Карты правду говорят

      Ты сидишь, ссутулившись и положив гудящую голову на рабочий стол. В последнее время активность странников снизилась, и в целом оно и к лучшему, конечно — после похорон и поездки в Арктику ты думаешь о чем угодно, но только не о работе. С другой стороны, работа прекрасно помогает отвлечься от клубка эмоций, застрявшего в груди и горле, каши в голове и жжения в глазах. Быть лицом к лицу со смертью; постоянно ходить по грани вместо того, чтобы бесконечно крутить в голове одни и те же сцены и плакать; дрожать от адреналина, а не от горя и ужаса. Думать и действовать — это гораздо проще, чем говорить и чувствовать. А еще… рисковать жизнью, оказывается, весело и приятно. Теперь ты лучше понимаешь Калеба — и от этого как будто немного легче дышать. Не очень здоровое поведение, но как есть.       Признавать это и обращаться за помощью ты, конечно, не собираешься. Хотя кое-кому твоих слов и не нужно. Кое-кто прекрасно все видит и понимает, благо, картинка нездоровых отношений с работой всегда перед глазами — в зеркале. Но его взгляд немного меняется после каждой миссии, когда ты снова оказываешься в больнице, и бодро заявляешь, что все в порядке, при этом активно истекая кровью. Он не дурак, а ты не дура, но вы старательно делаете вид, что это не так, и играете в строгого доктора и неловкую пациентку, как будто никто ничего не понимает. В других ролях вы и правда ничего понимаете, но вот этот твой диагноз совершенно очевиден всем, у кого есть глаза.       А пока, просиживая часами в штабе Ассоциации Охотников — что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой — ты умираешь либо от собственных навязчивых мыслей, либо от скуки. И, что совсем не помогает, не можешь укрыться от хитрого взгляда Тары. Пока вы с доктором Зейном активно играете в недогадливость, Тара уже все отлично понимает, но в этом ты тоже признаваться не собираешься — даже себе. Зато ты прекрасно знаешь, что она желает только самого лучшего, и активно старается помочь — за это ты очень ей благодарна.       — Так… может, все-таки пойдешь с нами сегодня? Или Зейн опять забирает тебя на все выходные? — Тара приседает у стола, чтобы оказаться на уровне твоих глаз. Каждый раз, когда разговор заходит о Зейне, она хитро улыбается и щурится, как кошка на солнце. Сдерживая улыбку, ты добавляешь мысль о том, как ее обожаешь, в список того, в чем пока не планируешь признаваться.       — Тебя послушать, так это часто случается, — ты показушно ворчишь, закатывая глаза, и медленно выпрямляешься на стуле. — И нет, не угадала: я иду с вами. Как я могу пропустить хотпот? — ради драматического эффекта ты хлопаешь ресницами и поджимаешь губы, но Тару такими фокусами уже не проведешь.       — Ага… значит, он заедет за тобой после? — она довольно улыбается, и подыгрывает твоему представлению, театрально вздыхая и хлопая ресницами в ответ. — У тебя такой заботливый парень, даже немного завидую.       — Он не мой парень, — автоматически исправляешь ее ты и отводишь глаза. И почему все так уверены, что между вами что-то есть? — Мы просто друзья детства, я же рассказывала.       — Ну-ну, — Тара обводит глазами полупустой офис и, наклонившись к твоему уху, шепотом спрашивает, — и как, хорошо твой друг детства целуется?       Ты не падаешь со стула, но очень к этому близка.       — А это тут при чем? — фыркаешь ты, чувствуя, как к щекам приливает предательское тепло. Понимание, что твоя реакция сказала Таре все, что ей стоило знать, и довольно много всего лишнего, приходит с запозданием.       — О-о, так значит, вы все-таки целовались! — Тара восторженно улыбается, и ты понимаешь, что теперь она точно не оставит эту тему.       — Ну и что, если так? — ты закатываешь глаза и пытаешься убрать с лица непослушную челку. Глядя на то, как ты заправляешь волосы за ухо, Тара хихикает. Внезапно ты понимаешь, как это выглядит в контексте этого диалога, и безуспешно пытаешься исправить впечатление. — Вообще-то, девушки все время целуются, когда пьют. Вспомни…       — Это другое! — категорично восклицает Тара и назидательно вскидывает указательный палец. — Боже, ты просто безнадежна. Признай уже, что он тебе нравится.       Она давно перестала шептать, и ее последнее восклицание будит дремавшего за соседним столом Ксавьера.       — Кто нравится? — он, все еще сонно моргая, вклинивается в разговор.       — Никто, — спешишь отмахнуться ты. К счастью, в этот момент часы всех троих одновременно загораются красным, хором сообщая о нападении странников. Ты мысленно благодаришь вселенную, что вызов пришел именно сейчас, и продолжать этот разговор пока не придется. — Поехали, S-класс на Лазурной площади. Пора немного размяться.

