себя чувствуете? — Виктор, — голос Дойла натянулся, — я в порядке! В полном порядке! И если в твою голову в третий раз войдёт мысль позвать психиатра, гастроэнтеролога или даже терапевта, я тебе обещаю: ты останешься без головы. — Просто вы выглядите… — Виктор долго подбирал слово, рискуя карьерой, — мягким. — А ты не выглядишь бессмертным. — Дойл перевёл на прицельный взгляд. — Ещё одно слово, Виктор, и я спущу тебя в департамент канализации. Гарантирую: там ты найдёшь много мягкого. — Понял, сэр. Молчу. Лифт звякнул, прибыв на этаж мэра. — Сэр, просто для протокола. — Виктор понизил голос, пропуская Коннора вперёд. — Если мы меняем имидж на «доброго дядюшку», мне нужно знать. Я должен подготовить прессу. Скажем, что это… «Пятница без галстуков». В среду. — Скажи им, что мэр экспериментирует с комфортной городской средой, — процедил Дойл с тенью мечтательной улыбки. — Начиная с собственных штанов. Он пошёл дальше, а шокированный Виктор остался стоять в открытых дверях лифта с отвисшей челюстью. — Это конец… — прошептал он. — Рейтингам, выборам, мэру и… мне. Именно в таком порядке. Дойл точно сошёл с ума. Или всё-таки умирает. Но почему он такой счастливый тогда? А может… — Виктор изумился: кажется, ответ оказался проще и сложнее одновременно, — он влюбился?! Виктор вовремя среагировал: нажал на кнопку открытия дверей до момента, как они съехались. Вышел и медленно побрёл за Дойлом, наблюдая реакцию сотрудников на новый костюм некогда железного мэра. Но догадка сверлила мозг сильнее дрели. Если мэр влюбился, это объяснило бы его странное поведение. И оно начало становиться крайне непредсказуемым… когда? Кажется, именно в тот день, когда Дойл позвал тётю Николь посидеть с племянницей вместо заболевшей гувернантки. Точно! Именно в тот день и произошла та жуткая ситуация в «Gray House» с завтраком мэра, которая несколько дней гремела в соц сетях и породила первую волну сплетен, что Дойл болен. Пазл собирался медленно, но верно, и Виктор сам уже шёл, как в тумане, только не в таком уютном, в котором сегодня летал мэр. Любовь, конечно, не рак и не язва… Хотя на её уровень опасности с какой стороны посмотреть. Что одно, что другое, что третье — одинаково катастрофа за пару месяцев до выборов, учитывая те сумасшедшие эмоциональные качели, на которых летал Дойл в последние недели. Виктор мысленно сделал пометку: навести справки о тёте Николь. И если он всё правильно понял, то складывалось впечатление: мисс Де Марко терзала Его честь куда сильнее настоящей язвы, от которой хотя бы существовало лечение…

***

Коннор вышел в коридор из лифта. Работники, сидевшие в кабинетах за стеклянными перегородками, синхронно поднимали головы. Увидев босса в свитере, Марта уронила телефонную трубку. Коннор с невозмутимым лицом проигнорировал их шок, внутренне сотрясаясь от хохота. Он шёл к своему кабинету, мечтая только об одном: сесть в кресло, расставить ноги и, может быть, незаметно погладить живот, который под кашемиром чувствовал себя, как уютный котёнок. Сейчас Коннор ощущал всё то же самое, что и в те дни супружеского прошлого, когда переедал со счастьем в душе, а потом совершенно не маялся от боли и колик. — Виктор? — Коннор развернулся и подозвал отставшего помощника. — Да, сэр? — Если кто-то спросит про это, — заговорщицки прошептал Коннор и похлопал себя под грудью, — скажи, что это бронежилет скрытого ношения. Новейшая разработка. — Понял. Бронежилет из биоматериалов. — Виктор невозмутимо кивнул. — Очень убедительно, сэр. Как только дверь кабинета закрылась, Коннор быстро снял куртку, повесил её в шкаф. Затем опустился в кресло и с разнеженным стоном сполз вниз. Он положил руку на дорогую мягкую ткань, аккуратно поводил круговыми движениями и почувствовал, что впервые за три года он действительно готов эффективно управлять городом. Не из голода и злости. А из сладкой, несокрушимой силы внутри центра главной слабости в теле.

