Скажи мне правду, атаман...

...Скажи мне правду, атаман, Зачем тебе моя любовь? Когда по свету льётся кровь Не до любви - она обман. Скажи мне правду, атаман, Я одного тебя люблю, Скажи скорей, а то убьют, Скажи мне правду, атаман... (Из песни, в исполнении Татьяны Булановой) Из рукописи Егора Сороки: «Черная папаха в весеннем лесу» Никогда не рассказывал отцу, почему на самом деле ушел к эсерам. Петр Сорока, старый подпольщик, человек-кремень, думал, что я молодой максималист с амбициями и просто сбился с пути, попал под дурное влияние. Он читал мне лекции по ночам, когда возвращался с заседаний ревкома, тыкал в меня брошюрами Маркса, кричал, что предаю его кровь и его дело. А было всё гораздо проще — я задыхался в тех узких рамках идеологических доктрин, куда меня пытался загнать мой уважаемый родитель. В семнадцатом, после февраля, все вдруг заговорили о правде. На заводах, на площадях, в трактирах.. Каждый мнил себя стратегом, каждый знал, как спасти Россию и как будет лучше. Отец приходил домой и вещал: диктатура пролетариата, гегемония, классовая борьба. Слова, слова, слова! Правильные как параграфы устава. А эсеры...эти говорили про землю. Про то, что крестьянин имеет право на результаты своего труда, что хлеб должен кормить того, кто его вырастил, а не уходить в город по разверстке. Мне тогда было невдомёк, что любые красивые слова кончаются кровавым ничем. Я был молод и мне казалось, что вот она правда. В девятнадцатом году вернулся к отцу. Эсеров разогнали, многих посадили, я испугался, и еще устал быть один. Отец принял меня без злорадных слов, сказал одно: «Ничего, Егор, ты еще поймешь. Революция — это дисциплина, порядок! Без порядка только хаос». Я согласно кивал, вступил по его рекомендации в Российскую коммунистическую партию большевиков и исправно ходил на собрания, которые больше напоминали заседания религиозного кружка. Но там изучали не Библию, а труды всё того же бородатого еврея Маркса и его российских последователей, лидеров большевистской партии, а внутри все равно жила та эсеровская боль. За мужиков, которых драли за недоимки, за баб, что голыми руками разбирали сгоревшие хаты. Когда отца убили, мне хотелось одного: рвать зубами глотки тем, кто это сделал. Поэтому и пошел в ЧК добровольно, думал, что месть — это просто: нашел, прицелился, выстрелил. Не знал тогда, что месть будет началом конца моей жизни.

***

Весна 1921 года выдалась ранняя. В конце марта уже текло с крыш, в кабинете начальника Валуевского ГубЧК товарища Шейниса пахло затхлостью вперемешку с горьким миндалем — запахом смерти. Лев Соломонович сидел за столом, листая мое личное дело, а я стоял перед ним, как первоклассник перед строгим учителем, и чувствовал что от страха немеют кончики пальцев. — Сорока Егор Петрович, — читал он вслух, словно пробуя мое имя на вкус. — Двадцати пяти лет. Член РКП(б) с 1919-го. — он поднял глаза поверх пенсна и улыбнулся. Улыбка вышла странной: теплая, почти отеческая, но от этой "теплоты" хотелось провалиться сквозь землю. — Отец Петр Сорока, старый большевик, подпольный стаж с 1903 года, убит бандитами при исполнении революционного долга. Я молчал, противный комок в горле с трудом сглатывался. При упоминании отца внутри полыхнуло таким жаром, что забылся страх, ладони сжались в кулаки сами собой. Перед глазами встало воспоминание о похоронах отца. — Но есть тут одна загвоздка, Егор, — Шейнис постучал пальцем по бумаге. — С 1917 по 1919 год ты состоял в партии левых эсеров. Так? Я невольно покраснел до кончиков ушей. Мне хотелось закопать эту историю глубоко, как дохлую кошку, чтобы не смердела. — Это была ошибка, товарищ Шейнис! — торопливо выпалил я, голос предательски дрожал, как бы ни старался быть спокойным. — Я был молод, глуп, поддался агитации... — Ошибка! — перебил Шейнис, в его голосе послышались одобрительные нотки. — Вот именно, ошибка, Егор. Но зато теперь у тебя есть возможность эту ошибку исправить! А заодно поквитаться с атаманом Чёрным и его «Вовкулаками» за отца. Светлая ему память... Я невольно вздрогнул. Начальник ГубЧК, со знанием дела, бил меня в