***

      К сожалению, вечером, когда вы с коллегами собираетесь в забегаловке возле офиса, разговор снова заходит о Зейне, хоть и немного в другом ключе. Вас сегодня здорово потрепало, а тебе снова досталось чуть больше, чем остальным. Дженне, в отличие от тебя, прекрасно заметна некоторая закономерность последних недель.       — Не забудь проконсультироваться со своим врачом, — напоминает она в третий или четвертый раз за вечер. Она искренне о тебе беспокоится, и, кажется, Дженна единственная за этим столом, кто думает, что он тебе просто доктор. «Либо хорошо притворяется», мелькает у тебя в голове, но ты привычно игнорируешь неудобную мысль. — Ты вдохнула столько этой пыли…       — Она сегодня же все сделает, — вклинивается Тара в попытке спасти тебя от очередного нравоучения. И, склонившись к твоему уху, шепчет с легким смешком, — уверена, он тебя осмотрит очень тщательно.       — Тара! — бессильно шипишь ты, после чего с неловкой улыбкой киваешь коллегам, а затем хватаешь подругу за руку и утаскиваешь в сторону. — Я же говорила, между мной и Зейном ничего нет! Мы друзья и точка!       — Ага, у вас с твоим другом дружеская дружба. — Она проникновенно смотрит тебе в глаза, и ты немного успокаиваешься, смелеешь, и готовишься подтвердить, но она продолжает. — Но почему ты так реагируешь? — от игривости на лице Тары не остается и следа — только искреннее беспокойство за тебя. От твоей смелости, как и от решимости, тоже не остается примерно ничего, и несколько секунд вы молча смотрите друг на друга.       Ты открываешь рот, чтобы ответить, но спустя мгновение закрываешь его снова, не издав ни звука. Ты… не знаешь. Или старательно делаешь вид.       В ответ на твою тупую растерянность, в глазах Тары снова загорается озорство.       — Может, карты знают? — заговорщически шепчет она и прежде, чем ты успеваешь внятно отреагировать, утягивает тебя в соседний зал, подальше от ушей и взглядов ваших коллег. Они к этому моменту уже заняты другими разговорами, но в любом диалоге, касающемся Зейна, наличие свидетелей тебя нервирует — и Тара это понимает даже лучше, чем ты сама.       Пока вы болтаете, хихикаете, рассматривая новую колоду Тары, спорите (Тара выигрывает) и в целом прекрасно проводите время, ваши коллеги расходятся по домам. Попрощавшись со всеми, вы продолжаете баловаться с судьбой и ее трактованием, но уже в компании пары коктейлей и нескольких шотов текилы. Контакт со вселенной так ощущается гораздо непосредственнее, а вот со своими чувствами ты, наоборот, как будто на расстоянии вытянутой руки. Вы с ними приятные знакомые, друзья детства, иногда видитесь, но не сказать, что близки.       — Та-ак, — тянет Тара на манер таролога из тиктока, — нам нужны три карты. Что ты думаешь о нем, что он думает о тебе, и что будет, если не думать, а действовать.       Ты закатываешь глаза, выразительно вздыхаешь, скрещиваешь руки на груди, но останавливать подругу даже не пытаешься. Проще позволить Таре наиграться в предсказательницу, думаешь ты — и привычно заглушаешь тревогу и смутную надежду хоть на какую-то ясность и хорошие новости текилой. Нет защиты от уязвимости и горя удобнее и эффективнее, чем скептицизм, диссоциация и алкоголь.       Тара мешает колоду, предлагает тебе сдвинуть часть карт, и выкладывает три верхние. Серебристый узор на темной рубашке карт слегка плывет перед глазами, и ты, наконец, смелеешь. Словно почувствовав это, Тара переворачивает первую карту и демонстрирует тебе пятерку кубков. Она вся практически светится от любопытства и нетерпения, заглядывая в толковник, и зачитывая основное значение — смятение чувств, эмоциональный кризис.       — Звучит как тост, — ухмыляешься ты и просишь официантку сразу принести еще шотов, пока Тара закатывает глаза и пытается объяснить что-то про “ужасную запутанность в собственных желаниях и страхах”, “глубокие шрамы от прошлых недомолвок”, “препятствия в новых отношениях” и так далее. Пока она перечисляет все то, о чем ты напрочь отказываешься думать, ты пытаешься пропустить все мимо ушей, разглядывая печальную фигуру на карте, и едва не давишься коктейлем, когда она упоминает траур и “долгое привыкание к тяжелой утрате”.       Ты переспрашиваешь, но Тара отводит глаза и быстро перескакивает на полные чаши за спиной фигуры на карте — аллегория на то, что есть у тебя уже сейчас, надежда и счастье, которые нужно увидеть и принять, намек не бояться помощи ближних. Ты задумываешься, не пересказывает ли подруга таким образом свои собственные мысли.       — Совет карты, — продолжает Тара, заглядывая в толковник в телефоне. Она выглядит увлеченной и сосредоточенной, но внимательно поглядывает на тебя и твою реакцию. В ее глазах мелькает беспокойство, но ты изображаешь расслабленную улыбку, и почти не отрываешься от коктейля. — Возможно, лучшее, что можно сделать в ситуации Пятерки Чаш – честно увидеть суть мучения, простить себя и других и решиться на новое, если старого не воротишь. Пора улыбнуться сквозь слезы и довериться, преодолев страх перед новой жизнью. Предостережение, — она сделала паузу и произнесла последние строчки, глядя тебе в глаза. — Не пытайся сделать то, о чем впоследствии пожалеешь. Не погружайся слишком глубоко в мрачные мысли – так можно упустить что-то важное. — Вы обе тянетесь за вторыми коктейлями, но Тара не сводит серьезного взгляда с твоего лица. Ты, наоборот, смотришь исключительно в Маргариту.       — За смелость, за то, чтобы ни о чем не жалеть, и за мысли посветлее. — Ты, наконец, поднимаешь глаза и почти искренне улыбаешься. Вы чокаетесь, и Тара немного расслабляется.       — Теперь очередь Зейна?       — Втянулась? — Тара с облегчением хихикает, и переворачивает следующую карту. Снова кубки, но в этот раз только два.       — Меньше… значит, еще хуже? — спрашиваешь ты, вглядываясь в нарисованные на карте фигуры.       — Наоборот. Двойка кубков — одна из лучших карт. Взаимное притяжение, родство душ и все такое… Обновление старой дружбы. — В этот раз ты все-таки давишься. — Неомраченная внутренними конфликтами гармония, — зачитывает она и мечтательно вздыхает. — Твой друг от тебя просто без ума. — Она снова смотрит в толковник, потом на тебя, снова в толковник, и начинает откровенно, по твоему мнению, издеваться. — “Связь видна невооруженным глазом, нежность сквозит во всем, и расставанье хуже смерти”. Сильное притяжение, страсть, сексуальная совместимость, интуитивное понимание… — С каждой строчкой она зачитывает цитаты все более и более театрально, и все чаще и чаще хитро поглядывает на тебя.       — Заканчивай, — стонешь ты, перебивая ее, и запрокидываешь в себя следующий шот текилы, чтобы ничего не отвечать. И чтобы подруга не заметила, как отчаянно ты краснеешь от ее слов. Хотя, ты вообще-то краснеешь не от слов, а от алкоголя. Да, Тара точно ничего не заметит, конечно.       — За любовь и совместимость, — вот теперь Тара точно над тобой смеется. Вы чокаетесь коктейлями, а затем она запивает свою пина колладу текилой. Ты, уже не очень четко формулируя мысль, радуешься, что завтра выходной. Она соглашается.       — Ладно, давай дальше, — просишь ты, неосознанно стуча пальцами по столу. В голосе начинает проскальзывать нетерпение и искусственная, хмельная отвага.       — Ваши отношения, — Тара выдерживает драматичную паузу, взмахивает рукой, едва не сшибая со стола свой бокал, и переворачивает последнюю карту. — Колесо Фортуны.       — Значит… лотерея? — ты растерянно вскидываешь брови. Великолепный ответ, очень надежный. Все сразу стало понятно, уверенность так и переполняет. Ни о чем не жалеем, ничего не упускаем, идеальная совместимость, а потом черт вас разберет. Отлично, все по классике.       — Наоборот. Это судьба-а-а, — нараспев тянет Тара с хитрейшей из своих улыбок. — Ну, знаешь, счастливый случай, удача… череда добра и зла, потерь и приобретений, но в итоге всегда все происходит так, как и должно быть.       На слове “потеря” твой взгляд стекленеет, и Тара это замечает — немного неуклюже, но шустро убирает со стола карты, щебеча что-то о работе и завтрашнем похмелье, но не останавливает тебя, когда ты подтягиваешь к себе еще один шот текилы — напротив, следует твоему примеру. В этот раз вы не чокаетесь.       Где-то после четвертого — по твоим не очень надежным подсчетам — шота тебе сперва пишет, а потом звонит Зейн, чтобы уточнить, откуда и когда ему тебя забрать. Ты считаешь, что звучишь абсолютно трезвой; ты, очевидно, ошибаешься, судя по тому, что он, явно встревоженный, появляется в баре уже вскоре после пятого. Глядя ему в глаза, ты улыбаешься, и сразу опрокидываешь шестой. Тара хихикает и с характерной для сильного опьянения (не)ловкостью приветственно машет ему рукой. Ты думаешь, что ты-то точно не настолько пьяна — Зейну совершенно ясно, что это не так.       В голове вроде бы начинает проясняться, когда он выводит вас с Тарой на улицу. Пока ждете ее такси, вы громко шепчетесь, чувствуя себя заговорщицами, и “тайком” обмениваетесь взглядами. Зейн наблюдает за вашим перформансом со стойкостью святого и бдительностью курицы-наседки. Заказанная машина, наконец, подъезжает. Тара садится и едва не увозит тебя с собой — вас прерывает рука Зейна, которая вовремя обнимает тебя за талию и практически вытаскивает из салона.       Ты не то чтобы пользуешься случаем, но в процессе умудряешься потрогать каждый сантиметр его груди.       — Отличный пиджак, Зейни, — слегка невнятно лепечешь ты, повторяя движения по второму кругу, — ткань такая приятная.       Зейн захлопывает дверь такси, но ты успеваешь услышать истерический хохот Тары. Ты не сомневаешься, что она будет шутить об этом до конца недели — если, конечно, вспомнит наутро.