***

Спустя несколько часов Коннор, выпивший несколько кружек ромашкового чая, полулежал в своём массивном кожаном кресле, механизм которого позволял разложить кресло практически до ровной горизонтальной поверхности. Коннор впервые воспользовался этой возможностью днём и развалился так, что над столешницей торчала только его голова и плечи. Под столом его ноги были широко расставлены, а руки покоились на животе, который после влитой жидкости получил «повышение» и теперь выглядел как крутой холм. Коннору было плевать, если кто-то войдёт в кабинет. Он уже два года не чувствовал себя настолько наполненным желанием жить. Торт с литрами ромашки сделали радость угрожающе полной, но по-прежнему безболезненной и одурманивающе приятной. Дверь распахнулась без стука. Виктор влетел в кабинет, на ходу листая планшет. — Сэр, вы же помните… — Виктор поднял взгляд и осёкся, быстро заморгал. — Сэр? Вы… — Я здесь, я в порядке, если что! — глухо отозвался Коннор. — Просто в режиме энергосбережения. Виктор подошёл к столу и заглянул за него. Увидев позу босса — «поза морской звезды, выброшенной на берег», — он медленно поднял бровь. — Сэр, через десять минут у вас видеосозвон с губернатором. Коннор застонал и прикрыл глаза. — Чёрт, я забыл! — Забыли про разговор с губернатором? — искренне удивился Виктор. — Представляешь? — язвительно ответил Коннор и дурашливо округлил глаза. — Давай придумаем, как его отменить. Я не в том настроении. — Я вижу, в каком вы настроении, — мрачно процедил Виктор. — Но отменить нельзя. Вы же сами хотели обсудить с губернатором бюджет. И он наверняка захочет видеть ваше лицо. Желательно, вертикально ориентированное. Ваша честь, вы уверены, что не хотите переодеться? — Уверен, — рявкнул Коннор и чуть тише добавил: — Ты что, не понимаешь, что я не влезу сегодня в костюм? Коннор сделал героическую попытку подтянуться на подлокотниках. В тишине кабинета раздался отчётливый, протяжный звук — словно старый кит пожаловался на жизнь. Виктор замер с поднятым стилусом. — У вас в кабинете опять завоздушились трубы? — Завоздушились мои персональные канализационные трубы, — абсолютно серьёзно проговорил Коннор, падая обратно в кресло и нежно поглаживая свитер. — Ну или там работает внутренняя оппозиция. Они требуют автономии. — Выглядит так, будто они требуют независимости и выхода из состава вашего тела. Сэр, при всем уважении, ваш живот сейчас выше уровня стола. Если мы включим камеру, губернатор решит, что вы прячете под одеждой часть городского бюджета, выделенную на банкет в честь Дня благодарения. Коннор метнул на него уничтожающий взгляд и грозно зарычал. — Так, ещё раз, Пирс! Отправь свои нервные шутки в мусорное ведро, пока сам туда не улетел. Это раз. Отмени все красные коды в голове по поводу моего состояния. Это два. Я вчера стал жертвой сахарного блаженства. Это три. — Он вдруг абсолютно искренне и по-мальчишески улыбнулся. — Тётя Николь приготовила шоколадный торт, и я съел три с половиной куска. Это было так восхитительно… — Коннор наконец-то поднялся выше в кресле, закатил глаза и блаженно погладил солнечное сплетение, через прикрытые веки наблюдая, как Виктор смешно вылупился на него и приоткрыл рот. Ужасно захотелось расхохотаться, но он боялся взбудоражить внутреннюю оппозицию ещё сильнее. Однако реакции помощника сегодня больше веселили, чем действовали на нервы. Виктор закрыл рот, проморгался, обошёл стол и начал деловито двигать предметы. — Вы правы, сэр, простите. Вы же знаете, я несу чушь, когда волнуюсь. Но губернатор… И ваш свитер. Вещи несовместимые. Давайте хотя бы поднимем камеру выше. — Он водрузил ноутбук на стопку толстых папок со старыми отчётами о коррупции, которые наконец-то