самое больное место. Жажда мести за отца, подобно мутному илу со дна реки, поднималась из самых темных закоулков моей души, обволакивая сердце и разум ненавистью. — Я внимательно слушаю, товарищ Шейнис. Начальник ГубЧК откинулся на спинку стула, достал папиросу, закурил, пуская дым к потолку. Сквозь сизую пелену его глаза блестели, как у кота, дорвавшегося до сметаны. — У нас в камере смертников находится один тип: Леонид Пантарай. Кличка «Лёнька Угрюмый». Уголовник, грабитель, но с амбициями, связан с бандой Вовкулаков. Гмыря, его бывший подельник по разбою узнал на улице и нам сообщил. Гмыря, видишь ли, в нашу сторону переметнулся, и вот, выслужиться захотел. В ЧК начали следить Пантараем, и накрыли его на явочной квартире. Первым застрелили связного от атамана, а потом этого дождались и приняли. Пантарай теперь сидит, ждет расстрела, но не признался где атаман этот..— Шейнис сделал многозначительную паузу. — Завтра ты поведешь его на расстрел. Конвой, овраг за городом, дело привычное. Но вместо этого ты устроишь ему побег. У меня пересохло во рту, я изумлённо уставился на Шейниса. — Как и зачем? — Как...элементарно, как...— Шейнис подошёл к шкафу из мореного дуба и достал оттуда сверток, затем подошёл и бросил его передо мной. — Здесь красноармейское обмундирование и фальшивый пропуск на имя товарища Лихолетова, особоуполномоченного продотряда. Пантарай переоденется и вы вместе пройдете через заставу. — Но..зачем ему бежать со мной? — недоумевая спросил я. — Он же не знает меня! Подумает, что это провокация. — Правильно! — удовлетворённо кивнул Шейнис. — Поэтому ты должен объяснить ему свои мотивы. И вот тут нам пригодится твое эсерское прошлое. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки, кожа мигом взмокла. — Скажешь, что ты разочаровался в большевиках, они предали революцию. — Шейнис говорил спокойно, даже с какой-то ленивой грацией. — Подписали Брестский мир — раз. Отдали Украину немцам — два. Продразверстку, которая душит крестьянство — три. Землю крестьянам так и не отдали по-настоящему. А ты идейный социалист-революционер, не смог смотреть, как идеалы революции топчут сапогами. Ты помогаешь бежать такому же борцу с режимом, потому что веришь в свободную Украину, в Советы без коммунистов... — Он ехидно усмехнулся. — Всю эту дребедень ты знаешь лучше меня, сам в это верил когда-то. Мне нечего было возразить, Штейнис копался в моей душе, как в помойном ведре, и вытаскивал оттуда самое гнилое. — А если атаман не поверит? — спросил я неуверенно. — Поверит! — отрезал Шейнис. — Потому что выбора у него нет. И потому что...— он помедлил, — при побеге придется убить часового. Я дернулся, будто меня ударили плетью. — Что? — Это Сашка Гмыря. Он хорошо знает Пантарая в лицо, познакомились ещё на царской каторге, до революции, потом вместе на налетах были, пока Лёнька не завязал с уголовщиной и не решил уйти к Чёрному, а его друг подался к нам. Если Сашка увидит Пантарая живым, он поднимет тревогу. — Шейнис говорил ровно, без эмоций, словно обсуждал обед. — Значит, Гмыря должен умереть! И убьёшь его ты, Егор. Своими руками, из своего штатного нагана. Внутри у меня все скорежилось. — Не бойся замарать руки кровью своих, — продолжил Шейнис жестче, видя мой испуг. — Твоя цель — атаман Чёрный. Один Сашка Гмыря вполне допустимые жертвы во имя мировой революции! Пойми, Егор: Чёрный не поверит перебежчику, у которого руки чистенькие. Ему нужна кровь. Наша кровь. И ты дашь ему эту кровь, тогда он откроется тебе. Да, не сразу, но ты должен выложиться по полной! Проникнуть в самое сердце этой лесной банды... Сердце. Слово прозвучало в устах Шейниса как ругательство. — И еще, — добавил он, вставая и подходя к карте на стене. — Пантарай должен тебя зауважать, должен видеть в тебе не слюнтяя, а человека, способного на поступок. Ты спас ему жизнь — это раз. Ты завалил часового — это два. После этого он будет твоим должником, а людьми, которые оказали ему услугу, Лёнька Угрюмый умеет дорожить. Пантарай проведет тебя в логово к самому зверю. Шейнис посмотрел на меня немигающим взглядом. Там, в глубине его глаз, не было ничего. Пустота. — Ты справишься, Егор, я в тебя верю! — он усмехнулся чему-то своему. — Иди, отдыхни, а завтра в двадцать два ноль-ноль будь здесь! Я вышел из кабинета на ватных ногах. Где-то в подвале кричал мужчина, тонко, по-бабьи, заходясь в визге. Когда я немного отошёл от здания, то меня вырвало. Побег Пантарая Из рукописи Егора Сороки: «Пропуск в ад, оплаченный кровью» «...