Скажи мне правду, атаман...

Иногда мне кажется, что схожу с ума. Не от страха и не от напряжения, а от счастья. От того, что это вообще случилось со мной. Со мной, Егором Сорокой, чекистом, агентом, человеком без прошлого и будущего. Кондрат... Я никогда не думал, что мужчина может так любить, так смотреть, так касаться. Словно я сделан из стекла, словно я драгоценность, которую у него вот-вот отнимут. После той первой ночи думал, что это был странный порыв. Кондрат насытится мной, остынет, отодвинет меня в сторону, но я ошибся. Кондрат был со мной каждую ночь. Он находил предлоги, чтобы я был рядом. Хлопцы в отряде перестали коситься на нас, может, привыкли. Атаман имеет право, он одинок и нашел себе... Кого? Любимого? Друга? Хотя он же признавался.. Лес уже оделся листвой, по ночам пели соловьи, и воздух стоял густой, сладкий, пьянящий. Мы лежали на его лежанке после нашей близости, мокрые, вымотанные, я слушал, как бьется его сердце: ровно, успокаивающе. Кондрат гладил мои волосы. Перебирал пряди, наматывал на палец и тут же отпускал. Смотрел, как они вьются, как блестят в свете коптилки. — Знаєш, — сказал он вдруг тихо, — я думав, що вже ніколи... Що все скінчилося тоді, з Катею. Що я просто ходжу, воюю, чекаю кулі. І добре було б, щоб швидше. (Знаешь, — сказал он вдруг тихо, — я думал, что уже никогда... Что все кончилось тогда, с Катей. Что я просто хожу, воюю, жду пули. И хорошо бы, чтобы быстрее). Я замер, боясь спугнуть его откровение. — А потім прийшов ти, — продолжал Кондрат, и голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Рудий, зелений, з очима, в яких стільки болю, скільки в мене самого. І я спочатку думав: навіщо? Навіщо мені це? Я старий, я битий, я труп. А ти молодий, гарний, у тебе все життя попереду. (А потом пришел ты, – продолжал Кондрат, и голос его звучал глухо, словно из глубокого колодца. — Рыжий, зеленый, с глазами, у которых столько боли, сколько у меня самого. И я поначалу думал: зачем? Зачем это мне? Я стар, я бит, я труп. А ты молод, хорош, у тебя всю жизнь впереди). Он замолчал, а я приподнялся на локте, заглянув ему в лицо. Кондрат смотрел в потолок, и в глазах его блестело что-то влажное. — Потім я зрозумів, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Ти не заміна. Ти не Катя. Ти інший. І я люблю тебе не замість неї, а тому що ти — це ти. І це почуття — воно нове. Воно не про минуле, воно про зараз. Про те, що я дивлюсь на тебе і хочу бути поруч. Про те, що коли ти йдеш на варту, у мене серце холоне — чи повернешся. Про те, що вночі я не можу заснути, поки не пригорну тебе. (Потом я понял, – сказал он, поворачиваясь ко мне. – Ты не замена. Ты не Катя. Ты другой. И я люблю тебя не вместо нее, а потому что ты – это ты. И это чувство – оно ново. Оно не о прошлом, оно сейчас. О том, что я смотрю на тебя и хочу быть рядом. О том, что когда ты идешь на стражу, у меня сердце стынет — вернешься ли. О том, что ночью я не могу заснуть, пока не прижму тебя). Кондрат привстал, взял мое лицо в ладони. Его пальцы, жесткие, мозолистые, пахнущие порохом и лесом, гладили мои щеки, скулы, губы. — Я не смів собі цього дозволити, — прошептал Кондрат. — Думав: не маю права. Я старий, я звір, я вбивця. Але ти... ти прийшов і зробив так, що я знову захотів жити. Не воювати, не мститися — жити. Просто жити, поряд з тобою. (Я не смел себе этого позволить, – прошептал Кондрат. - Думал: не имею права. Я стар, я зверь, я убийца. Но ты... ты пришел и сделал так, что я снова захотел жить. Не воевать, не мстить – жить. Просто жить рядом с тобой). Я не выдержал, заплакал. Слезы текли по моему лицу, и Кондрат сцеловывал их, одну за одной. — Коханий мій, — шептал он. — Єдиний мій. Рудий мій. Пробач, що я такий. Пробач, що не молодий, не гарний, не... (Любимый мой, – шептал он. – Единственный мой. Рыжий мой. Прости, что я такой. Прости, что не молод, не красив, не...). Я зажал ему рот поцелуем. — Я теж люблю, — сказал я, когда смог говорить. — Я теж не думав, що зможу. Я теж вважав себе мертвим. А ти...