пригодились. — Теперь ракурс будет «сверху вниз». Это визуально стройнит и скрывает… — он неопределённо махнул рукой в сторону Коннора, — …ландшафтные изменения. — Да заткнись уже, юморист-невротик, — без злобы процедил Коннор. — Или тоже ромашку будешь пить вместо кофе. Помогает от нервов. Проверено на личном опыте. Я не могу сидеть прямо, — пожаловался он и, сам того от себя не ожидая, добавил: — Резинка давит. Даже эта мягкая, предательская резинка. — Тогда немного приспустите штаны, сэр. — Что-о-о?! — Голос Коннора рухнул вниз и имел все шансы взорваться праведным рыком прямо из канализационной преисподней. — Губернатор увидит только ваши ключицы и воротник этого прекрасного, уютного свитера, который кричит: «Я свой парень, дайте мне денег». А под столом может происходить всё, что угодно. Хоть полная анархия. — Пирс, нет, ну ты совсем страх смерти потерял, как я посмотрю! — ошалело проговорил Коннор, выкатив глаза. Но задумался. Сладкие колики подсказывали, что гордость сейчас — непозволительная роскошь. Он осторожно, под прикрытием столешницы, оттянул пояс мягких брюк. И выдохнул с таким наслаждением, с каким люди обычно выигрывают лотерею. — Ох… — Его глаза закатились. — Господи, Виктор, ладно, ты гений. — Я знаю, сэр. Вы же знаете, я никогда не стану на сторону вашей оппозиции. А теперь — покажите губернатору своё волевое лицо! Виктор нажал кнопку вызова. На экране появилась улыбающаяся физиономия губернатора. — Коннор! Рад тебя видеть! Ты выглядишь… — Губернатор всмотрелся в экран и удивлённо нахмурился, — расслабленным? Коннор, сидевший с расстёгнутыми штанами, с рукой, бережно поглаживавшей живот под столом, выдавил из себя самую очаровательную улыбку. — Добрый день, сэр! Новый подход к работе. Дзен-политика. Хочу быть ещё ближе к народу, и в своём стремлении чувствую себя… свободным как никогда. Коннор еле удержал лицо, когда увидел, как Виктор, отступив назад, нервно принялся грызть уголок планшета. День обещал быть идеальным. И очень весёлым.

***

Удар пришёлся в самый разгар послеобеденной неги. Дверь в очередной раз распахнулась без стука. В кабинет влетел Виктор. Его лицо казалось не просто бледным — оно было серым. И он сжимал в руке планшет, словно гранату с выдернутой чекой. — Сэр… — выдохнул он. — Это катастрофа. Коннор лениво повернул голову. Благодушие всё ещё туманило мозг. Разговор с губернатором прошёл как надо: город получил ровно столько денег, сколько Коннор попросил. Несмотря на свитер. Несмотря на истерику и сомнения Виктора за кадром. Виктор всё ещё не понимал: не стиль управляет мэром, а уверенный мэр создаёт нужную ему реальность в любом стиле и образе. Даже с ромашками в чае, единорогами на кружке и раздутым туловищем под мягким кашемиром. — Что там, Виктор? Опять засорение труб на этаже? — Торн. — Голос Виктора просел. — Его команда слила документы. Фальшивку, конечно, но качественную. Через час это будет во всех новостях. Они обвиняют вас в отмывании денег через фонд Элизы Дойл. Я как чувствовал… Они хотят уничтожить вас самым мерзким путём. Улыбка сползла с лица Коннора медленно, как тает воск. Имя жены. Фонд её памяти. Грязные руки конкурента по выборам, копающиеся в его единственной святыне. В кабинете резко похолодало. Температура упала до абсолютного нуля. Коннор медленно встал. Его тело, ещё секунду назад мягкое и податливое, вдруг напряглось. Инстинкт хищника, дремавший под слоем сахара и крема, взвыл сиреной. Он сделал глубокий вдох и… Втянул живот. Мучительный спазм прокатил болезненной волной по всему телу. «Корсет», который два года сидел, как влитой, теперь сопротивлялся. Мышцы, расслабленные сытостью, не хотели сокращаться. Желудок, познавший счастье наполненности, протестовал