Железный корсет господина мэра

Дверь спальни захлопнулась, отрезав от запаха лавандовых духов. Замок спасительно щёлкнул. Коннор привалился спиной к закрытой двери, прижал влажную ладонь к глазам. Тишина комнаты давила на уши, а в кромешной темноте, как на чистом полотне, яркими красками перед глазами отрисовалось то, что произошло несколько минут назад. Будто со стороны увидел, как сидел на диване, скорчившись, с расстёгнутыми брюками, жалкий, колотящийся, не способный совладать с собственным телом. И Адриана стояла всего в двух шагах от дивана, на котором застала его спящим и наверняка рассмотрела детали дрянного самочувствия во всех оттенках. Кожа на животе всё ещё полыхала там, где, как казалось, замирал прожигающий взгляд. Он физически ощущал ожоги, полученные от прикосновений её глаз. Заметил… или всё-таки надумал, но, кажется, она хотела подойти и коснуться по-настоящему — руками. А он зарычал, как трусливый, загнанный зверь, потому что жалость — или, что ещё хуже, забота — добили бы окончательно. Поэтому прогнал её. Адриана убежала, оставила его, как он и хотел в одиночестве… с унижением, которое уже въелось под кожу липкой кислотой. Или испуганный вид Адрианы теперь резал по живому больнее, чем спазмы в кишечнике. Какого чёрта он не дошёл до спальни, когда вернулся домой? Злость на себя полыхнула моментально и беспощадно. Скала, конечно. Развалина проклятая! Вагнер обещал, что состояние улучшится, но стало куда хуже. Уже сутки не получалось собрать себя по кускам, и от этого ненависть к собственной ватной слабости горела только сильнее. Нет, эта химическая безвольность ему не подходит. Уж лучше нажраться в хлам. Да, под градусом контроль тоже летит к чертям, но спиртное выключает генератор и сносит тормоза, а не превращает мышцы в желе. Коннор с трудом отодрал себя от двери. Ужасно хотелось ударить кулаком в стену, но вместо этого он лишь сильнее прижал предплечье к ноющему животу. Казалось, внутренности, распираемые воздухом, сейчас шлёпнутся на пол. Собраться и выровнять траекторию пути, ещё и в полной темноте, оказалось почти непосильной задачей. В разы хуже, чем после перепоя, его шатало и вело в стороны, пока он шёл в ванную. Свет больно вмазал по глазам. Коннор зажмурился до алых бликов, сосчитал до пяти. Когда приоткрыл веки, первое, что увидел, — свои пальцы: побелевшие, вцепившиеся в край раковины так, будто от силы напряжения зависело удержание жизни. В зеркале отражался незнакомец. Бледное лицо с испариной. Глаза красные, с лопнувшими сосудами — будто не спал неделю. Взгляд чужой, затравленный. Коннор приблизил лицо и осклабился. Кажется, седины на висках стало больше. Но сейчас куда сильнее интересовали другие метаморфозы. Он глухо зарычал и рванул галстук, затем — рубашку. Все пуговицы с верху до низу с треском брызнули по кафельному полу. Пиджак полетел в сторону, следом — разорванная рубашка. Брюки, так и не застёгнутые, соскользнули вниз. На теле остались только белые трусы. Запах пота стал более ощутимым. Но завоняло ещё и страхом. Коннор замер. Медленно скользнул взглядом по груди — и заставил себя посмотреть ниже. Туда, где дисциплина держала всё под контролем. Теперь там проходил бунт. Живот, отвыкший от домашних блюд, от эмоций и вообще от жизни, болезненно выпирал вперёд. Снова надутый, мягкий и неестественно тяжёлый. Больше не идеальный, плоский рельеф политика, готового растерзать врагов, оппонентов и репортёров. Просто мешок, набитый слабостью, в который хозяин сгребал всё подряд: собственную трусость, потребность в чужом тепле, тоску по Лиз, страх перед Адрианой… Из отражения пялился человек, который окончательно сдался. Нажрался сладкого, поплыл в фармакологическом бреду, захотел другую женщину. Будь Адриана неладна, всё началось именно с неё! Едкий пот щипал глаза и заставлял моргать чаще. Коннор прикрыл веки и провёл по торсу ладонью: кожа горячая, напряжённая. Внутри противно булькнуло и жалобно заурчало. Собственная физиология, которую он раньше принимал как нечто само собой разумеющееся, теперь вызывала омерзение. Будто бы оказался в чужой оболочке или… в голове полностью перепрошилось восприятие собственного тела. Но чем больше он смотрел на себя, почти полностью нагого, тем сильнее стыд сдавливал горло, мешая дышать. Вот и Адриана видела эту распущенность, жалкую, вывалившуюся из-под контроля тяжесть. Цербер, хищник… Как же! Больное, раздувшееся от собственной слабости ничтожество, не способное даже застегнуть ремень. Рыцарь недоделанный, на пузе которого треснули латы. Кровь прилила к лицу, ярость вскипела в венах, заглушая физическую боль. Ненависть к самому себе стала слишком осязаемой, принялась душить. — Жалкий кусок дерьма, — снова глядя себе в глаза, прошипел он сквозь стиснутые зубы и плюнул в отражение. Правая рука сама по себе сжалась в кулак. Разум отключился — всё затопил гнев. Размах. Следом — неслабый удар прямо в выпирающий живот. Громкий шлепок эхом отскочил от кафельных стен. Внутренности моментально отозвались резкой вспышкой боли, от которой захотелось закусить губу и согнуться. Вот только желание подкрепить слабость слабостью довело до алого бешенства. Коннор принялся лупить ритмично, закусив губу до крови. — Хватит… болеть… — выплёвывал он сквозь зубы, нанося удары по раскрасневшейся коже. — Хватит… чувствовать… С каждым разом боль становилась острее, ладонь онемела, дыхание превратилось в хриплые всхлипы, а результат казался недостигнутым. Коннор разжал кулак, попытался впиться ладонями в натянутую кожу, но они соскользнули из-за выступившего пота. Выругавшись сквозь зубы, он с остервенением надавил снова, уже вминая ногти в плоть. Физически попытался вогнать постыдную мягкость, разогретую ударами, обратно. — Соберись! — Хрипы вылетали изо рта со слюной, пальцы вонзались всё глубже в ноющие ткани. — Втянись, блядь! Подчиняйся, я сказал! Он давил с жестокостью кровного врага. Где-то на задворках разума билась мысль: «Кретин, что ты творишь? Ты же не психопат…» Но чхать он хотел на глас здравого смысла. Прямо теперь у него была одна цель: уничтожить уязвимость и вылепить обратно корсет голыми руками. И методом он избрал наказание себя за каждый проглоченный кусок торта, за стоны в бреду, за слабость перед Адрианой... Память подкидывала неприятные образы, как новые доказательства для казни, и Коннор с честью принимал их все. В какой-то момент почудилось: победил. Под натиском пальцев вздутая плоть дрогнула. Коннор заставил мышцы пресса окаменеть, буквально вминая бунтующие внутренности обратно. Живот, глухо зарокотав, неохотно подчинился, принял визуально плоскую форму, закованную в тиски навязанного спазма. Коннор замер, глядя в зеркало торжествующим взглядом с беснующимися искрами безумия. Вдохнуть стало тяжелее, но он гордо развернул плечи, превратил осанку в стальной штык и поднял подбородок. — Вот так… — прохрипел, любуясь точеным профилем и иллюзией возвращённого контроля. — Только я здесь хозяин… Но «победа» мигом дала понять: она — фальшивка. Организм, усмирённый искусственным напряжением, не выдержал двойного давления. Боль, которую он пытался подавить силой, не исчезла — сконцентрировалась в одну раскалённую точку за пупком и взорвалась изнутри в одну секунду. Спазмы, как раскалённые лучи, разошлись от центра тела до корней волос и ногтей с убийственной силой, и Коннор физически услышал хруст собственного самообладания. Искусственно выстроенный мышечный заслон не просто расслабился — он раздробился. Режущая волна выгнула тело дугой, выбивая остатки кислорода из лёгких. Коннор не просто осел — грузно рухнул на кафель. Ударился коленями о пол, но острая боль в ногах ничего не значила в сравнении с другой. Реальность схлопнулась до размеров разрывающегося живота, горящего адским огнём. Больше не выходило имитировать силу. Коннор уткнулся лбом в холодную плитку, захлёбываясь беззвучным хрипом. Судорожно обхватил себя руками. Не чтобы согреть, а чтобы сдержать распад. Броня рассыпалась. Под ней не осталось ничего, кроме голого, измученного, одинокого человека, который слишком сильно нуждался в том, чтобы его начали спасать от самого себя.

***

Открыв глаза утром, Коннор не сразу вспомнил, какой сегодня день. Суббота. Но проснулся он в холодной шёлковой постели по своему идеальному расписанию: ровно в пять. Начало дня с первой же минуты сильно не понравилось. И не только потому, что он ненавидел выходные, так как не знал, чем ему заняться в свободное от работы и графиков время. Голова раскалывалась так, словно внутри проводили внеплановое заседание городского совета с использованием перфораторов. А после вчерашнего ещё и всё тело ощущалось избитым, словно он действительно пережил физическую драку, а не нервный срыв, который выжег всё, оставив после себя лишь противную горечь и ломоту. Коннор мысленно плюнул снова себе в рожу, представив помятое отражение в зеркале. И совершил непозволительное: отключился ещё на четыре часа. Ровно до завтрака дочери в выходные дни. В начале десятого он спустился в столовую, одетый в тёмно-синие джинсы, объёмный чёрный свитер с высоким горлом и строгую куртку. Хотелось даже в субботу нацепить на себя костюм как свою уютную броню. Но куда сильнее накатило желание закрыть тело максимальным количеством плотной ткани, спрятать себя от чужих глаз. Сегодня — в свой выходной — он нуждался в других доспехах, в которых станет незаметным и сольётся с толпой. Куртку оставил в прихожей на вешалке и направился в кухню. Оттуда пахло свежими тостами и ромашковым чаем. Адриана и Николь уже сидели за столом в столовой. Адриана не подняла ни головы, ни даже взгляда от своей чашки, когда он вошёл. Её профиль оставался абсолютно бесстрастным, но Коннор заметил, как едва уловимо напряглись её плечи и сжались челюсти. Он молча сел на своё место. Аппетита не было. В желудке всё ещё стоял тягучий, болезненный ком, который уже привычно питался не съеденной пищей, а чувством вины. Коннор налил себе стакан воды, стараясь, чтобы стекло не звякнуло о графин. Руки всё ещё предательски дрожали и ощущались бессильными. — Пап, а ты куда собрался? — Звонкий голос Николь разрезал напряжённую тишину. Она сидела с набитым ртом, болтая ногами. — Сегодня же выходной. — Мне нужно на объект, — ровно ответил он, глядя исключительно в свой стакан. — Проверить, как идёт закладка нового городского парка. Подрядчики отстают от графика. Конечно, ему нужно проверить объект. В субботу. Рано утром. Ладно, пусть уже и не рано — десятый час. Хорошо, пусть и не так уж и нужно. Кому он врёт вообще? Себе или дочери? Честный мэр Чикаго, называется. Сказал бы прямо: «Милая, мне надо сбежать. Вырваться из дома, где каждый метр пространства напоминает, как твой отец потерял контроль и предал твою маму. Спрятаться в работе, в чертежах, в приказах — там, где я всё ещё всесильный мэр, а не сломленный му…жик». Но он же не скажет это семилетнему ребёнку. И тридцативосьмилетней тёте семилетнего ребёнка тоже не скажет. А сам уже давно всё знает, ему и говорить не нужно, чтобы лишний раз нервные спазмы под ребром не провоцировать. Хотя… Наверное, его дочь и тем более её взрослая тётя также всё давным-давно сообразили. Да даже этот дурацкий стол неправильной геометрической формы блистал родственным дубовым пониманием… Николь перестала жевать. Внимательно посмотрела огромными проницательными глазами, и Коннор внутренне сжался. А вот и демонстрация этого самого понимания. Пока — наглядная, сейчас явно последует словесная. — А почему ты такой бледный? — вдруг спросила она, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Папа, тебе плохо, да? Коннор замер. Вода в стакане, который он держал, колыхнулась. — Со мной всё нормально, Николь, — сухо отрезал он, чувствуя, как по спине пополз неприятный холодок. — Нет, не нормально, — упрямо возразила дочь. — Точно! Я же вспомнила… Я проснулась среди ночи, потому что услышала какие-то странные звуки за стеной. В твоей ванной. — Она нахмурилась. — Папочка, ты плакал? У тебя опять живот так сильно болел? Слова прозвучали громче раската грома. Коннор почувствовал, как кровь мгновенно отливает от лица. Кожа покрылась холодной испариной. Стыд ударил под дых с такой силой, что к горлу подступила реальная тошнота. Одно дело — сломаться перед взрослой женщиной, которая и так видела его насквозь. Другое — знать, что дочка слышала жалкую агонию непутёвого папаши. Он не смел поднять глаза на Адриану. Не сомневался, что сейчас увидит на её лице брезгливую жалость или ненависть. Отец года просто… Опять ребёнка напугал. Его дыхание перехватило, внутренности свело болезненной судорогой паники. Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но голосовые связки отказали. — Николь. — Голос Адрианы прозвучал тихо, но с той самой твёрдой, заземляющей интонацией, которая мгновенно перетягивала всё внимание на себя. Коннор инстинктивно вскинул на неё глаза. Адриана смотрела не на него, а на ребёнка. Её лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии не виделось ни капли насмешки или холода. Только мягкая, защитная преграда. — Давай мы договоримся: когда мы едим, мы молчим, — ровно произнесла она, пододвигая к Николь тарелку с нарезанным яблоком. — Разговаривать с набитым ртом не только некультурно, но ещё и опасно для жизни. Можно подавиться. Николь послушно кивнула и опустила взгляд в тарелку, явно уловив всю серьёзность в тоне тёти. Почувствовал её и он. Адриана ни разу не посмотрела на него, но он понял всё. Она не злорадствовала. Просто, без лишних слов, закрыла своей спиной от детского любопытства. И от этого внезапного, незаслуженного милосердия внутри что-то мучительно сжалось. — Что бы тебе ни приснилось ночью, — вдруг добавила Адриана, — смотри, папа в полном порядке и даже готов ехать на работу в свой выходной. А вот это прозвучало как лёгкий укор. Он уезжает в субботу, а мог бы остаться с дочерью. Но и вправду становилось невыносимо находиться в своём же доме. Воздух казался слишком удушающим. План вызрел моментально. — Собирайся, — хрипло произнёс он, обращаясь к Николь. — Поедешь со мной на объект. Там уже оборудовали новые площадки. Сегодня он нуждался в дочери слишком сильно, но за стенами дома. Если Николь будет рядом, ему не придётся возвращаться в мрачные мысли, и он не останется один. Иногда пребывание в «компании» с самим собой приводило к очень печальным результатам. Как хорошо, что у него есть дочь… Повезло ли ей с отцом, вопрос сомнительный. Глаза Николь мгновенно загорелись восторгом. — Ура! В парк! — Она спрыгнула со стула, но тут же сделала серьёзное лицо. — Я так хочу поехать. Но у меня есть одно важное условие. Коннор приложил пальцы к вискам, чувствуя, как пульсируют вены. — Какое? — Вечером мы обязательно ужинаем дома. Все вместе, — твёрдо заявила Николь, переводя взгляд с него на Адриану. Мышцы челюсти напряглись. Ужинать дома. Снова сидеть за этим дурацким столом — нет, определённо нужно купить новый — и пытаться проглотить пищу под взглядом женщины, перед которой он вчера сгорал от боли и позора. — Николь, мы можем задержаться… — выцедил он стандартную отговорку. — Я отвезу тебя в «Gray House». — Нет! — Она топнула ногой. — Это очень-очень важно, папа. Нам задали ответственное домашнее задание на выходные. И я смогу его выполнить, только если мы будем вечером все вместе. Коннор посмотрел на Адриану, надеясь, что она вмешается и скажет, что у неё снова «планы». Но надежда остро кольнула ревностью в желудок, и он моментально списал в утиль вариант такой отмены совместного ужина. Однако и Адриана с непроницаемым лицом продолжала молча смотреть в чашку. Она предоставляла ему самому разбираться с дочерью. Вот спасибо. — Хорошо, — выдавил он из себя, чувствуя, как внутри всё снова стягивается в тугой узел. — Вечером мы все будем дома. Иди одевайся. Я буду ждать тебя в машине. Николь убежала наверх. Адриана встала из-за стола и принялась мыть посуду. А он делал вид, что смакует воду, и рассматривал её напряжённый затылок. Они оба вели себя как школьники, стыдившиеся друг друга после какого-то нелепого происшествия. Или как люди, между которыми повисли последствия скандала на куда более сложную тему, чем просто его тело, которое требовало еды, не справлялось с ней… и выставляло на посмешище перед женщиной, чей спасительный образ он хранил в самом закрытом уголке сердца. В этом-то и крылась причина неловкости сейчас. Двадцать лет назад, когда они были просто друзьями, стыд не имел такого острого, обжигающего лезвия. Тогда весь страх, вся потребность в безупречности сосредотачивались на Лиз. Он любил её до одури и так же сильно боялся, что вся эта неприглядная интимность — его вечно бунтующий, капризный организм — оттолкнёт её. На Лиз всегда засматривались десятки парней как на воплощение света и женственности, и Коннору казалось, что он должен соответствовать её сиянию и лёгкости, но не буквально же — с воздухом в животе. Он опасался приходить к ней на свидания больным, бледным и нелепым в своей беспомощности. Но теперь… почему теперь стыд перед Адрианой жёг сильнее, чем старые воспоминания о Лиз? Он судорожно искал оправдания. Адриана изучила особенности его «виртуозной» анатомии ещё до того, как о них узнала Лиз. Она видела, как его живот превращается из плоского в тугой, болезненный шар, она знала звук его боли и запах его страха. Казалось бы, перед ней-то чего разыгрывать спектакль? Адриана — единственная, кто точно знает, как помочь. Единственная, кто не фыркнет, не посмеётся и не оттолкнёт. Коннор вспомнил её вчерашний взгляд. В нём не улавливалось отвращения или насмешки. И даже жалости, которую он ненавидел больше всего на свете, он там не увидел. Только сопереживание. Глубокое, почти родственное. И вот оно пугало до дрожи в коленях. Он чувствовал, как внутри него возводится глухая стена отрицания, потому что слишком хорошо понимал природу своего