***

      Несколькими минутами позже, сидя в машине Зейна, ты сосредоточенно таращишься вперед, чтобы не начать ловить вертолеты, и прокручиваешь в голове предсказания Тары. Не сказать, что ты когда-нибудь увлекалась эзотерикой, но, положа руку на сердце, совпадения были… впечатляющими, если не сказать тревожными.       Пятерка чаш, двойка кубков, Колесо Фортуны, — горе, любовь, потеря и возвращение — практически эпитома твоего разбитого сердца. Калеб, твоя семья, твоя любовь, самый близкий твой человек, мертв и навсегда потерян. Зейн, с которым жизнь разлучила вас в детстве и лишь недавно свела снова, теперь ближе, чем кто-либо другой.       Ты ощущаешь себя предательницей, хоть и не понимаешь, кого именно предаешь — Калеба, Зейна или саму себя.       — Я думал, вы собирались просто поужинать с коллегами, — произносит знакомый голос, нарушая тишину в машине и вместе с ней — поток твоих мыслей. В интонации Зейна — ни намека на осуждение, только смутное беспокойство.       Тебя эта его терпеливость почему-то злит. На мгновение хочется то ли закричать, то ли заплакать, но ты быстро подавляешь этот порыв.       — Мы поужинали, — отвечаешь ты чуть уязвленно, но повернуть голову не решаешься. Не хватало еще, чтобы тебя, как маленькую, стошнило.       Машина останавливается у его дома. Это не первые и даже не десятые выходные, которые вы проводите вместе — еще не рутина, но уже привычка. Тебе больше не нужно заезжать к себе по дороге, чтобы забрать сменную одежду или зубную щетку, и то же самое можно сказать про Зейна, у которого неопределенное время назад появилась своя полка в твоем шкафу.       Если бы Тара об этом знала, то точно покрутила бы пальцем у виска на твое “мы просто друзья детства”, но ты знаешь правду — как бы ни выглядели ваши отношения со стороны, между тобой и Зейном все до безобразия платонически. Иногда ты этому рада — когда вспоминаешь, что всего пару месяцев назад похоронила бабушку и Калеба, или когда утыкаешься носом Зейну в грудь и плачешь, не стесняясь и не боясь испортить макияж.       Но бывают и другие вечера — сегодня как раз такой.       Зейн только вышел из душа и футболку надевать не спешит. Ты выросла со старшим «братом», голый мужской торс для тебя ни разу не новость (да и Зейна ты таким видишь далеко не впервые), но это полбеды; настоящая беда — это то, что он совершенно невозмутимо берет стетоскоп, чтобы тебя осмотреть, ведь Дженна уже сообщила ему про сегодняшний бой. Отмазка, что ты пьяна, не работает, ведь ты все это время настаивала, что ни капельки не захмелела.       И это ни разу не честно, что он так сосредоточенно слушает твое дыхание и сердцебиение, пока ты совершенно безуспешно пытаешься изобразить спокойствие, а сердце стучит так, что его слышно и без всяких инструментов. Примерно в этот момент ты решаешь поддаться своим демонам, в очередной раз глушишь странные мысли, которые мучали тебя в машине, и как будто еще сильнее пьянеешь. Ты перестала чувствовать все лишнее еще пару часов назад с помощью текилы, а теперь разрешаешь себе еще и перестать думать. Очень не здорово, но так здорово.       Зейн переводит взгляд на часы, чтобы замерить пульс, и ты чуть изгибаешься — твой сосок, обтянутый тонкой домашней футболкой, как будто случайно касается основания его ладони. От этого ощущения по коже пробегают мурашки, и последние связные мысли тебя покидают.       Зейн мгновенно отдергивает руку и хмурится.       — Что-то не так, доктор Зейн? — как можно более невинно мурлычешь ты, но твоя улыбка выдает тебя с головой.       — С тобой действительно все в порядке, — коротко и сухо произносит он, резко поднимаясь на ноги. — Пара дней отдыха, и волноваться точно будет не о чем.       Ты, может, и правда немного пьяна — но не глупа и намек понимаешь, а потому, лелея остатки гордости, молча направляешься в гостевую. Ты думаешь, что, может, слишком рано сдаешься. Зейн думает, что сойдет с ума, если эта ночь не закончится как можно скорее.       