Карты правду говорят

Девяносто недель, шесть дней и одни похороны назад…       Если во что-то Зейн в этой жизни и верил, так это в свой самоконтроль. В правила, порядок и субординацию.       Она — чистый хаос, искренний, живой и горячий. И Зейн был достаточно умен, чтобы стать лучшим хирургом в Линконе, но также достаточно глуп, чтобы поверить, будто сможет соблюдать дистанцию врача и пациентки с девушкой, в которую когда-то был влюблен. С девушкой, которая слово «дистанция» воспринимала не иначе как вызов своему шарму. А самое обидное? Это выходило само собой. Она даже не старалась ему понравиться, ведь ее сердце уже было занято.       Зейн опоздал и винить в этом мог только самого себя. Ни на что не надеясь и не рассчитывая, он старательно закрывал глаза на любую двусмысленность ее жестов или слов. Они были друзьями детства, и на этом все — это в любом случае гораздо больше, чем ему было позволено. Больше, чем он смел желать после того, как чуть не убил ее в прошлом.       Так он думал, пока она смеялась над его неуклюжими шутками и ворчала, что ему пора на прием к зубному. Пока, захмелевшая после его корпоратива (она согласилась пойти с ним!), прыгала по лужам и улыбалась ему так, будто это было что-то большее, чем дружеский “плюс один”.       Когда он, опьяненный ее присутствием, а вовсе не алкоголем, поддался импульсу и поцеловал ее, он не думал. Не думал пользоваться ситуацией, не думал винить во всем алкоголь, не думал, что для нее это что-то значит — или, по крайней мере, что это  “что-то” хоть немного похоже на его собственное.       Зейн собирался обсудить с ней все при следующей встрече, сыграть в открытую… но и с этим не успел.       Взрыв, что уничтожил ее дом, разрушил и ее саму — а вместе с тем и всякую надежду на то, что ее когда-нибудь интересовал он, а не Калеб. Зейн учился жить с этим осознанием, учился поддерживать, учился не жмуриться и не отводить виновато взгляд на тихие “Я так его люблю, ну как я без него дальше буду?”, что срывались с любимых губ вперемешку со всхлипами. Учился игнорировать бессмысленную зависть и бесполезную злость на человека, который разбил лучшее из сердец, который, может, не виноват, но все-таки виновен во всех ее слезах и ночных кошмарах.       Учился жить в карикатуре на собственные мечты: что она не просто рядом, но нуждается в нем; что остается у него на ночь, потому что не может и не хочет быть дома одна. Учился засыпать, зная, что она не за тысячи километров, а всего-навсего за стенкой. Только протяни руку…       Учился бороться с соблазном, когда она повисала на нем. Прижималась всем телом, губами к губам, кожей к коже. Учился не видеть в этом приглашения и напоминать себе, что она ищет не близости, а утешения, и даже эту малость она предпочла бы получить не от него.       Зейн оставался рядом, самому себе не признаваясь в надежде, которую питал в сердце. Надежде, что когда-нибудь ей станет нужен он, а не только замена Калебу. Всегда прагматичный, он с почти неприятным, колючим удивлением замечал в себе эту нелепую склонность к невозможному, романтическому идеалу.       Такие романтики на деле зовутся круглыми дураками, и Зейн, что всегда верил только в разум и самоконтроль, чувствовал, как под весом его собственной глупости рушилось все, во что он знал и верил. И боялся, что их хрупкая пародия на дружбу вот-вот рухнет следом, будет разрушена его бестолковыми руками и неуместными фантазиями.       — Если я тебе нужна… — шепнула она, вглядываясь ему в лицо, словно видела его впервые. Возможно, так оно и было.       — Нужна, — признание срывается с губ, да только признание ли это, если Зейн никогда этого и не скрывал? — Просто… не так, как ты думаешь.       Он знает, что она знает, что он ей не друг и не врач. Что он притворялся и сдерживался, что мимикрировал и по легчайшему ее дуновению гнулся, точно побег жасмина, в любую сторону. Он не железный, максимум — ледяной, и он тает и трескается от ее жара, айсберг раскалывается, мировой океан захлестывает его, растворяет собой, и когда он целует ее в этот раз, она тоже растворяется в поцелуе — и Зейн наконец-то знает, что отвечает она ему.       