ти мене воскресив. (Я тоже люблю, – сказал я, когда смог говорить. – Я тоже не думал, что смогу. Я тоже считал себя мертвым. А ты... ты меня воскресил). Мы лежали, обнявшись, и молчали. Соловей заливался за стеной землянки, и ночь дышала теплом. А потом Кондрат сделал то, от чего у меня остановилось сердце. Он сполз вниз по моему телу, целуя грудь, живот, бока. Я думал, что мы уже всё, что устали, что ночь кончена. Но Кондрат только начинал. Атаман раздвинул мои ноги. Я подумал: снова хочет? Но он не ложился сверху. Он опустился ниже, к моим бедрам, и я почувствовал его горячее дыхание там, в паху, где еще влажно блестели следы нашей недавней близости. — Кіндрате, — выдохнул я. — Що ти... (Кондрат... Что ты...) — Тихо, — шепнул он. — Я хочу скуштувати тебе. Усього. (Тихо... Я хочу испробовать тебя. Всего) И он взял в рот мой член. Я ахнул, выгнулся дугой. Это было так неожиданно, так остро, так... Никогда не думал, что мужчина может делать это другому мужчине. Что это может быть так... Рот Кондрата был горячим, влажным, нежным. Он двигался медленно, осторожно, будто пробуя на вкус редкое вино. Я смотрел вниз и видел его темноволосую голову между моих ног, видел, как его борода щекочет мои бедра, как его пальцы сжимают мои ягодицы, притягивая ближе. — Кіндрате... — простонал я. — Я зараз... (Кондрат... Я сейчас...) А он не останавливался. Наоборот, ускорился, задвигался ритмичнее, глубже, и я почувствовал, как внутри нарастает волна. Огромная, горячая, неудержимая. Кончил ему в рот. Вскрикнул громко, не сдерживаясь, вцепившись в его волосы, прижимая к себе. А он принимал, глотал, не отрываясь, пока последняя судорога не отпустила мое тело. Я лежал, тяжело дыша, а Кондрат поднялся, облизал губы, улыбнулся. В свете коптилки его улыбка казалась почти мальчишеской. — Смачно, — сказал он просто. — Дуже смачно. Ти пахнеш лісом і вогнем. (Вкксно. Очень вкусно. Ты пахнешь лесом и огнём). Я притянул его к себе и поцеловал. На его губах был мой вкус — соленый, терпкий, и от этого почему-то стало еще горячее. — А ти? — спросил я, пытаясь отдышаться. — Ти хочеш? Я теж можу... (А ты? Ты хочешь? Я тоже могу). Кондрат покачал головой. — Не треба. Не сьогодні. Сьогодні я хотів тільки тебе. Твого смаку. Твого щастя. — Он поцеловал меня в лоб. — Спи, коханий. Я поруч. (Не нужно. Не сегодня. Сегодня я желал только тебя. Твоего вкуса. Твоего счастья. – Он поцеловал меня в лоб. – Спи, любимый. Я рядом). Я уснул у него на груди, под мерный стук его сердца. И мне снились рыжие лисы и черные волки, и почему-то я не боялся. *** Не думал никогда, что можно быть таким счастливым. Что можно забыть, кто ты, где ты, зачем ты здесь. Что можно просто лежать, чувствовать его руки, его губы, его дыхание и умирать от нежности. И это самое паршивое, потому что я должен его предать. Но утром, когда проснулся и увидел его лицо рядом, спокойное, разгладившееся во сне, то подумал: "А может, не надо? Может, сбежать? Может, сказать ему правду и умереть вместе, но честно?" Нет. Нельзя. За мной и за ним придут. Нас найдут и убьют, и никакая любовь не спасет. Но пока есть этот лес, эти руки, то я буду жить. По-настоящему жить, впервые в жизни. *** Сегодня Кондрат снова ласкал меня ртом. Уже не стесняюсь, не отворачиваюсь, позволяю ему всё, и он позволяет мне. После того как я кончил, он долго лежал на моем животе, щекоча дыханием влажную кожу. Потом поднял голову и сказал: — Знаєш, що мені найбільше подобається? (Знаешь, что мне больше всего