страха. Когда-то давно именно Лиз подарила спасительное осознание, навсегда вписав его в подкорку: свой слишком чувствительный живот в любом виде и состоянии он может доверить только одной-единственной женщине на свете. Той, которую по-настоящему любит. Той, перед которой безопасно снять любую броню. Теперь логика выстраивалась просто. Если он сдастся сопереживанию Адрианы, если позволит приблизиться к главной слабости и подарить умиротворение, круг замкнётся. Доверить ей живот — значит автоматически, без права на апелляцию, расписаться перед самим собой в том, что она для него больше не просто «тётя Николь», а — любимая женщина. Осознать это здесь, в этом доме, за две недели до годовщины смерти Лиз означало признать катастрофу и совершить самое страшное предательство не в боли или во сне, а в кристально ясном сознании. Именно поэтому её близость в такие моменты стала невыносимой. Но также он оказался и заложником собственного непробиваемого упрямства. Признать сейчас, что он не в порядке — значило бы поднять белый флаг и дать ей понять, что она была абсолютно права с самой первой секунды. Прямо с порога, когда только приехала и просканировала его своим рентгеновским взглядом, заявив, что он болен и истощён. А он так гордо, так надменно всё отрицал! Смотрел на неё сверху вниз и уверял, что совершенно здоров. Капитулировать сейчас означало бы растоптать остатки недобитой мужской репутации. Поэтому он готов был пустить себе пулю в висок, лишь бы Адриана не видела, как он, мэр великого города, скрючился на кровати или — что ещё хуже — на полу ванной, проиграв битву собственному животу. И ему становилось до смерти стыдно предстать перед ней жалким, потому что он отчаянно хотел быть для неё сильным, красивым и неуязвимым. Он больше не тот нелепый сомневающийся студент, который не мог поверить, что самый прекрасный ангел в университете отдал ему своё сердце. Он — уверенный в себе, властный мужчина, и ему хотелось, чтобы Адриана смотрела на него не как на родственника в беде, а как на того, за кого можно спрятаться, как за стеной, и назвать надёжным любимым. Коннор в ужасе отшвырнул эту мысль, едва она коснулась сознания. И принялся, как скала, мысленно произносить любимые «аффирмации», словно вбивая гвозди в крышку гроба своих чувств: «Она — тётя Николь. Я — отец Николь. Между нами ничего нет и быть не может. А живот просто болит, нет там никакого переваривания чувств… Нервы, дурацкий рацион, срывы… Я просто устал. Это физиология. Обычная человеческая грязь и физиология. Больше ничего». Он вышел на крыльцо, на секунду остановился в тени, прижав руку к солнечному сплетению и тяжело опершись о перила. Он стоял так какое-то время, пытаясь собрать остатки своей сверхчеловеческой выдержки, прежде чем сесть за руль и снова стать тем, кем он должен быть. Ни хера это не просто болит и ни хера это не физиология. Вообще всё уже ни хера не просто. Он сжал зубы и мышцы, пытаясь подавить не только новый спазм в животе, но и отчётливое, предательское осознание: он так отчаянно пытался не казаться ей жалким, потому что впервые за много лет ему стало до смерти важно, как именно он отражается в её глазах. Но в попытке воссоздать там идеальное отражение, он падал всё ниже, прямо в персональный ад.

***

День прошёл неплохо, во многом благодаря Николь. Подрядчики, косясь на дочь мэра, разговаривали учтиво и даже удивлённо улыбнулись, когда Николь спросила про марку бетона. Не по возрасту умная и дотошная дочь своего отца… После переговоров и славной прогулки вдвоём по аллеям нового парка Коннор повёл Николь на обед в пиццерию. Сам под её пристальным взглядом съел пару кусков пиццы, когда дочь с озабоченным лицом поставила чёткое условие: или голодный папочка кушает сам, или она его накормит прямо на глазах удивлённых посетителей. Не по возрасту упрямая и невыносимая дочь своего отца… Характером она ни разу не в маму получилась. Коннор потёр лоб, когда в голову прилетела совершенно дурацкая мысль: Николь — гремучая смесь его самых твёрдых черт и острых качеств тёти. Лиз мягко давила и настаивала, а Адриана ставила условия и давала выбор, но выбора там как раз не ощущалось. Николь делала так же. А ей всего семь. Что же будет дальше? Но как бы Коннор ни оттягивал момент возвращения домой, вечер настал по расписанию. Вернувшись в особняк, Николь сразу же убежала на кухню рассказывать Адриане о приключениях дня. Коннор закрылся в кабинете, попытался поработать с бумагами. Получилось плохо. Психанул. Когда глянул на часы, понял: самое время идти на ужин. Как на казнь. Адриана и Николь, как и утром, опять ждали его появления, сидя на своих уже привычных местах. И когда он переступил порог столовой, натурально открыл рот и обалдел. Не в геометрической форме идиотского стола, но в геометрической прогрессии так точно… Блюда выглядели как подлая насмешка над хищной натурой. Никакого жареного картофеля. Никакого острого соуса. Никакой говядины. Даже запечённой рыбы или рагу нигде не наблюдалось. Перед Коннором стояли тарелки, полные унылой тоски. Настоящей диетической тоски, не как в «Gray House» — c выверенными белками, жирами и углеводами. Коннор моргнул два раза. Ужин перед глазами чудесным образом не изменился и не превратился в стейк. Паровая индейка, нарезанная идеальными, сухими кубиками. Пюре из овощей, взбитое до состояния облака. И ярко-зелёные соцветия брокколи отдельно на блюдце. Идеальное меню для язвенника в период тяжёлого обострения. Или для младенца. Коннор плюхнулся на стул. Поднял вилку, скептически подцепил кусок индейки и посмотрел на Адриану, которая накладывала Николь пюре. Натянул маску высшей степени кислого, высокомерного неодобрения. — И что это? — спросил он, и в голосе звякнул металл. — Мы открываем филиал санатория? Или дегустируем диетическое меню? — Это лёгкий ужин, Коннор. — Адриана даже не подняла глаз. — Белок и клетчатка. Легко усваивается. — Я не просил «легко усваиваться», — процедил