По возвращении они играют в горячо-холодно. Долго.       Горячо, когда она забирается в его постель, кладет голову на плечо и он боится пошевелиться, лишь бы не разбудить, не спугнуть. Холодно, когда она бродит с опущенной головой, теребит озябшими пальцами цепочку с проклятым медальоном и едет на кладбище, не взяв с собой зонт.       Горячо, когда она открывает дверь его дома своим ключом, когда забирается к нему на колени, утыкается в шею носом и молчит. Холодно, когда под вечер, не говоря ни слова, уезжает к себе. Горячо, когда на следующий день он приезжает ее проведать, и на столе уже дымится вторая кружка ароматного чая.       Холодно, пронзительно, обжигающе холодно становится, когда она разом пропадает со всех радаров. Это не расставание, ведь они не были вместе; это не просьба держаться подальше. То ли она вычеркнула Зейна из своей жизни и забыла ему об этом сказать, то ли действительно пропала, действительно попала в беду и, может, ждет его, пока он сидит за столом в Аксо и старается сдержать дрожь в руках от беснующегося эвола.       На четвертый день, когда он составляет в Ассоциацию Охотников официальный запрос о ее местоположении, приходит сообщение. Она на снимке — живая и здоровая, и, что неудивительно, не одна. Мужчина на фото, кем бы он ни был, не Калеб — слишком высокий и подчеркнуто держит дистанцию. И снова бросает то в жар, то в холод: не заблокировала и не сменила номер, жива и здорова, но так и не сказала, где и с кем. Зейн с усилием напоминает себе, что она все еще не его и, возможно, никогда не будет. Он удаляет черновик письма и (безуспешно) пытается сосредоточиться на работе.       В целом ему это даже удается: одна операция за другой плюс дополнительное дежурство, на которое он вызывается добровольно, позволяют отвлечься от неуместных мыслей. Он даже думает взять еще одну ночную смену, но Ивонн смотрит на него, как на безумца, и грозится нажаловаться на Зейна ей. Все кругом уверены, что они вместе, но Зейн знает правду, и эта правда режет его без ножа.       Пока он нарочито медленно собирается с работы домой, от нее приходит новое сообщение. Зейн, готовый к новой волне холода, оказывается в жерле вулкана. На снимке она, полуобнаженная, стоит посреди его ванной комнаты, и лава, что бежит по венам Зейна в эту минуту, покрывается тонкой коркой, когда взгляд скользит по синякам и ссадинам на плечах, и ускоряет движение, возвращаясь к невинно прикрытой груди.        Ивонн умница, Ивонн не задает вопросов, когда Зейн буквально пролетает мимо нее, даже не попрощавшись, и только делает во внутреннем журнале пометку, что доктор Ли завтра будет доступен только в самом крайнем из случаев.       На пороге собственного дома Зейн стоит, точно нашкодивший мальчишка, и не решается переступить порог. Что, если он все не так понял? Что, если ее там на самом деле нет?       Что, если он заглянет ей в глаза, а она снова увидит в нем всего лишь замену Калеба?       Лава оборачивается метелью, и Зейн шагает по дому на негнущихся ногах. Он никогда прежде не считал себя трусом, но чувствует малодушное желание сбежать. Оставить все, как есть, в недомолвках и глупых играх, лишь бы не сделать хуже, лишь бы не потерять…       В прихожей стоит пара покрытых пылью ботинок, на крючке висит видавшая виды куртка охотницы. С кухонного островка на него смотрит успевшая остыть доставка, и Зейн уже знает, что — кого — найдет в своей спальне. Обруч, что сковал грудь на прошлой неделе, когда она уехала, ничего ему не сказав, натянут до предела и вот-вот лопнет.       Она спит в его футболке, в его постели, и Зейн не хочет ее будить — но ему горячо, слишком горячо, с таким жаром не справиться одному. Он позволяет себе короткий поцелуй в висок; она позволяет ему все, о чем он мечтал, и все, о чем он мечтать не смел, сама целует его, прижимает к себе. И она чуть разгоряченная после сна, но десяток поцелуев спустя у этого тепла уже совсем иная природа. И пока его демоны продолжают шептать, что она хотела этого не с ним, она бесконечно шепчет “Зейн”, не давая ни подумать, ни усомниться, ни отстраниться.       — Не останавливайся, — просит она, обхватывает его бедра ногами, и он, все такой же беспомощный перед ней, подчиняется и подчиняет, покуда ему это позволено.       Холодно после той ночи им уже не бывает — либо тепло, либо обжигающе горячо. Зейн не просит ее забыть все, что было до; она, в свою очередь, не пытается помнить.        Она все еще бежит от слова “любовь”, как от огня, и он принимает правила игры. Вера Зейна в самоконтроль разрушена до основания, но если он чему и научился за эти долгие месяцы, то это терпению, и ждать оказывается не так сложно, когда видишь — ожидание не напрасно. Она убегает от самого слова, но открыта его формам и проявлениям — и пока этого достаточно.       “Пока” длится недолго.       Зейн сам не замечает, в какой момент становится жадным по отношению к ней — когда она в очередной раз надевает медальон Калеба, или когда лжет, что уезжает кататься на лыжах, или же когда ее присутствие в его жизни сводится к короткому звонку перед “отбоем”, точно она в каком-то военном лагере, а не просто в командировке.       (Он, как ее лечащий врач, был в курсе дела, но не хотел уличать ее в том, о чем она говорить не хотела).       Зейн знает, что Калеб мертв, и что глупо ревновать к его призраку, но также он знает: Скайхэвен — его территория, и на сердце у доктора неспокойно. Его собственная командировка из-за этого ощущается благословением, несмотря на грозу, что бушует в воздушном городе, точно сами небеса недовольны его присутствием так близко к ней.       Она звонит вечером — несколько позже обычного, и голос у нее не такой, как всегда, на грани то ли эйфории, то ли истерики, и она винит во всем грозу. Зейн знает, что это ложь, и она знает, что он знает — поэтому они говорят обо всяких мелочах, и его голос понемногу успокаивает и убаюкивает. И Зейн думает, что она уже спит, и нажимает на отбой одновременно с тем, как она тихонько бормочет “я соскучилась по тебе, Зейни”.       Он не перезванивает, только набирает сообщением короткое “я тоже” и ложится спать. Гроза не стихает всю ночь, но на душе у него впервые с ее отъезда воцаряется мир.       Ненадолго.       Они встречаются раньше, чем он ожидал, и он рад этой встрече. Чему он не рад — так это ее бегающему, виноватому взгляду. Не рад называть ее “подругой” перед маленькой пациенткой, потому что они намного, намного больше — но ребенок навряд ли даже поймет, а она… Кажется, она тоже не рада такому определению, но молчит — одновременно тактично и вместе с этим упрямо.       На ней форма Флота Глубокого Космоса, и эта форма пахнет ее парфюмом и стиральным порошком — смесью, которой он не ощущал без малого год. Сердце проваливается куда-то в пол, и он не хочет складывать обрывки фраз и недомолвок, не хочет соединять ее виноватый взгляд с этим запахом. Он хочет прижать ее к себе и не отпускать никуда — вместо этого только просит быть осторожнее, когда она отправляется на поиски Кеви.       Они разлучаются на считанные часы, но мир словно делится на до и после — в госпитале она, несмотря на странности, была куда больше похожа на себя, чем когда приехала к нему вечером. Пока она отмокает в ванной, ее телефон трезвонит почти без умолку — Зейн старается не подсматривать (тем более он и так уже сложил два и два), просто переводит устройство в режим “не беспокоить” на пару часов.       Он старается не разглядывать ее слишком откровенно, страшась узнать слишком много, страшась собственной реакции, которую не можете предугадать; но и ее поступков он предугадать оказывается неспособен — ни того, что она сама заберется к нему на колени, на ходу распахнув пушистый халат, ни того, что на ней не будет дурацкого медальона. Вместо злополучного украшения ее шею теперь опоясывают его засосы, и она, пусть все еще сама не своя, снова с ним на одной орбите.       Они оба знают, что по возвращении в Линкон им предстоит непростой разговор, но пока она не зовет его чужим именем — Зейн согласен на трудности, что ждут впереди.