Ты не знаешь, винить в своем порыве себя или алкоголь, но позже, укладываясь спать в гостевой комнате (ты в ней — единственный гость, но вы оба тактично молчите об этом), никак не можешь выкинуть мысли о Зейне из головы. Ты думаешь о зеленых с ореховым отливом глазах за стеклами очков, о приподнятых уголках губ, о широких плечах и о том, что его уши немного покраснели, когда он коснулся тебя сегодня вечером. Ты пробуешь повторять себе ту чушь, которую регулярно рассказываешь Таре — про друзей детства, про то, насколько у вас все платонически и вообще не считается, но снова и снова возвращаешься к воспоминанию об этом прикосновении, и снова покрываешься мурашками. Это очень не по-дружески, но какая разница? Друзья ведь… выручают друг друга, верно? Ты запомнила совет карт не погружаться в мрачные мысли, но совершенно забыла не делать то, о чем пожалеешь. А может, и не забыла — просто выбрала игнорировать.       Ты точно знаешь, чего хочешь прямо сейчас, и как будто не до конца веришь, что утро когда-нибудь наступит, и у выборов будут последствия. Плохая ли это идея? Конечно. Пожалеешь потом? Однозначно. Но это твоя проблема на будущее — а после похорон будущее тебя уже в принципе не волнует.       Ты выбираешься из кровати и, мысленно оставив любую рефлексию под одеялом гостевой спальни, направляешься к комнате Зейна. Тихонько стучишь в дверь и, выждав пару секунд и так и не услышав ответа, заходишь сама.       Ты знаешь, что Зейна нередко мучают кошмары. Он не рассказывает, о чем они, но несколько раз тебе приходилось будить его на работе или на твоем диване. Сегодняшняя ночь, кажется, одна из хороших — он дышит глубоко и спокойно, и ты почти уверена, что уголки его губ чуть приподняты.       Ты осторожно забираешься на край кровати и, секунду поколебавшись, мягко касаешься рукой его щеки. Теперь он точно слегка улыбается, и — что снится ему в этот момент? — отвечает на прикосновение, прижимаясь к твоей ладони. Твое сердце бьется так сильно, что шум в ушах заглушает все звуки отдаленного ночного города.       Ты мягко скользишь пальцами по его лицу, невесомо касаешься губ, и он легко целует подушечки. Это кажется таким естественным и правильным, и одновременно запретным, что тебе совсем сносит крышу. Жутко хочется поцеловать его прямо сейчас, но ты не готова задумываться о причинах более глубоких, чем сиюминутные желания.       — Зейн, — ты шепчешь, склоняясь к его лицу. Ты внезапно понимаешь, что поступаешь неправильно по отношению к спящему человеку, но уже поздно. Он резко распахивает глаза.       Сонный и растерянный взгляд Зейна цепляется за твой силуэт — после чего хорошо знакомые сильные руки с сеткой крупных шрамов крепко прижимают тебя к нему.       Его губы тебе уже тоже хорошо знакомы, но ты об этом не думаешь — ты вообще ни о чем не думаешь, когда он целует тебя — горячо, резко, хаотично, жадно. Ты почему-то не удивлена и привычно отвечаешь, приоткрываешь рот, скользишь по его губам кончиком языка.       Это продолжается всего несколько секунд, после чего он так же резко отстраняется, отталкивая тебя.       Вы оба тяжело дышите, но у тебя вид просто удивленный, а у него — напуганный.       — Я… не сплю. — произносит он шокированным, слегка сиплым голосом. Спектр его эмоций от тебя пока ускользает, но просто от тембра его голоса вдоль позвоночника пробегает приятная дрожь. — Извини, я…       — Нет, — перебиваешь ты, переводя взгляд на его губы. Ты и раньше знала — проверяла — что Зейн хорошо целуется. Но Зейн, который не сдерживает себя, был чем-то совершенно новым.              Голова начинает кружиться — и ты уже не понимаешь, где заканчивается алкоголь и начинается возбуждение.       Он замечает твой взгляд и с силой сглатывает. Тебе хочется придвинуться ближе. Хочется продолжить. С лица Зейна проходит испуг — пропадают вообще все эмоции, если на то пошло. Твой затуманенный мозг запоздало осознает, что во сне он мог вообще принять тебя за другую, и из-за этого как-то неприятно колет в груди. Ты быстро отстраняешься и порываешься встать с кровати, но он перехватывает твое запястье, прося остановиться. Ты можешь вырваться, если захочешь — но ты послушно замираешь, ожидая, что будет дальше.       — Почему ты здесь? — спрашивает он, медленно садясь на кровати и поправляя одеяло.       Ты чуть насмешливо приподнимаешь брови, но то ли дело в темноте спальни, то ли в упрямстве Зейна… так или иначе, он молча ждет твоего ответа.       — Думаю, доктор Зейн достаточно догадлив, чтобы самостоятельно найти ответ на этот вопрос, — уклончиво произносишь ты, опуская взгляд на руку, что мягко удерживает тебя на кровати.       Зейн разжимает пальцы и тянется к твоему лицу. Мягко откидывает с твоего лба непослушную прядь, заправляет ее за ухо — и ты как будто перестаешь дышать. Теперь уже он гладит тебя по волосам и щеке, касается виска и губ, и смотрит так, что ты чувствуешь, что краснеешь.       — Я могу догадаться, чего ты добиваешься, — подтверждает он, вглядываясь в твое лицо с мягким прищуром, — но должен знать, что ты не пожалеешь об этом утром.       Ты открываешь рот, чтобы соврать, и на секунду отводишь взгляд.       В спальне темно, но Зейн это замечает.       Его рука опускается на покрывало, и он устало выдыхает.       — Вернись к себе, пожалуйста, — тихо просит он, отворачиваясь, чтобы не видеть твою реакцию на его слова. Тебе хочется верить, что он имеет в виду гостевую, но гордость, алкоголь и чувство вины словно заполняют голову и легкие, услужливо подсказывая альтернативы. Ты резко срываешься с места и вылетаешь из спальни, и даже не специально хлопаешь дверью. После этого коленки подкашиваются, и ты с глухим стуком стекаешь на пол. Ты хватаешься за горло, не способная ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни молчать, ни заплакать.       Ты слышишь тихий скрип матраса и приглушенные босые шаги. Зейн подходит к двери, но не открывает ее. Не останавливает тебя, когда ты среди ночи вызываешь такси — только присылает смс, в котором просит сообщить, что ты добралась до дома, и советует подготовить аспирин на утро. Эта дурацкая смс-ка, насквозь пропитанная осторожной заботой, наконец, пробивает твою броню — и ты рассыпаешься, уступая комку в горле.       Всегда понимающий и тактичный, он не решился спросить о причинах твоих возможных сожалений. Если бы он спросил, ты бы ответила, что не так себе представляла свой первый раз.              Если бы ты ответила, он бы остановился?       Если бы он спросил, что было бы “не так”, ты бы знала ответ?       Ты варишься в бесконечных “если бы” все выходные. После похорон ты не плакала ни о чем, кроме своей семьи, но этой ночью, как и следующей, ты засыпаешь на мокрой подушке, насквозь пропитанной повторно разбившимся сердцем.       В понедельник утром ты, выжимая из себя самый жизнерадостный тон, звонишь Зейну, делая вид, что ничего и не произошло. Зейн послушно подыгрывает — спрашивает, как у тебя дела, где собираешься обедать и какие миссии Охотника ждут тебя на этой неделе.       — Следующие выходные у меня? — спрашиваешь ты деланно-небрежно. Он ведь поддержал спектакль, так что может пойти не так? Это ведь даже не ссора, просто пьяная глупость, которую ты отказываешься обсуждать. Пьяная глупость — не повод терять близкого человека, особенно когда он и сам держит белый флаг. Тем более, ты можешь делать вид, что вообще ничего и не помнишь — и, зная Зейна, он послушно тебе подыграет.       Он неловко кашляет в трубку, и твое сердце замирает в тревоге.       — Я улетаю в Арктику послезавтра. Пока не уверен, когда вернусь, — произносит он натянуто и даже виновато. — Хотел сказать раньше, но… — он запинается, и на том конце провода повисает неприятная тишина. Он хотел сказать раньше, но ты позорно сбежала, и он не знал, было ли у него право первым с тобой заговорить.       — Я могу тебя проводить? — спрашиваешь ты осторожно, но в голосе проскакивает настойчивая нотка. — Заодно помогу собраться.       Ты понимаешь, что ваша следующая встреча будет неловкой, но тем больше причин провести время вместе до того, как он уедет — вы обработаете свежую рану, и дадите ей время зарубцеваться.       Если, конечно, Зейн этого захочет.       — Конечно, — отвечает он, и твое разбитое сердце уже не так болит с каждым ударом.