он, отправляя индейку в рот. Скривился. М-да. Абсолютно сухое мясо. Пресное. Вообще ни соли, ни перца. Словно картон, вымоченный в воде. — Так ты вообще ничего не просил. Забыл? — парировала Адриана. — Просила Николь… — Она многозначительно посмотрела на него. Так, чтоб он наверняка понял. Они ужинают за одним столом только ради ребёнка. Взгляд прошивал явным: «Так что жуй брокколи, Дойл, и не выпендривайся». — Николь жаловалась на тяжесть после пиццерии. Я решила, что ей нужно разгрузить пищеварение. А готовить два разных меню у меня нет никакого желания. Так что мы все сегодня на диете. Николь, сидевшая с полным ртом пюре, выпучила глаза. — Я не жаловалась, я просто много съела! — возмутилась она, проглотив. — Тётя, ты же сказала, что у папы… Адриана метнула на неё выразительный взгляд, и Николь осеклась на полуслове. Коннор сжал в руке вилку с такой силой, что будь это не серебро, хлипкий металл не выдержал бы давления и погнулся. — Что у папы… что? — Коннор медленно перевёл взгляд с дочери на Адриану. — Что у папы нарастает темп предвыборной гонки и объём работы, — быстро отчеканила Адриана. — И ему нужно остаться лёгким, сухим и острым, как канцелярский нож. Коннор зло хмыкнул. Он знал. Прекрасно понимал, что этот гастрономический траур устроен исключительно ради него. Во имя избавления от тяжести вчерашней слабости на диване. Адриана превратила ужин в медицинскую процедуру, замаскированную под семейную идиллию. Она пыталась спасти его живот от боли, подсунув стерильную гадость. Заботилась о нём. Снова. Какая… милость, хоть и жалость, от которой челюсти сводило. Но он вдруг не захотел оскорблённо переворачивать тарелку с ужином и устраивать скандал, как мог бы… Он просто жевал безвкусную птицу, совершенно отвратительную на вкус. Но ещё более отвратительным казалось чувство благодарности, которое начало подниматься внутри, смешиваясь с раздражением. — Очень… предусмотрительно, — ядовито заметил он. — Но мой желудок способен переварить гвозди, Адриана. Мне не нужны перетёртые овощи. — Ешь, папа, — с важным видом вмешалась Николь. — Это чтобы ты не стал толстым, как мистер Торн! Коннор едва не поперхнулся. Адриана спрятала улыбку в салфетке. — Вот спасибо, доченька! — процедил он. И продолжил есть. Механически. С видом мученика, которого заставляют глотать опилки. Но с каждым куском индейки он понимал: даже если бы Адриана подала ему манну небесную, живот всё равно бы болел. Потому что ныла не слизистая. Внутри скручивался узел из невысказанных слов. Разрастался страх перед женщиной, которая сидела напротив и знала физиологию его боли лучше, чем он сам. Внутри болело желание подойти к ней, схватить за плечи и встряхнуть… или поцеловать — он сам не знал, чего хотел больше. Адриана лечила следствие. Она пыталась успокоить расстройство индейкой. Дура. Она не понимала, что его болезнь — она сама. И от этого не существовало исцеления, а диета и воздержание приводили к сильному обострению. Да он и сам придурок ещё тот. Вместо того, чтобы перестать жрать, он продолжал поглощать её заботу, её любовь в граммах этой ненавистной индейки… Даже если блюдо выглядело как насмешка, как издевательство. Плевать. Он больше не хотел вести войну, скандалить и выяснять отношения, но и окончательно капитулировать себе позволить не мог. Или… уже позволил? — Вкусно? — невинно спросила Адриана, когда его тарелка опустела наполовину. Коннор посмотрел на неё своим фирменным тяжёлым, мрачным взглядом. И вдруг уловил в её глазах вызов, который никак не ожидал сейчас увидеть. Адриана смотрела прямо, не моргая. Зелёно-карие радужки сверкали призывом: «Ну давай, хищник, устрой мне сцену». Губы сжались в надменную линию. Коннор моргнул. Понял, что ничего не понял. Почему она так смотрит? Чего хочет? Скандала? — Восхитительно, — буркнул он. — Как в лучшем госпитале города. Спасибо за заботу… сестра. Он всё-таки отодвинул тарелку, так и не доев. Выяснения отношений в личное расписание сегодня точно не входили. Встал из-за стола с ощущением: если останется здесь ещё на минуту, его вывернет наизнанку не от еды, а от коктейля внезапно накатившей волны злости, нежности и будоражащей страсти. Скоро годовщина смерти Лиз. Так какого чёрта настолько развозит? Николь отложила вилку и с удивлением посмотрела на него. — Эй, пап, а ты куда? — Её голосок прозвенел, как колокольчик. — Ты вообще помнишь про домашнее задание? В школе сказали к понедельнику нарисовать свою семью и дом. И рисовать должны все члены семьи одновременно на одном большом листе. Вот так! Коннор напрягся. Школьные задания — его территория. Он всегда помогал, всегда всё контролировал. Но такая домашняя работа внезапно слишком сильно напрягла. — Хорошо, — кивнул он. — Завтра воскресенье. Я выделю время. Мы с тобой… — Нет, надо сегодня! И не только ты и я, — перебила Николь, сияя энтузиазмом. — Там надо всем вместе! Так, я придумала, слушайте! Ты рисуешь с одного края, я — по центру… — она сделала паузу, чтобы набрать воздуха, и указала пальчиком, перепачканным в пюре, на Адриану. — …а тётя Адриана — с другого края листа! Мы же одна семья! Реакция, которая вырвалась у него против воли, прозвучала как сбой в гидравлической системе. Воздух, который он вдохнул, застрял где-то на полпути к лёгким, столкнувшись с комом в горле. Коннор закашлялся. Резко. Болезненно. Схватился за салфетку и прижал её к губам, словно пытаясь остановить поток слов дочери. С другой стороны стола донёсся точно такой же звук. Адриана, которая в этот момент делала глоток воды, поперхнулась. Стакан звякнул, ударившись о столешницу. Вода расплескалась на скатерть тёмным пятном. Они оба уставились на ребёнка. И Коннор был уверен: в его глазах сейчас восклицательными знаками выбивался тот же панический вопрос, который пульсировал во взгляде Адрианы: «Что ты сказала?» Николь смотрела то на него, то на тётю, искренне не понимая причины внезапного коллективного удушья. Она пожала плечами, мол, всё