Инкарнация

Глава 1

«Вглубь бездны вглядываясь, долго я стоял — В тревоге, в сомнении, в страхе глухом, Мечтая сны, о которых смертный прежде не смел мечтать, И слышал шепот вечности, гулкой тьмой пронзённый.»

Сара сидела за рабочим столом, опершись локтями о тёмное дерево, которое давно уже просило обновления, но привычность его сколов и потертостей странным образом успокаивала. Дом, который она снимала вот уже третий год, стоял в тихом пригороде Нью-Йорка: уютный, окружённый клёнами, которые в середине лета шумели густой, почти тяжёлой листвой. Сквозь открытое окно тянуло тёплым ветром; воздух пах нагретой травой, далёким барбекю от соседей и чем-то ещё — вольными, тягучими днями тысяча девятьсот девяносто шестого года, где время будто текло медленнее. Она в очередной раз смяла страницу — четвёртую, пятую? Трудно было уже считать — и метнула её в переполненную корзину. Бумага упала сверху на пестрый холм таких же обречённых попыток. Вновь мрачность, вновь тени, вновь персонажи, которые почему-то шепчутся о долгах, крови и древних заклятьях. «Не то и не так» — думала Уильямс, отчаянно кусая крышечку от ручки зубами. Она хотела лёгкую историю: летнюю, солнечную, про дружбу или глуповатые приключения. Но пальцы будто жили своей собственной жизнью, а мысли раз за разом возвращались в те подземные коридоры, где когда-то всё началось. Из магнитофона, стоящего на комоде у стены, тихо играл Sting — «Fields of Gold». Мелодия текла ровно, почти лениво, будто и сама была частью июльского вечера. Сара откинулась на спинку стула, позволив себе закрыть глаза. Это всегда помогало хотя бы на секунду отстраниться от белого листа, требовательно сверкающего под настольной лампой. Почему она вообще пишет в этом жанре? Почему снова и снова возвращается к подобным образам — к лабиринтам, королям, теням, фальшивым звездным небам? Ответ был очевиден, но она не любила его озвучивать. Десять лет прошло с того момента, как она бежала по живому, дышащему магией камню, кричала имя брата и спорила с тем, кто был больше, чем просто король иного мира. Тогда всё казалось таким нереальным, что по возвращении в свой реальный мир и дом она почти убедила себя: это была сказка. Ну или сон, пусть даже пугающе ясный. Но она слишком часто ловила себя на том, что вглядывается в зеркала чуть дольше обычного. Многое изменилось — не резко, не в один момент, а так, как меняется свет в комнате под вечер, когда сначала кажется, что всё осталось прежним, но потом вдруг замечаешь, что тени стали глубже, а углы — темнее, чем были раньше. Она закончила колледж, пережив его скорее как долгую, утомительную обязанность, чем как начало чего-то нового, и почти сразу после этого написала свой первый роман — упрямый, неровный, местами слишком честный текст, в котором было больше неё самой, чем ей хотелось бы признавать; его купили, не много — едва ли тысяча человек, — но каждый экземпляр, уходящий в чужие руки, оставлял после себя странное ощущение, будто она позволила кому-то заглянуть туда, куда обычно даже сама старалась не смотреть. Переезд в этот дом произошёл почти незаметно, без торжественности, без чувства новой жизни — просто однажды её вещи оказались здесь, в комнатах с чуть скрипящими половицами и окнами, которые по вечерам отражали не улицу, а что-то более тёмное и глубокое; дом стоял неподалёку от родителей, достаточно близко, чтобы можно было дойти пешком, если потребуется, и достаточно далеко, чтобы тишина между ними не казалась временной. С Ирэн всё действительно стало иначе, хотя она не смогла бы точно сказать, когда именно произошёл этот сдвиг — разговоры больше не цеплялись за острые края, не оставляли после себя тяжёлого послевкусия, и даже паузы между словами перестали быть враждебными; время, как выяснилось, не столько лечит, сколько аккуратно затирает следы, делая прошлое менее резким, но от этого не менее реальным. Тоби рос быстро, почти незаметно, как это всегда бывает с детьми, за которыми не успеваешь следить: ему было почти одиннадцать, и в его движениях уже появлялась та безрассудная уверенность, которая приходит раньше, чем понимание последствий; он лазал по деревьям, цепляясь за ветки с упрямством и радостью, словно земля под ногами была для него чем-то временным и необязательным, и пропадал на улице до тех пор, пока свет не начинал гаснуть, а голоса не становились глуше и чужими. Это казалось почти смешным — если не думать слишком долго. Когда-то она вытаскивала его из мира, где у вещей не было имён, а у темноты — дна, спасала от короля гоблинов, от того липкого, вязкого ужаса, который не подчиняется ни логике, ни памяти; теперь же её забота сводилась к вещам куда более простым и потому, возможно, более коварным — разбитым коленям, случайным дракам, компаниям подростков с потускневшими глазами, в которых уже начинало проступать что-то тяжёлое, неправильное, будто они знали о мире больше, чем должны были. И всё же иногда, когда он исчезал за поворотом улицы, растворяясь в вечернем полумраке, она ловила себя на том, что слишком долго смотрит ему вслед, вслушиваясь в тишину, в которой вдруг начинало казаться, что за пределами привычного, за тонкой плёнкой обыденности, всё ещё остаётся что-то незакрытое, что-то терпеливо ждущее своего момента. Потому что некоторые истории, однажды начавшись, не заканчиваются — они просто делают вид, что их больше нет. Ирэн не особо поддерживала ее стремление стать писателем, зато отец никогда в ней не сомневался и в трудные времена, которые наступали всё чаще на пятки, помогал