нравится?) — Що? — спросил я, гладя его по жестким седеющим волосам. — Оце, — он провел пальцем по моему лобку, по рыжим кудряшкам, влажным от пота и его слюны. — Вони як живі. Як вогники в лісі. Якщо ти колись збриєш — я піду в ЧК здаватися. (Вот это, — он провел пальцем по моему лобку, по рыжим кудряшкам, влажным от пота и его слюны. — Они как живые. Как огоньки в лесу. Если ты когда-нибудь сбреешь — я пойду в ЧК сдаваться). Я засмеялся. Он редко шутит, но когда шутит, то это бесценно. — Не збрию, — пообещал я. — Тобі подобається — ніколи не збрию. (Не сбрею, — пообещал я. — Тебе нравится — никогда не сбрею). — І волосся на голові не стрижи, — добавил Кондрат. — Довге вже, майже до плечей. Гарне. Як у дівчини, але не дівоче. Твоє. (И волосы на голове не стриги, – добавил Кондрат. — Долгое уже, почти до плеч. Хорошо. Как у девушки, но не девичье. Твое). — Твоє, — повторил я. — Все твоє. Мы заснули, обнявшись. И знаю, что это ненадолго: скоро всё рухнет. Пока я счастлив. И пусть потом будет ад, но по крайней мере, я знал и рай. *** Я держал связь через Нину. Она была связной Шейниса. В ее доме жила старая родственница, которая доила козу и продавала молоко. Кондрат любил козье молоко, и у меня был повод ходить туда. Сказочно совпало... Лето выдалось прохладное, словно осень. Мы шли на Звениславку. Кондрат верил Бончужному, как самому себе. Я ехал рядом на своем гнедом, и белая папаха казалась мне мишенью на моей голове. Знамя с оскаленной волчьей головой хлопало на ветру, и в этом звуке мне слышался хохот Шейниса. Я знал, что за каждой хатой в Звениславке уже расставлены «максимы». Знал, что Нина уже все давно доложила. Хотелось кричать, не веря еще, что мог предать того, кого полюбил всем сердцем. Долг или любовь? Кондрат обернулся ко мне, и он был воплощением чести, которой у меня никогда не было. Мои волосы лезли в глаза, мешая мне, мешая. Когда первая пулеметная очередь разорвала утренний туман, мой мир разлетелся на куски. Я услышал перепуганное ржание лошадей, крики людей, пулемётный грохот. Кондрат среагировал мгновенно, защищая меня. Вместо того чтобы выхватить шашку, он рванулся ко мне. — Прыгай, Егорка! — взревел Черный, наваливаясь всем телом и буквально сталкивая меня с седла. Я упал в грязную жижу, оставшуюся после дождя, оглушенный всей этой какофонией. А через секунду он рухнул рядом со мной, почти что на меня. Тяжелый.. Пуля из чекистской засады прошила его грудь, там, где еще вчера билось сердце, верившее мне, расползалось красное пятно. Я подхватил его голову, папаха слетела, и лицо, всегда такое суровое, вдруг разгладилось, стало каким-то одухотворённым. Струйка крови побежала из уголка рта, пачкая мои пальцы, но он улыбался. Мой атаман смотрел на меня с такой нежностью, от которой мне хотелось вырвать собственные глаза. — Живи... Рыжий...— прохрипел он, и его рука в последний раз коснулась моей щеки, оставляя кровавый след. В его гаснущих зрачках я увидел себя маленького, жалкого Иуду. Он умер, спасая своего убийцу, умер, так и не узнав, что пуля, оборвавшая его жизнь – это моя наводка. Чекисты выходили из-за изб. Я видел Нину, она шла за Шейнисом, глядя на убитых с лицом святой мученицы. Но она не была святой, так же как и я. Шейнис подошел ко мне, стоящего на коленях возле Овчаренко, и коснулся моего плеча: — Молодец, Сорока. Товарищ Дзержинский будет доволен. Поезжай в город и отмойся наконец! Ты заслужил орден. Я не ответил, все еще прижимая к себе остывающее тело Атамана Чёрного, и понимал, что орден — это клеймо, которое не сойдет до самой могилы. Кондрат подарил мне жизнь, но в тот день под Звениславкой я умер вместе с ним. Странно, наверное, но никто ничего не сказал, увидев меня скорбным. Возможно, подумали, что это просто шоковое состояние.