же убийственно логично. — Ну так мы же семья, вы чего? — спросила она, наклонив голову набок. Слово упало между ними, как граната с выдернутой чекой. Семья. Священное слово для него. И давно мёртвое. Семья — это он, Лиз и Николь. Всё! Закрытый клуб, в который больше не продают билеты. Крепость, ворота которой заварены горем три года назад. Желудок, который только начал успокаиваться от насильственной заботы, отреагировал мгновенно. Спазм скрутил так, что в глазах потемнело. Резанула не просто боль. Кольнул протест прошлого против настоящего. Одно из двух: организм или физически отторгал новую реальность, где место Лиз за столом, в его доме и на одном большом листе занимала её сестра-близнец, или… слишком сильно обрадовался, что дочь выписала дозволение назвать другую женщину семьёй. Он глянул на Адриану. Она всё ещё пыталась отдышаться, прижимая руку к груди. Её лицо залила пунцовая краска. Она не смотрела на него, только в свою тарелку с таким ужасом, словно брокколи вдруг ожила и заговорила. — Николь… — начал он хрипло, вытирая губы и чувствуя, как внутри всё дрожит. — Тётя Адриана… она… — Она живёт с нами, — твёрдо отрезала дочь. — Она кормит нас. Она делает мне косички. И мы вместе будем рисовать. Учительница сказала: «Все, кто живёт в твоём доме и любит тебя — это твоя семья». И я хочу, чтобы тётя Адриана осталась с нами… Шах и мат. Коннор почувствовал, как броня вдовца трещит по швам от правды, которую озвучил семилетний ребёнок. Он жил с этой женщиной под одной крышей. Она знала почти обо всех его слабостях. Она видела его пьяным от боли. Она кормила, когда он голодал. Она спасала его задницу от краха. Адриана — семья. Уже давно. Она стала её частью ещё двадцать лет назад, но сейчас её статус изменился. И они оба ясно осознали это… и испугались. Ведь ребёнок захотел, чтобы тётя осталась с ними здесь, в этом доме… Вдруг стало так страшно, что боль в животе стала спасительной. За неё можно было трусливо спрятаться. — Я… — Коннор резко отпрянул назад, опрокинув стул. Грохот заставил обеих вздрогнуть. — Мне нужно… мне нужно срочно выйти. Он не стал объяснять. Он схватился за живот, уже не скрываясь, и вылетел из столовой, оставляя за спиной перепуганную женщину, ошарашенную дочь и слово «семья», которое теперь висело в воздухе, требуя, чтобы его приняли. Или уничтожили. Тишина за спиной продлилась ровно секунду. А потом раздался звук, страшнее любого политического скандала, воя сирен и даже того скрежета, с которым опускали гроб Лиз. Плач его малышки. Не капризное хныканье. Не требовательный визг. Горький, надрывный, захлёбывающийся плач маленького человека, чей мир только что отвергли. Коннор успел дойти до холла, сжимая в кулаке вязку свитера на животе. Замер. Звук вонзился в спину, как гарпун, и провернулся там, разрывая сердце. Спазм, физическая боль, паника перед словом «семья» — всё это мгновенно стало вторичным. Ничтожным. Он услышал, как упал ещё один стул — наверное, Адриана бросилась к Николь. Прозвучал тихий, быстрый шёпот: — Тише, милая, тише… Папа просто… у папы живот заболел. Наверное, я всё-таки что-то сегодня не то приготовила, раз ему плохо стало. — В её голосе слышалось волнение. — Он не хотел… — Он не хо-о-очет! — выла Николь, и в этом вое ощущалось безграничное детское отчаяние. — Он не хочет с нами рисовать! Он не любит нас вме-е-есте! Коннор закрыл глаза. Прислонился лбом к прохладной стене, тяжело дыша. Чудовище. Вот теперь он действительно был им. Не когда уничтожал Торна. Не когда орал на Адриану. А сейчас. Когда заставил дочь думать, что её желание жить и быть любимой в семье, где может быть не только две фигуры, вызывает у отца тошноту. Он сделал глубокий, судорожный вдох. Загнал боль в животе куда-то в пятки. Зацементировал лицо. И развернулся. Вошёл в столовую не как мэр и даже не как отец, а как провинившийся солдат. Печальная картина врезала по сердцу и животу. Николь висела на Адриане, уткнувшись лицом в её волосы. Адриана стояла на коленях рядом с опрокинутым стулом, обнимая девочку обеими руками, и гладила её по вздрагивающей спине. Адриана не плакала, но в глазах, устремлённых на него, плескалась такая немая мольба, что стало физически больнее. «Сделай что-нибудь, — кричал взгляд. — Не ломай её. Пожалуйста». Коннор остановился в дверях. Плечи опустились, позвоночник согнулся от тяжести и давления ситуации. — Никки, малыш… — позвал он. Голос прозвучал совсем хрипло, словно хозяин наглотался битого стекла. Плач на секунду затих, сменившись судорожным всхлипом. Николь не повернулась. Она только сильнее вжалась в Адриану, ища защиты у той, кто не убегал. Движение дочери — от него к ней — резануло больнее ножа. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Медленно, преодолевая сопротивление воздуха, пропитанного горем. — Мы нарисуем, Никки, — произнёс он твёрдо. Николь замерла. Адриана подняла голову, глядя на него с недоверием. — Мы нарисуем всё, что ты захочешь, — повторил он, опускаясь на корточки перед дочерью, и проигнорировал протестующий стон в животе. — Огромный дом. И сад. И собаку. И… нас. Николь медленно повернула к нему заплаканное лицо. Нос распух, губы дрожали. — У нас же нет собаки, — всхлипнула она. — Будет, — уверенно кивнул он. — Ты ведь давно хотела. Думаю, самое время. Тётя Адриана очень хороший ветеринар, она поможет тебе выбрать самую лучшую и добрую породу. — Коннор вскинул взгляд на замершую с открытым ртом Адриану. — Правда? — Глаза Николь загорелись огнём, который он так обожал. Но пока в нём горело слишком много топлива из слёз. — Я думал… сделать тебе подарок на Рождество, — честно сознался он. — Но если хочешь, можем завести тебе нового друга раньше. — Я хочу… чтобы мы нарисовали сегодня дом, собаку, тебя, меня и тётю, — сказала она твёрдым шёпотом, будто бы проверяя его на прочность. Коннор снова посмотрел на Адриану. Она находилась так близко. Он видел каждую ресничку. Видел страх в её глазах — страх, что он сейчас снова всё испортит, сорвётся, закричит. Но он увидел и другое. Перед ним была женщина, которая любила его дочь так же сильно, как он сам. Женщина, которая стала клеем для осколков их разбитой жизни. Он сглотнул вязкий ком. — Как скажешь, маленькая госпожа мэр, — выдавил он, глядя Адриане прямо в глаза. — Ты обещаешь? — Николь шмыгнула носом. — Ты не убежишь? — Я не убегу. — Коннор протянул руку и стер слезу с её щеки. — Прости, малыш. Я не хотел. У меня это… живот взбунтовался резко. Он иногда ведёт себя хуже и куда более непредсказуемо, чем ты, когда не хочешь спать. Николь слабо, неуверенно улыбнулась. Она отошла от Адрианы и повисла на его шее. — Глупый живот, — всхлипнула и поцеловала в висок. — Согласен, — кивнул Коннор, чувствуя, как снова скручивает спазм, но теперь не болью отторжения, а смирением. — Очень глупый и непослушный…

