Скажи мне правду, атаман...

Из рукописи Егора Сороки (запись от 14 октября 1921 года) Прокручиваю в своей голове записи про Овчаренко, прочитанные в кабинете у Шейниса. Непростой человек: своя усадьба, жена. Бывший петровский сотник. В его отсутствие в смуту матросня в 17-м разгромила усадьбу, жена находилась в доме одна, ее просто изнасиловали и распотрошили. На душе от этого тяжело и гадко. Атаман присматривался ко мне, а меня не отпускало чувство тревоги. "Вовкулаки" объединились с другим отрядом, почти обескровленным. Это были так называемые "червоные казаки" – те, что перешли на сторону большевиков. Они помогли разгромить остатки петлюровской армии, а потом большевики ударили им в спину, и это неудивительно, открыв по ним пулемётный огонь и истребив почти всех. Их атаману с остатком людей удалось прорваться в партизанский лес, и там они попросились к "Вовкулакам". Только вот я шкурой чувствовал, что атаман с остатком банды опасен. За спиной тоже приходилось слышать неодобрительный шепоток людей Черного. Они недоумевали, видя его слишком лояльное отношение ко мне. *** В одну из ночей мне не спалось, мы планировали поселиться в Звениславичах. Там, кстати, жила девушка Нина, связная Шейниса. Мне не спалось, все думал, что зря подписался на это дело. Вышел из землянки за полночь, просто захотелось подышать немного, неслышно пройдя дальше от места, выхватил взглядом в темноте две фигуры, стоящие у кособокой ели. Я замер у дуба, сливаясь в черноте ночи с широким стволом. Не знаю, где атаман, возможно, пошёл проверять людей на постах, а между тем за его спиной созрел заговор. Я напряг слух и услышал каждое слово, сказанное приблудным атаманом, которого величали Демьян. Бородатый с опаской шепчет своему человеку, вроде Павлу, молодому, но уже с холодными глазами. — Слушай, сейчас с обхода вернется Черный, убери его. Никто не узнает, кто это сделал, тем более несколько его людей давно недовольны поведением Кондрата. Еще и из-за новичка. Они с нами, заткнут остальных, если те начнут базлать. — Добре, атаман. — шепчет парень. — Он будет один. Я прослежу, чтобы никого больше не было. А мне остаётся только следить.. В груди стучит так, что кажется, будто его стук могут услышать те двое. *** Точно не знаю, где атаман, просто жду. Вот Кондрат появился, присел у протухшего костра, остальные разошлись кто спать, кто в дозор. Я не следил за человеком бородатого, ждал Овчаренко. Убийца подходит со стороны леса, вижу, что в руке нож, лезвие блеснуло, но держит у бедра. Идёт ровно, без лишнего шума. Черный слышит, встает с брёвна. — Кондрат, — говорит он тихо. — Там наши встали, вопрос по патронам. Подойдёшь? Кондрат поднимает голову, но не успевает ответить — Паша уже заносит нож. Сам не знаю, как выходит, но я, может, подлетаю к головорезу, бьёт ногой в бок. Тот теряет равновесие, падает прямо с ножом на землю. Кондрат срывает наган с ремня, но нам слышится предсмертный хрип: Павел упал на свой же нож. Видимо, рука подвернулась. — Твою мать! — рычит он, уже не обращая внимание на умирающего, хватая меня за плечи. — Егор! Ты как? — В норме.. — я обессиленно сажусь на бревно у костра. — Это бородатый.. я все сейчас расскажу.. *** Дальше.. Черный поднял своих людей, Демьяна и горстку его людей расстреляли в лесу, потом Овчаренко, собрав своих, тяжёлым взглядом обвел молчаливую ватагу. — Знаю, что многие недовольны моими действиями и тем, что к нам, – он кивнул в мою сторону, – прибился новый человек. Говорю один раз, предупреждений больше не будет. Если кто-то чем-то недоволен, сегодня же покиньте это место. Быть пойманным я не боюсь, отбоялся уже. Завтра нас здесь не будет. Я не хочу видеть предателей в своем ряду. Узнаю кто – убью. Так что даю час на то, чтобы те, кто был в сговоре с Демьяном, исчезли. — Никто не знал о покушении на тебя, атаман! – громко произнёс один из мужиков. – Никто с этим не сговаривался, но недовольные имеются! Твой новый человек! Кто он? Ты его принял, но ведь мы тоже здесь, с тобой! А как же наши жизни? Ведь бес его знает, что за эсэр такой? — Этот человек меня спас сегодня! – холодным тоном ответил Овчаренко. – И если бы не он, то сейчас бы лежать мне, возможно, с распоротым горлом! Люди атамана Черного затихли, тот, что говорил, опустил глаза, сконфуженно хмыкнув. — И если кто-нибудь еще хоть слово скажет против него или попытается что-то сделать – убью. Кто недоволен, можете быть свободными, а кто со мной, выезжаем завтра к полудню Звениславичи. *** «...