Сверток с красноармейским обмундированием жёг мне руки, как кусок раскаленного угля. Я шел по длинным, сырым коридорам ГубЧК, мимо дверей, за которыми стонали и ждали своей участи множество людей. Мой путь лежал в камеру смертников, к человеку, чье имя заставляло содрогаться весь уезд — Леониду Пантараю, Лёньке Угрюмому. Шейнис всё просчитал. Он великолепно знал, что Угрюмый, этот матерый уголовник с амбициями политического борца, хочет жить. Очень хочет, и я должен был стать его спасителем, его билетом на волю, но ценой этой воли должна была стать моя душа. Я отворил тяжелую, обитую железом дверь. В камере воняло плесенью и нечистотами, на нарах, свернувшись калачиком, лежал Пантарай. Услышав скрежет замка, он вскочил, его глаза, привыкшие к темноте, хищно блеснули. — Ну что, начальник, — прохрипел он, — за мной пришёл? Пора на свидание с архангелом Михаилом? Я молча положил сверток на стол и посмотрел на уголовника, приговоренного к расстрелу. — Переодевайтесь, Леонид, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. — У нас мало времени. Пантарай недоуменно уставился на меня, потом на сверток. — Это что, шутка такая чекистская? Перед расстрелом переодеть, чтобы покрасивше лежать? Я выдержал полный ненависти взгляд, мне нужно было заставить его поверить. — Вы борец, Леонид. Вы бросили вызов большевистскому режиму, который предал идеалы революции, а я — эсер, не один из них. Идейный социалист-революционер. И я не могу больше смотреть, как большевики топчут ногами всё, за что мы боролись! Они подписали унизительный Брестский мир, сдав Украину немцам. Ввели продразверстку, которая душит крестьянство, отнимая последнее зерно у голодающих семей! Землю крестьянам так и не отдали по-настоящему, превратив их в рабов государственных коммун! Моя речь звучала пафосно, используя риторику Партии Социалистов-Революционеров (левых), ту самую, в которую когда-то искренне верил, а теперь использовал как грязное оружие. Пантарай слушал внимательно, его лицо, испещренное шрамами, выражало недоверие, но на этом лице преступника проглядывала надежда. — К этим мотивам добавьте личные, Леонид, — продолжал я, сглатывая вязкую слюну. — Конфликт отцов и детей. Мой отец, Петр Сорока, старый подпольщик, человек твердых убеждений, искренне верил большевикам. Он выполнял для них самую грязную работу: раскулачивал крестьян, проводил продразверстки, отнимал последнее у крестьянских семей. Отец думал, что я просто сбился с пути, попал под дурное влияние эсеров. При упоминании фамилии "Сорока", Пантарай встрепенулся, его глаза сузились. — Ты сын того продотрядовца, что ли? — он сплюнул на пол. — Сукой он был и как сука сдох! "Вовкулаки" его знатно приголубили! — ощерил в злобной ухмылке желтоватые зубы Пантарай. Я сжал челюсти почти до хруста, стараясь успокоиться. — Я не мой отец, Леонид. Большевики превратили его в нелюдя, поэтому мой выбор пал на эсеров, которые за крестьян, за землю вольную, за Советы без коммунистов. Я не виню и не оправдываю тех, кто убил моего отца! Виновны те, кто его послал унижать и грабить тот народ, за который они якобы боролись! Всю эту политику вы знаете лучше меня, сами против неё боретесь! Пантарай недоверчиво хмыкнул, пристально изучая меня. Ненависть к фамилии Сорока боролась с желанием жить и поверить в идейного эсера-перебежчика. Наконец, он кивнул. — Складно свистишь, соловей! Ладно, поверим, уж больно жить хочется. Ленька быстро начал переодеваться в красноармейское обмундирование. Шейнис всё предусмотрел: фальшивый пропуск, легенда... *** Сашка Гмыря умер быстро. Мы вышли из ворот вдвоем, я и «арестованный» Пантарай, закутанный в шинель до самых глаз. Часовой у шлагбаума глянул на пропуск