***

      Ты всматриваешься в табло на вокзале Скайхэвена и комкаешь в руках уже совсем мокрый платок. Ты не переставала плакать с тех пор, как переступила порог дома Калеба, и понимаешь, что это еще далеко не апогей твоих слез. Ты сказала Калебу правду — ты выбрала себя и вместе с собой выбрала Зейна, но это не значит, что твое сердце от этого болит меньше, чем его собственное. Вспоминается разговор с Сайлусом — и тебе и впрямь хочется верить, что существует другой Линкон. Тот, в котором ты не причиняешь столько боли любимому человеку.       Но в этом Линконе ты просто не можешь поступить по-другому.       Наконец, объявляют посадку на твой шаттл — ты спешишь к нужному выходу, украдкой промокаешь глаза и радуешься, что сотрудница на стойке не задает лишних вопросов — вот только смотрит с жалостью, и тебя это почему-то злит. Ты разбила сердце одному и серьезно ранила другого — после такого ты попросту не заслуживаешь жалости к себе.       Перед отправлением просят отключить телефоны, и прежде чем последовать этой инструкции, ты отправляешь Зейну скриншот билета. Если он не на операции, то наверняка тебя встретит, а если и нет, то ты получишь дополнительные пару часов, чтобы собраться с силами. Не то чтобы они что-то изменят, но, может, хотя бы слезы перестанут катиться из глаз.       Ты включаешь телефон, едва шасси касается земли — на сообщении горит “прочитано” и больше ничего. Ты не пойми зачем добавляешь “Приземлилась” и прячешь телефон обратно в карман. К счастью, в полете ты задремала, и бесконечный поток слез, наконец, прекратился — глаза красные и припухшие, но ты готовилась к гораздо худшему.       Ты выходишь на улицу и тотчас замечаешь на парковке знакомую фигуру. Зейн стоит, облокотившись на дверь авто, и изучает что-то на экране своего телефона, не обращая внимания на проходящих мимо девушек. Тебе хочется оскалиться и зашипеть “Это мое”, но, чтобы получить на это права, сперва придется пережить разговор, к которому ты не готова.       — Привет, — негромко произносишь ты, подойдя ближе. Ты долго молчала и еще дольше плакала — голос звучит хрипло и вяло, похоже скорее на карканье, без намека на что-то милое или хотя бы приятное.       Зейн окидывает тебя коротким внимательным взглядом, который у тебя не получается прочитать, и открывает для тебя дверь машины.       — С возвращением, — произносит он немного натянуто, после чего забирает твой чемодан. Ты знала, что все не идеально, но не ожидала столь холодного приема. Зейн, кажется, тоже чувствует себя не в своей тарелке — поглядывает на тебя украдкой, но молчит. Разговор не клеится, тишина липкая, точно паутина, что опутала вас обоих, и тебе в ней совсем неуютно. Чтобы отвлечься, ты смотришь в окно. Знакомые виды Линкона, улицы, шоссе, дома…       Подъездная дорожка твоего дома. Ты почему-то была уверена, что Зейн отвезет тебя к себе, и теперь поражена собственной глупостью — настолько, что только со второй попытки получается отстегнуть ремень безопасности и выбраться из машины.        Пока Зейн достает из багажника твой чемодан, мимо проходит соседка. Она, к счастью, не замечает твоего опухшего лица, но не упускает возможности ввернуть комментарий насчет “твоего бойфренда”, и Зейн рядом заметно напрягается — но ты только приподнимаешь уголки губ и киваешь. Если ты не окончательно еще все испортила, то это вот-вот станет правдой.       — Зайдешь? — спрашиваешь ты, взволнованно кусая губу. Твой голос звучит уже не так надрывно, и ты считаешь это неплохим началом. Зейн только молча кивает, и только тогда ты понимаешь, что задерживала дыхание. Его уголки губ приподнимаются в намеке на улыбку, и ты чувствуешь облегчение — а еще понимаешь, что, похоже, не единственная ждала и боялась этой встречи.       