***

Топот маленьких ног затих на втором этаже, и в столовой повисла напряжённая тишина. Николь умчалась готовить пространство детской для рисования. Коннор остался стоять посреди столовой, чувствуя себя голым, несмотря на плотную одежду. Он только что обнажил перед двумя женщинами нечто большее, чем просто нервы, — свой страх. И тоже страшно хотел умотать куда угодно, чтобы не оставаться сейчас с Адрианой наедине, но почему-то не спешил выйти. Он привычным успокаивающим движением, означающим для него «Я полностью контролирую ситуацию, даже если руки дрожат», поправил рукава свитера, как манжеты рубашки. За спиной стояла Адриана. Она не убирала посуду. Просто стояла и — он чувствовал затылком — смотрела ему в спину. Явно хотела прожечь взглядом насквозь. — Ну, и чем помочь твоему глупому животу? — тихо спросила она. В её голосе не вибрировало никакой иронии. Только простая, человеческая готовность принести грелку, таблетку или просто стакан воды. Но Коннор дёрнулся, словно Адриана предложила яд. С него сегодня достаточно демонстрации слабостей и совершения уступок. — Ты что, поверила? — Он фыркнул, и звук вышел слишком резким и фальшивым. — Что он болит? Он махнул рукой, стараясь выглядеть небрежно, хотя каждое движение отдавалось спазмом под рёбрами. — Я в порядке, Адриана. Здоров, как бык. Я просто… сказал это Николь, чтобы объяснить, почему я… вышел. — Ты вышел, согнувшись пополам, — заметила она. — Я просто… — Коннор запнулся. Он искал слова и любую убеждающую ложь, в которую она могла бы поверить. «У меня зазвонил телефон». «Я вспомнил, что не подписал важный документ». «Меня укачало». Зачем-то развернулся и посмотрел Адриане в глаза. Все связные слова рассыпались в пыль под её прямым взглядом. — Я просто… — повторил он беспомощно и положил ладонь на солнечное сплетение. — Твоя паровая индейка оказалась настолько «лёгкой», что мой центр гравитации сместился, меня повело… Как жалко. Как глупо. Как сильно захотелось врезать себе по морде за сказанную тупость. Но ему этого «красноречия» показалось мало… — А ещё мне брокколи твоя осточертела, не мог больше смотреть на неё. Сказал и окончательно размазал. Себя. Теперь оставалось провалиться в подвал дома, но он продолжил гордо стоять, приподняв подбородок. Адриана глядела на него ещё секунду, как на самую экзотическую зверушку в зоопарке, а потом покачала головой и выразительно поцокала языком. — Ц-ц-ц. Врёшь и не краснеешь. Коннор, вот и кого ты пытаешься надурить? — Она прищурилась, «сканеры» полыхнули пониманием чёткого диагноза. — У тебя болит желудок. — Отстань, — огрызнулся он, — я говорил, Лиз вылечила его. — Да, я слышала это уже много раз. — Адриана закатила глаза и покачала головой. — Но у меня для тебя плохие новости. Нельзя вылечить здоровый, но «нервный» желудочно-кишечный тракт, который остро реагирует на переживания и стрессы. Дома Лиз создавала тебе идеальные условия жизни. Готовила еду, тоже строго выверенную и полезную. Не как экземпляры твоего полезного рациона в ресторане, а то, что наполняет и тело, и душу. Устраивала тебе массажи, приятные разговоры и прогулки. — Она многозначительно посмотрела, давая понять: она знает много. Кажется, слишком много. — А теперь… ты питаешься нервами чаще, чем едой. Но упрямо пытаешься всем и себе внушить, что всё прекрасно. Однако твой аутотренинг плохо работает. Верно, господин мэр? — Я в порядке, — не моргая, уверенно проговорил он. — У меня только один вопрос. — Она наклонила голову к плечу и свела брови на переносице. — В какой момент я перешла из категории личного врача в категорию персонального врага? Ты прибегал ко мне за мятным чаем и таблетками. А теперь даже в очевидном не хочешь мне сознаваться. Почему? В какой момент я стала настолько чужой? Точно дура. Глаза — рентген, но она не может провести ту самую параллель. А ведь щупает ниточки правильно. С «прибегал», правда, преувеличивает. Скорее, приходил пару раз. Ну может, почти с ноги открывал дверь, но только из-за того, что экстренно искал помощи перед важными событиями. Пил у неё чай, глотал таблетки, слушал советы. А теперь… Теперь она — как Лиз, но сбегать за помощью не к кому. Разве что к Виктору, да пошёл он к чёрту. — Я в порядке, — повторил он снова, как заведённый болванчик, и осёкся. А что ей ещё сказать? «Адриана, ты больше не друг, но ты — не враг и не чужая. Ты слишком близкая, слишком…» Нет, хватит! Уже всё «слишком». Надо как-то заканчивать эту разговорную пытку и идти рисовать семью, чтоб учительнице Николь плохо спалось сегодня! Адриана, видимо, поняв бесперспективность разговора c «автоответчиком» мэра, оттолкнулась от стола и подошла к нему вплотную. Будто бы стряхивая пыль, провела пальцем по правой стороне груди хозяйским и почти супружеским жестом, затем слегка похлопала ладонью по тому же месту. И, глядя прямо в переносицу, сказала: — Если ты в порядке, тогда никаких отговорок. Твой электорат ждёт наверху с карандашами. — Она развернулась и пошла к выходу, бросив через плечо: — Пошли рисовать, господин мэр. И постарайся не порвать бумагу своим железным характером.