***

      Ты "помогаешь ему собираться" до самого отъезда, изображая самую заботливую на свете подругу. Иными словами, среда — первый день этой недели, когда ты попадаешь к себе домой. Лежа на собственной кровати, ты записываешь Зейну голосовые и ловишь себя на тревожной мысли, что за несколько часов с его вылета ты соскучилась по нему сильнее, чем за минувшие три дня — по дому. После этого твой мозг любезно напоминает, что твой настоящий дом сгорел несколько месяцев назад, и становится совсем неуютно.       Зейн оставляет тебе ключи от машины и своего дома, и от импульсивного решения поехать туда тебя останавливает только надежда, что ты не совсем еще сошла с ума.       Зейн уезжает, и ты надеешься, что теперь в твоей голове хоть чуть-чуть прояснится. Ты знаешь, что он не заменит тебе Калеба — он и не пытается; Зейн — это Зейн, не больше, но и не меньше. Он далеко, и ты теперь точно-точно уверена, что вы просто друзья, а все глупости, что порой лезут тебе в голову — всего-навсего пережиток детской симпатии. Ты была влюблена в Калеба, влюблена по-настоящему — и это ощущалось по-другому. Да и, если честно, ты не уверена, способна ли теперь по-настоящему кого-то любить. Кажется, в том взрыве кроме бабушки и Калеба исчезло еще и очень много тебя. Зейн заслуживает чего-то настоящего, честного, полноценного, а не осколка разбитой вазы. Цветов туда уже не поставить, воды не налить, а порезаться — очень легко. Ты больше не хочешь причинять ему боль, никогда не хочешь слышать той интонации и видеть того взгляда, и поэтому теперь вы точно только друзья. Тебе почему-то от этого еще горше, но как настоящая подруга ты, по крайней мере, не будешь мешать его счастью, и это немного приглушает все прочие чувства.       Пока рассказываешь себе эти сказки, почти не сомневаясь в их истинности, на деле ты крутишься с камерой у зеркала, раздумывая, не послать ли одному доктору в Арктике провокационное фото, чтобы он согрелся. Ваза, может, и разбита, но форма ее чертовски хороша — а красоту нельзя скрывать от мира. И тем более от друзей. Ты ведь показывала нюдсы подружкам, так почему с Зейном, с которым вы теперь точно просто друзья, все по-другому?       — Глупость какая, — бормочешь ты себе под нос, делая снимки в новом белье. Ты проводишь у зеркала долгие десять минут, разглядывая себя. Ты всегда считала себя симпатичной, но никогда не задумывалась о том, чтобы намеренно кому-то понравиться — слишком рано и слишком сильно влюбилась в Калеба, об отношениях с которым и речи быть не могло, пока вы жили в одном доме. Потом он уехал в Скайхэвен, ты поступила в колледж, и тебе стало совсем не до романтики.       Что уж говорить про настоящее, когда на протяжении многих месяцев ты толком и не жила, и твои дни отличались один от другого только стараниями Зейна, который терпеливо оставался рядом, как настоящий друг?       Дойдя до этой мысли, ты раздраженно прищелкиваешь языком и снова всматриваешься в свое отражение. Возможно, твое поведение — очередной признак того, что вместе с крышей дома Джозефины рухнула твоя собственная, но ты снимаешь с шеи медальон Калеба, поправляешь бюстгальтер, чтобы грудь казалась немного больше, натягиваешь мини-юбку и, мягко прикусив нижнюю губу, изгибаешься у зеркала. Делаешь снимок со вспышкой, чтобы твоя фигура на фото была немного засвечена, но все равно хорошо видна.       Ты заходишь в соцсеть и загружаешь историю для “Близких друзей” — предварительно удалив из списка всех, кроме Зейна и подружек.       Сердце замирает в предвкушении его реакции. Он поставит лайк? Может, ответит? Как быстро?       Телефон тиликает уведомлением, и ты едва не роняешь его из рук. К сожалению, это всего-навсего Тара — и миллион сердечек от нее в ответ на историю. Первые пару минут вы обсуждаете магазин, где ты нашла это сокровище, после чего подруга задает закономерный, на ее взгляд, вопрос: “Зейн уже оценил?”       Ты вздыхаешь — скорее обреченно, чем раздраженно, — и снова открываешь список просмотревших историю.       Дыхание перехватывает.       Зейн Ли — только что. И… ничего. Ни ответа, ни даже несчастного лайка.       Ты на мгновение задумываешься, не удалить ли фото, когда тебе приходит новое уведомление. “Пользователь Зейн Ли сделал скриншот вашей истории”. В первую секунду ты просто таращишься на экран, не веря своим глазам. Ты готова поспорить, что он не знает, что приложение посылает такие уведомления, процентов на девяносто девять, но главное даже не в этом.       От одной только мысли, для чего он мог сохранить подобное фото, тело окутывает приятное, волнующее тепло, а к лицу приливает кровь. Таре ты, на всякий случай, об этом не рассказываешь.       Вечером того же дня, когда вы привычно болтаете по видеосвязи, изображать невозмутимость получается с трудом — до тех пор, пока Зейн не сообщает, что отправляется в трехдневную экспедицию без связи. В другой ситуации ты бы точно припомнила ему скриншот и пошутила, что надежнее было бы взять с собой термопакет, но беспокойство сильнее желания поддразнить — так что ты просто, но искренне просишь его быть осторожнее.       Ты только-только потеряла Калеба и Джозефину. Ты просто не можешь потерять еще и Зейна, ведь тогда от тебя не останется ни-че-го.       Он обещает, что все будет хорошо, и что ты даже не заметишь его отсутствия, но это полная чушь — уже в первую же ночь ты понимаешь, как сильно скучаешь. Утром четвертого дня, когда в вашем диалоге становится слишком много непрочитанных сообщений, ты звонишь Дженне и просишь дать тебе выходной прямо по дороге в аэропорт. Головой ты понимаешь, что всякое бывает, и что этот доктор точно может за себя постоять, да и вообще, прошло не так много времени… но чувствуешь такой глубокий ужас, что полностью отбрасываешь любую рациональность. Что-то случилось, иначе бы он точно не нарушил своего обещания.