Когда вы оказываетесь в квартире, Зейн отставляет чемодан чуть в сторону, а потом вдруг обнимает тебя и крепко прижимает к себе. Шумно выдыхает, целует в макушку, и ты чувствуешь, как к горлу снова подступают слезы — но теперь это слезы облегчения.       — Ты вернулась, — шепчет он на грани слышимости, и вместо слов ты просто обнимаешь его в ответ. Ты вернулась, хотя это было сложно. Ты вернулась, и ты совсем не та, которая уезжала.       Но ты вернулась к нему и больше не уйдешь.       Зейн подхватывает тебя на руки и делает пару шагов по направлению к спальне, но ты молча указываешь на диван в гостиной, и он послушно опускает тебя на него. Садится рядом, выдерживая псевдо-приличную дистанцию, но при этом не выпускает твою руку из своей. Словно через прикосновение пытается убедить себя, что это взаправду, что ты действительно снова с ним рядом.       — Ты все знаешь, — тихо говоришь ты, глядя на ваши переплетенные пальцы. — Скорее всего, знал с самого начала.       — Догадался, — признает Зейн, чуть крепче сжимая твою руку, — когда мы встретились в Иве.       На какое-то время воцаряется тишина — подбирать слова сложно, даже если вы оба готовились к этому разговору, даже если каждый из вас сказал то, что другой знал и так.       — У меня… ничего с ним не было, — шепчешь ты и почему-то краснеешь. Смущение и вина переплетаются в животе неудобным узлом. Произнести это вслух — признать, что ты этого хотела, признать, что это было возможно. — Я… люблю его, — добавляешь ты на грани слышимости, и Зейн невольно пожимает губами на этих словах, но ничего не говорит, и ты продолжаешь уже громче, — Но я бы не стала изменять своему партнеру. Тем более…       — Партнеру? — он переводит взгляд от ваших рук к твоим глазам, и от неподдельного удивления в его голосе тебе еще сильнее хочется плакать. Как будто Зейн действительно считал, что не имеет на тебя никаких прав.       И месяц назад — месяц назад ты именно так и думала, или, по крайней мере, отчаянно сама себе об этом врала.       — Если ты этого хочешь, — быстро добавляешь ты, и в твоем голосе нет ни грамма лукавства. Ты знаешь, что прокатила вас обоих на настоящих американских горках, не шибко заботясь о технике безопасности. Если Зейн захочет сойти с этого поезда, это будет более чем объяснимо, — потому что я хочу. Я люблю тебя.       На пару секунд Зейн замирает, и твое сердце тоже делает остановку. Потому что ты прокручивала этот разговор в своей голове десятки, может быть, даже сотни раз, но непременно приходила к положительному исходу. Теперь уверенность вдруг покидает тебя, и ты пытаешься отпустить его руку. В этот момент Зейн, наконец, отмирает. Подается вперед, целует тебя, и ты смеешься — немного надрывно из-за невыплаканных слез, но этот надрыв звенит облегчением и счастьем. Долгожданным и заслуженным — счастьем, за которое ты наконец-то не ощущаешь вину.       Ты любишь Зейна — любишь по-другому, не так привычно и бессознательно, как любила Калеба все эти годы. Но именно эта осознанная любовь — то, что тебе на самом деле было нужно. Ради этого осознания пришлось пройти действительно долгий путь, и, если быть до конца честной, ты не раз свернула на нем не туда — но вот ты здесь, и, как и обещала Тара, после череды потерь и приобретений Колесо Фортуны, наконец, остановилось, приведя вас в нужную точку. Все так, как и должно быть.       Карты были правы.