***

Вечер вполне мог бы войти в историю как «Великое художественное фиаско мэра». Огромный лист ватмана Николь расстелила прямо на ковре. Коннору пришлось сесть на пол, скрестив длинные ноги, что для болящего живота стало настоящим испытанием. Но он сел. С кряхтением, морщась, но сел. В руке, привыкшей подписывать многомиллионные контракты и смертные приговоры карьерам оппонентов, оказались цветные маркеры. Коннор пыхтел. Высунул кончик языка от усердия, чего не делал лет с шести. На лбу выступала испарина, которую он смахивал раз за разом, боясь, что пот капнет на ватман и смажет рисунок. Попытки нарисовать дом не увенчались успехом. В голове виделся величественный особняк с колоннами и идеальным газоном. На бумаге выходило нечто похожее на покосившийся сарай, переживший землетрясение, рядом с которым взорвалась зелёная клякса. Предположительно, дуб. Подумал и нахмурился. А зачем он дуб нарисовал? Вспомнил слова Адрианы про его родство с могучим деревом. Вот только такого «родственника» не хватало ещё на рисунке семьи. Ладно, пусть будет тотемным деревом или семейным оберегом. Адриана любит подобную чушь: она вся в минералах, травах и каких-то символах. Ведьма. Его Ведьма… — Пап! Это что? Это гараж упал? Или это… дом? Папа, это наш дом? — Николь залилась звонким, безудержным хохотом, тыча пальцем в его художество. Сама она уже нарисовала весьма симпатичных человечков, державшихся за руки. Коннор ненавидел, когда над ним смеялись. Насмешка означала потерю авторитета, смех ранил, как оружие врага. В ответ приходилось либо выстраивать ледяную защиту, либо устраивать яростную атаку. Но сейчас, глядя на дочь, которая каталась по ковру от смеха, держась за животик, он почувствовал, как губы растягиваются в кривой, неуверенной улыбке. — Это авангард, Николь, — заявил он с притворным достоинством. — Ты просто не понимаешь в высоком искусстве. Это… концептуальное видение дома. — Да это каляки-маляки! — вынесла вердикт дочь, и Коннор, вместо того чтобы обидеться, фыркнул. — Ладно. Возможно. Немного каляки. Он перевёл взгляд на противоположный край листа. Адриана молчала всё это время. Она сидела, поджав ноги, склонившись над бумагой так низко, что волосы завесой скрывали её лицо. Коннор присмотрелся. И улыбка медленно погасла, сменившись чем-то похожим на благоговение. В её углу расцветал сад. Не просто цветочки из палочек и кружочков. Настоящий, живой сад. Адриана рисовала карандашами и фломастерами, но у неё выходили объёмные пионы, тени под кустами роз, солнечные блики на листьях. Её штрихи были уверенными, лёгкими, летящими. Она не пыхтела, как он, а буквально дышала рисунком и наполняла изображение своей душой. В центре её композиции оказались качели. Те самые, на которых любила сидеть Лиз. Так красиво. До боли, до щемящей тоски красиво… и живо. Коннор замер с занесённым маркером. И вдруг осознал, насколько груб и неуклюж по сравнению с ней. Он — пробивной таран, бетонная стена. А она — акварель, музыка, живое дыхание. Иногда тоже, конечно, таран, но такой гибкий и чувственный. Адриана подняла голову, откинув волосы назад. На её щеке темнел след от грифеля — полоска, которая делала её похожей на индейца или хулиганку. — Что? — спросила она тихо, заметив, как он рассматривает её рисунок. — Слишком… слащаво, да? Коннор непонимающе моргнул и хотел сказать: «Ты что, это же шедевр» или: «У тебя талант, который ты прячешь за готовкой… Хотя и это ведь тоже талант, который мне куда больше нравится». Но слова застряли в горле. И хорошо. Лучше озвучить меньше личного, больше абстрактного. Можно подумать, ей интересно вообще, что ему нравится. — Нет, — хрипло ответил он, опуская взгляд на свой уродливый домик. — Это… очень похоже на правду. И правда была в том, что Адриана создавала живую красоту. А он умел только строить кривые стены и чертить каракули. — Научишь меня рисовать собаку? — вдруг спросил он, чувствуя себя полным идиотом. — А то моя как-то больше похожа на табуретку с хвостом. Адриана улыбнулась без тени насмешки. — Подвинься, Пикассо, — по-доброму проворчала она, переползая на коленях ближе к его углу, и со знанием мастера продолжила: — Гляди, сначала рисуешь овал… И когда её рука накрыла его руку, направляя маркер, дыхание запёрло, а живот скрутило от волнения. Коннор снова показался себе жалким: сидит на полу, желудок опять в узле, женщина учит рисовать пса… Видели бы его сотрудники мэрии сейчас — железный мэр берёт мастер-класс по рисованию у ветеринара. Да ещё так, будто всю жизнь о нём мечтал… Потому что вдруг повеяло чем-то забытым и тёплым, не унизительным и не болезненным… По-настоящему семейным и поддерживающим, когда полностью принимают и со скверным характером, и с глупым животом, и вообще со всеми каляками-маляками в биографии. Коннор незаметно вздохнул. Идеальный момент для осознания того, что творилось внутри: как бы он ни противился чувствам, в глубине души уже захотел, чтобы изображённая семья однажды превратилась из рисованной в настоящую. С собакой, живыми цветами… и Адрианой, державшей не только Николь за руку, но и его. Однажды… Но сейчас, когда до годовщины осталось всего две недели, — точно не время для признаний. Даже себе.