***

      Пока в твоей голове и сердце бушует шторм, Зейн оказывается внутри шторма вполне реального. Спасательные операции не проводят в бурю, и с собственными чувствами ты будешь разбираться, когда все немного поутихнет — но спасение Зейна ты откладывать не готова. Будь он в последнем котле Ада, у черта на рогах, ты его найдешь, вытащишь, и спросишь, о чем он, черт возьми, думал, отправившись туда в одиночку.       Пока ты пробираешься через метель, тебе некогда задумываться о всяких глупостях — тебе нет дела до счетчика пропущенных звонков от Ксавьера и Рафаэля, тебя не снедает чувство вины за то, что медальон Калеба остался дома. Ты только тихо молишься, чтобы Зейн нашелся, живой и невредимый, чтобы смутился, но все равно был рад тебя видеть. В своих мыслях ты уже планируешь, как будешь вечером гладить Пирожка, дремлющего у тебя на коленях, как будешь пить чай с доктором Ноа и подтрунивать над Зейном. Живым и здоровым. И Зейн — он тоже будет шутить над тобой, но каждый раз очаровательно краснеть, замечая в вырезе твоей блузки то самое кружево с фотографии…       Ты думаешь о любых глупостях, лишь бы не думать о самой страшной: что к этому времени твоего гениального врача, твоего друга детства, твоего… Зейна. Уже может не быть в живых.       Ты старательно смаргиваешь слезы, что замерзают прямо на лице, и остервенело дергаешь заледеневший люк заброшенной медицинской базы — место, откуда в последний раз, по словам спасателей, от него поступал сигнал.       Ты, конечно, находишь его — несмотря на буран, на странников, на странную и страшную заброшенную базу. Тебя страшит черный лед, что пробивается из-под его кожи, но не останавливает. Теперь тебе кажется, что иначе и быть не могло, что это и есть судьба. Взлеты и падения, в горе и радости, вы должны быть рядом. Он всегда был рядом, когда был нужен тебе, и ты должна, хочешь быть рядом сейчас, когда нужна ему. Если нужна.       — Это опасно, — он качает головой и отводит взгляд, но ваши обычные игры и недомолвки могут подождать. Тебя не задевает его отстраненность, напротив, ты сама делаешь шаг вперед. Он жив, и за это ты простишь ему что угодно. Сделаешь что угодно.       — Тебя бы это не остановило, — замечаешь ты. Зейн всегда был с тобой, когда это было важно, даже когда было сложно и больно. Даже на похоронах, когда ты рыдала, уткнувшись ему в грудь, оплакивала Калеба и запоздало признавалась тому в любви. — Ты всегда рядом, когда мне это нужно, поэтому, если я тебе нужна…       Ты умолкаешь на полуслове, засомневавшись, но Зейн нарушает тишину практически сразу.       — Нужна. Просто… не так, как ты думаешь, — выдыхает он, склоняясь к твоему лицу. Его терпение истощилось, рассыпалось снежной пылью, и сам он, кажется, сдался. Зейн устает от ваших вечных игр — и принимает поражение.       Он дает тебе несколько секунд, чтобы отстраниться, но ты этого не делаешь. Вместо этого ты подаешься навстречу, и он касается твоих губ своими.       Друзей так не целуют, друзей не прижимают к себе, друзьям не терзают губы с такой жадностью, таким отчаянием. Не так хаотично, как той злополучной ночью, когда ты сбежала, но с тем же напором и вместе с тем — безгранично нежно. Словно боится спугнуть, и вместе с тем не желает отпускать. А ты и не хочешь, чтобы он отпускал.       Ни на миг.       В этот раз Зейн целует тебя не только потому, что ты позволяешь, но и потому, что ты сама целуешь его в ответ.