против вакуума. Он хотел быть круглым и мягким. И яростно бунтовал против жестокой, неестественной плоскости. Коннор стиснул зубы. Насильно, через боль, заставил плоть подчиниться. Вжал внутренности обратно к позвоночнику, вытесняя из себя радость, тепло и человечность. — Собери пресс-службу. — Его голос зазвучал, как скрежет металла по стеклу. Холодно. Сухо. Смертельно. — Сейчас же. И скажи, чтобы принесли мой чёрный костюм с жилетом. — Сэр, он же… — в глазах помощника мелькнул непозволительный оттенок сочувствия, — самый тесный из всех, которые здесь… — Выполнять! — рявкнул Коннор с оглушающей силой. — Будет сделано! — Виктор отступил к выходу. — И, Ваша честь, юристы уже на линии. Мы раздавим команду Торна. Виктор выскочил из кабинета. Дверь закрылась. Коннор остался стоять. Прямой, как штык. Но вдруг его начало трясти. Колотить не дрожью страха. А дрожью отторжения. Его руки ходили ходуном, и ему пришлось вцепиться в край стола, чтобы устоять. Ноги подкашивались. Но внутри происходило страшное. Живот резко заболел от насилия, которое Коннор только что над ним совершил. «Корсет» давил, душил, резал. Организм, который поверил, что война окончена, впал в ужас от того, что его снова загнали в окопы. Коннор стоял, впившись пальцами в лакированное дерево, и держал крик внутри. Он увидел своё отражение в зеркале. Бледный, потный, с безумным взглядом и застывшими слезами в глазах. В свитере, который ещё десять минут назад казался райским блаженством, а теперь — несуразной придурью полного кретина. Но Коннор всё ещё чувствовал, как внутри бьётся живое, тёплое, сытое существо, которое кричит: «Не надо! Хватит! Я не хочу быть оружием! Я хочу быть просто человеком! Я хочу любить и хочу быть любимым». «Любимым? — громыхнул внутренний голос. — Даже если в тебе забурлили чувства к единственной в мире женщине, которую ты готов после смерти жены подпустить не только к дочке, но и к себе, на кой чёрт ты ей сдался? Ты — холодный ублюдок с железным корсетом, под которым прячешь проклятый чувствительный живот… Не питай себя сахарными иллюзиями. Она тебя всего лишь жалеет, а ты — не выносишь жалость». Но невыносимо сильно захотелось плюнуть на здравый смысл. Плюнуть на выборы. Просто стать человеком. Обычным. В дурацком свитере и мягких штанах. Пусть и дальше одиноким вдовцом. Но живым. Он устал… Он смертельно устал от могильного холода и от мерзости политических интриг, из которых хотел вытащить Чикаго и в которых не позволял утонуть себе… Коннор прикрыл глаза и на веках задрожали скупые слёзы, грозясь потечь вниз. Он стиснул челюсти. Город… Нельзя отдать его таким мразям, подобным Торну. Элиас Торн… Широкая радушная улыбка, подкупающая избирателей. Пафосные речи и доброжелательный смех, от которого сотрясалось огромное пузо, не спрятанное за жилетами и корсетами. Но внутри слишком много дерьма. Если он играет выборную партию с помощью грязных методов, что он сотворит с городом, который пришлось отмывать от нечистот людских пороков фактически своей кровью? Нельзя проиграть выборы Торну… А он — самый серьёзный конкурент. Если сойти с дистанции, Торн победит. И город снова поразит гниль коррупции и преступности. Коннор сжал пальцы в кулаки. Выборы не выигрывают вдовцы, лишённые самой нужной поддержки, опорного стержня и надёжного тыла — не народа, а жены. В выборах не побеждают прикормленные не хозяйскими руками коты с тортами в животе и сахаром в крови. Их выигрывают голодные волки, оставшиеся без своей волчицы. Но всего на полдня наивно поверил — может быть иначе. Расплата настигла моментально… Внутренности сжались и издали жалобный скулёж. И он, главный чикагский волк, молча завыл от разбитого призрака надежды на сладкую жизнь.