и махнул рукой, а метрах в ста, у оврага, где дорога ныряла в лес, стоял другой пост. Сашка грелся у костра. Когда мы подошли, он поднял голову и узнал Пантарая сразу. Глаза его округлились, рот открылся для крика. И тогда я выстрелил не прицеливаясь. Просто выбросил руку с наганом и нажал курок, Сашка дернулся и повалился лицом в костёр. Шинель на нем задымилась, запахло паленым сукном и мясом. Пантарай выматерился, подскочил к телу, оттащив от огня, и перевернул парня. Сашка смотрел в небо мутными, остекленевшими глазами, пуля вошла ему точно в переносицу. Обожженное лицо бывшего подельника Пантарая выглядело ужасно, и я едва смог подавить в себе подкатывающийся к горлу ком тошноты. — Готов! — выдохнул Пантарай и глянул на меня. В его взгляде промелькнуло уважение. — Ну, ты даешь, хлопец! Прямо в яблочко! — Ленька хлопнул меня по плечу тяжелой ладонью. — Я думал, что ты ссыкун, молодой да чистенький! А ты вона как! Я ничего не ответил, руки дрожали, и мне пришлось спрятать их в карманы шинели. — Пошли, — сказал Пантарай. — Тут недалеко, часа три ходу, только труп спрятать надо. Мы оттащили труп в овраг, забросав ветками и прошлогодней листвой. Я старался не смотреть в его лицо, но оно все равно стояло перед глазами. Молодой, глупый парень хотел выслужиться перед новой властью, а получил пулю взамен. Это я хладнокровно застрелил его, чтобы спасти уголовника Угрюмого и выйти на убийц моего отца. В ту ночь я впервые понял: обратной дороги нет и уже не будет. В лесу было тихо и очень холодно. Пантарай шел быстро, уверенно, а я еле поспевал за ним, проваливаясь в прелый снег, цепляясь за ветки. — Слышь! — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — А ты чего полез? Рисковал же! Могли ведь обоих положить. Я вспомнил наставления Шейниса: "Эсеровская риторика, крестьянская правда, свободная Украина". — Я же в эсерах был, — ответил хрипло. — В семнадцатом. Верил, что земля принадлежит крестьянам, а они... — сплюнул на снег. — Уже говорил ведь, чего повторяться? Пантарай остановился, обернувшись ко мне. В темноте выражение лица не было видно, только белки глаз блестели как у зверя. — Идейный, значит? У меня сердце ухнуло в пятки от страха разоблачение. — Да.— нехотя выдавил я. Пантарай подошел, встал вплотную. Я чувствовал его запах, кислый, с нотками махорки. — И ты теперь мстить хочешь? Им? — он кивнул в сторону города, откуда мы пришли. — Большевикам? За идеалы революции, так сказать? — Хочу, — смело ответил я, глядя ему в глаза, — чтобы правда была! Чтобы мужики на своей земле жили, и красные не лезли в каждую хату с наганами! Ленька усмехнулся. — Ну, с такими речами ты к Чёрному в самый раз. Он таких любит. "Юношей бледных, со взором горящим.." — Цитируя слова поэта-декадента Брюсова, Пантарай похлопал меня по щеке ладонью почти по-отечески. — Ладно, пошли, представлю тебя атаману. Только запомни: батька Чёрный — человек не простой, интеллигентный, из петлюровских офицеров, бывший сотник, но вспыльчивый и скорый на расправу. Если заподозрит измену, то сразу в расход! Так что держи язык за зубами, пока сам тебя не спросит, и делай, что скажут. Понял? — Понял. Мы пошли дальше, а я все думал: почему Пантарай не спросил про Сашку? Про то, как легко я его завалил? Может, для таких, как Лёнька, убийство дело привычное? Может, он сам десяток таких Сашек на счету имеет. За этими мыслями мы вышли к лагерю. Атаман Лагерь «Вовкулаков» прятался в глухой балке, заросшей орешником и дикой малиной. Землянки, шалаши из веток, кони, привязанные к деревьям. Пахло дымом и чем-то еще.. Сырым мясом, что ли. Часовые возникли из темноты бесшумно, как призраки, Пантарай перекинулся с ними парой слов, и "гостей" пропустили. Леонид Пантарай, суетливо оправляя красноармейскую шинель, вытолкнул Егора на поляну. В центре, у векового дуба, возвышалась темная фигура, Кондрат Овчаренко стоял неподвижно. Черная каракулевая папаха и тяжелая бурка делали бывшего петлюровского сотника похожим на древнее божество войны. Серо-голубые глаза атамана медленно переместились с Пантарая на юношу. И в это мгновение сердце Кондрата