Лес стоял почти черный от первой изморози. Мы ехали плечом к плечу: вороной конь атамана и мой гнедой, два зверя, не знающих, что ведут своих седоков к будущему обрыву. В тот вечер на мне была та самая белая папаха, которую Овчаренко подарил мне, сказав, что мои рыжие волосы дельно смотрятся с ней. Я бросал взгляды на его профиль, такой резкий, застывший, как лик святого на старой иконе. Кондрат Овчаренко – атаман Чёрный, человек, чье имя заставляло высокопоставленных чинов в ГубЧК бледнеть от ярости. И я должен был ненавидеть его, но... Я пришел, чтобы вырвать его сердце и принести его Льву Соломоновичу на блюде из чекистской верности. Мой отец, убитый его "Вовкулаками", взывал к мести из каждой пяди этой промерзшей земли. Но когда в густых сумерках атаман коснулся моей руки, поправляя поводья, вся идеология рассыпалась в прах. Я не видел перед собой врага, а лишь уставшего от всего человека. Он не знал, что под моей тужуркой был когда-то мандат ЧК, а я не знал, как буду жить после того, как приведу его в засаду. В ту ночь, под сенью вековых сосен, Украина 1921 года перестала существовать. Остались только мы. Я предам его в ноябре. Знаю это так же ясно, как то, что снег скоро укроет эти тропы. Но сейчас, пока мы рядом, я не чекист Сорока, я — его Егор. И эта правда страшнее и выше любой революции...» *** Из рукописи Егора Сороки: «Святая и Иуда» «...Звениславичи встретили нас колокольным звоном, который казался мне похоронным. Село выглядело угрюмо. В этом селе и осели повстанцы, а сельчане снабжали их продуктами. Мужики снимали шапки перед Кондратом, видели в нём заступника, не зная, что я уже начертил на их избах невидимые кресты для будущих карательных отрядов. Знал, что здесь, в селе, жила девушка Нина – связная из ЧК. Мы как-то видели друг друга мельком, но знал о ней достаточно. Нина ждала меня у церковной ограды. Дочь священника, тонкая, как свеча, с глазами, в которых застыл фанатичный блеск. Она сдала своего отца, отца Василия, чекистам, потому что тот прятал иконы, не желая отдавать их большевикам. Теперь старик гнил в подвале ГубЧК, а его дочь целовала была в почёте у красных командиров. — Товарищ Егор, добрый день! — прошептала она, и мне почудилось, что её дыхание пахло отвратительным ладаном. — Здравствуйте, Нина. – я несколько замялся, девушка была красивой. Она глядела на меня слишком восторженно, как на "своего", а мне было тошно от себя, от всей этой гнили, в которую я попал. *** Понуро поплёлся в хату, где мы остановились с Кондратом. Он сидел у окна, в одной рубахе, трогательно подставляя лицо последним лучам осеннего солнца. На столе лежала его папаха и черная бурка. Увидев меня, он привстал и улыбнулся той самой редкой, обезоруживающей улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание. — Где пропадал, рыжий? — спросил он. — С поповской дочкой ворковали, голубки? Видел в окно, как вы любезничали. Смотри, она девка строгая, за грехи спросит! Я несколько растерялся, не зная что ответить. Кондрат же тем временем подошел ко мне и положил тяжелую ладонь на затылок, притягивая к себе. Не хотел думать, что это был за порыв с его стороны, ну а я.. уткнулся лбом в его плечо, чувствуя запах табака. Кондрат тихо говорил о том, как весной, когда выбьем красных из уезда, мы поедем в степь, где нет ни фронтов, ни комиссаров, только воля. Я прижимался к "врагу революции", и понимал, что Нина, предавшая отца, святая по сравнению со мной. Она верила в идею, а я уже ни во что не верил. Только хотел, чтобы этот миг длился вечно, хотя знал, что очень скоро атамана не будет. Моя тайная любовь, да.. она, стала выше идеологии, но она не могла остановить маховик, который сам же и запустил...» Атаман Нехорошее предчувствие давило изнутри. Очень нехорошее. Такое еще называют "предчувствием смерти". Когда-то Кондрат любил. Сильно, впервые в жизни. Его рыжеволосая, зеленоглазая Катерина... Так уж случилось, что детей не нажили, потом настало смутное время, не вышло.. Черное горе расползлось внутри после гибели жены, как чума, а теперь вот этот рыжий пацан с невозможными серо-зелеными глазами! То, что сердце мужчины билось как-то не так при виде парня, мало смущало. Такие истории с запретными связями не были прямо уж редкостью, но и старались не всплывать на поверхность. Сорока.. Его сорока. Его. Когда-то, после потери, одна цыганка, подошедшая к нему на базарной площади, посмотрев его ладонь, задумчиво произнесла: — Ты ищешь смерти, но смерть бежит от тебя. Ты умрёшь тогда, когда тебе захочется больше всего жить! Эти слова он запомнил очень хорошо. Сердце опять бьётся, как тогда, когда-то давно, а ведь думал – нет его уже.