пропустило удар – рыжие кудри юноши вспыхнули в свете угасающего дня, словно лесной пожар. Утонченное, бледное лицо гостя с мягким изгибом губ и бледноватой кожей вызвало в душе Овчаренко настоящий шторм. Перед мысленным взором сотника пронеслась тень Екатерины, его покойной жены, над которой, в далёком уже восемнадцатом, надругались, а потом убили пьяные матросы. Та же хрупкость, тот же вызов в серо-зеленых глазах. Кондрат почувствовал, как в груди заныл старый шрам, оставленный матросским штыком, но еще сильнее заныла пустота, в которой три года царили лишь пепел и ненависть. «Яка дивна гра долі... — пронеслось в голове сотника. — Привести сюди цю дитину з очима моєї загиблої весни. Хто ти, хлопче? Твій вогонь зігріє мене чи спопелить останню надію?» (1) Овчаренко сделал шаг вперед. В его движениях сквозила уверенность хищника и выправка офицера старой школы. Сотник положил тяжелую ладонь на эфес шашки. Голос сотника зазвучал негромко, но властно, на певучем, чистом украинском языке, лишенном грубости, но полном стальной решимости: — Чи знаєш ти, рудий хлопче, що ліс не пробачає фальші? — Кондрат пристально вгляделся в лицо рыжего. — Ти кажеш, що шукаєш волі, але воля — це не тільки гасла есерів. Це важкий хрест, який ми несемо крізь кров і згарища. (2) Парень завороженно смотрел на Атамана. Сорока ожидал встретить бандита, но увидел человека, чей интеллект и внутренняя мощь подавляли волю. Родная, украинская речь, та самая «мова», впитанная Егором с молоком метери, но которой, как анахронизма и националистического уклона, стыдился его отец, большевик Пётр Сорока, звучала из уст этого лесного хищника, слаще любой песни. — Та я...я ж розумію, пане отамане! — сбиваясь на суржик, смесь русского и украинского языков, выдохнул юноша. — Я бачив, як комісари останнє зерно вимітають. Батько мій... він теж за них був. А я не зміг. Совість загризла. Я ж за народ, за вільні Ради... (3) Кондрат слегка сузил глаза. Огонек, вспыхнувший в зрачках сотника, обжег незнакомца. Овчаренко почувствовал, как нестерпимо хочется протянуть руку и коснуться этих огненных волос, проверить, такие же ли они шелковистые, какими кажутся. Но атаман лишь крепче сжал рукоять оружия. — Батько — то святе, але правда у кожного своя, — произнес Кондрат, и в его интонации скользнула отеческая теплота, смешанная с горькой мудростью. — Ти молодий, красивий, наче ранковий промінь серед цієї темряви. Пантарай каже, ти вбив одного із своїх, щоб врятувати його. Кров на руках — це татуювання, яке не змиєш до могили. Ти готовий стати вовком, Єгоре? Чи твоя душа занадто ніжна для наших зграй? (4) Юноша ощутил, как маскулинная аура Овчаренко обволакивает его, словно тёплая бурка. Взгляд Кондрата, направленный на него, был полон такой жадной тоски и скрытой нежности, что у чекиста перехватило дыхание. Что это такое?.. Как?.. — Я витримаю! — твердо заявил чекист, забыв свою легенду. – Я піду за тобою до кінця, Кіндрат! (5) Сотник вздрогнул от того, как легко юноша произнес его имя. В этом было что-то интимное, почти сакральное. Овчаренко молча кивнул. — Йди за мною, рудий. — тихо сказал Атаман Чёрный. — Відпочинь. Вечеря вже чекає. Подивимось, яка сталь загартована у твоєму серці. (6) Кондрат развернулся, и полы его черной бурки взметнулись, словно крылья огромной ночной птицы. Парень последовал за ним, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться в такт тяжелым шагам этого величественного и сломленного человека. Егор Делаю вид, что сплю, забившись в угол землянки. Кругом храпят люди, которые убьют меня, если узнают правду. Мне кажется, что схожу с ума. Атаман.. Я думал, что он обычный убийца, хотя в деле было написано, будто из не бедной, приличной семьи. Что же с ним стало? Эти глаза.. В них антрацитовая тьма из-за чего-то. Атаман не вызвал у меня неприязни. Однако я здесь, чтобы его предать, и задание должно быть выполнено. Когда-то давно, в гимназии, у меня была влюблённость в своего товарища. Я заглушил это чувство, забыл совсем.. Потому что неправильно. Но почему-то сегодня мое постыдное далёкое воспоминание разморозилось.