финансово. Саре было стыдно, но она стискивала зубы и клялась себе, что следующий рассказ будет ярче и принесет ей деньги. Она могла бы остаться в отчем доме, но постоянный шум, просьбы от Ирэн и дерганья по вечерам отвлекали от творчества, которому она посвятила всю свою молодость. Редкие уикенды с друзьями скрашивали выходные, иногда Сара даже влюблялась, но последние ее отношения с треском развалились. И виновата в этом, как она считала, была сама. Уильямс всегда была слишком мечтательной и отстраненной, именно потому не цеплялась за настоящих людей так, как за хорошенькую историю о приключениях. Когда она перебирала коробки после переезда — неторопливо, с той странной усталой сосредоточенностью, которая приходит не от работы, а от необходимости прикасаться к прошлому, — среди книг с заломленными страницами, старых блокнотов и вещей, назначение которых уже стерлось, но не исчезло окончательно, она наткнулась на музыкальную шкатулку. Ту самую. С девушкой в белом, застывшей в бесконечном повороте, с тонкой царапиной на крышке, которая казалась слишком глубокой, чтобы быть случайной, и с этим обманчивым весом — почти невесомым, будто внутри не было ни шестерёнок, ни пружины, ни механизма, а только память о звуке, который однажды уже прозвучал и с тех пор не хотел исчезать. Мелодия всплывала сразу, стоило лишь коснуться её пальцами, — тонкая, холодная, как отражённый свет, она неизбежно вытягивала за собой воспоминание о том моменте, когда реальность дала трещину, когда воздух стал густым, как вода, и она кружилась в чужих объятиях, позволяя себе забыть, кто она есть и где заканчивается игра. Эту мысль она обрывала резко, почти грубо, как обрывают нить, которую опасно тянуть дальше. Шкатулка стояла теперь на дальней полке, отодвинутая так, чтобы взгляд не цеплялся за неё случайно, но этого было недостаточно: иногда она сама напоминала о себе, издавая короткий, чистый звон — не весь мотив, а лишь один звук, слишком точный, чтобы быть случайностью, и слишком живой, чтобы быть просто остатком механического движения. И в такие моменты дом переставал казаться пустым. Потому что он и не был пустым. Они приходили — не как воспоминания и не как игра света, а так же естественно, как когда-то появились там, в Подземье, словно расстояние между мирами для них было не преградой, а привычной дорогой. Хоггл появлялся первым чаще других — ворчливый, с тем же подозрительным взглядом, словно он до сих пор не решил, стоит ли ей доверять окончательно; он мог возникнуть в отражении зеркала, никогда не ступая дальше, и неизменно бурчал, отводя глаза: «Ты только не думай, что я скучал», — и, не дожидаясь ответа, принимался осматривать комнату так, будто проверял, не упустила ли она что-нибудь важное. Людо появлялся тише, чем можно было ожидать от существа его размера, — просто однажды занимал собой все пространство в большом зеркале, заполняя его мягким присутствием, и его голос, тёплый и гулкий, звучал так, словно проходил через толщу стекла и времени сразу: «Сарааа…» — и в этом звуке было столько искренней радости, что у неё неизменно что-то сжималось внутри. А Сэр Дидимус входил почти торжественно, как и подобает рыцарю, пусть и из мира, где правила всегда были немного другими; он появлялся с прямой спиной, с неизменной готовностью к подвигу, и говорил громко, чётко, словно каждое слово должно было быть услышано и запомнено, но теперь в его голосе проскальзывало нечто новое — лёгкая, почти незаметная усмешка над самим собой, приобретённая за годы, которые, казалось, не должны были его касаться. Они не задерживались надолго. Иногда — всего на несколько минут, иногда — на целый вечер, который тянулся странно, будто время внутри дома подстраивалось под их присутствие, становясь более гибким, менее надёжным. Они говорили с ней, спорили, шутили, иногда молчали — и это молчание было таким же настоящим, как всё остальное. И ни один из них ни разу не задал вопроса, который, казалось, висел в воздухе с самого начала. Почему она больше не возвращалась. И, возможно, дело было в том, что ответ они уже знали. Или в том, что некоторые двери, однажды открытые, больше не требуют, чтобы через них проходили — достаточно того, что они остаются открытыми. Путь в этот мир им был заказан — они могли общаться лишь через зеркальные поверхности, не требующие, по словам Хоггла, особенных сил. После ее победы над королем гоблинов встречи с друзьями были частыми. Саре порой казалось, что она сошла с ума, но нет — сердце знало, что магия реальна. Потому вскоре попросту смирилась с тем, что порой в ее зеркале появляется знакомое лицо и мордашка. Но с каждым годом они заглядывали реже. Их разговоры — тоже стали осторожнее. Стекаясь вокруг какой-то темы, они неизменно обходили её, словно ту самую коварную яму в центре Лабиринта. Тему Джарета. Сара открыла глаза и посмотрела на новый чистый лист перед собой. Ослепительно белый и требовательный. Она вздохнула — и пальцы вновь взяли карандаш, будто сами знали дорогу к тем теням, от которых она пыталась бежать. Так начинался вечер, который ещё не намекал, что совсем скоро её размеренная жизнь треснет по шву.

***

Сара вздрогнула так резко, что локоть едва не соскользнул со стола, а карандаш, забытый между пальцев, выпал и покатился по полу. Вынырнув из задумчивости, она не сразу поняла, что именно её дернуло — только через пару секунд до сознания прорезался сиплый, раздражённый голос: — Са-а-ра! Эй! Ты меня вообще слышишь? Как будто я в пустоту ору! Она прикрыла глаза ладонью, выдохнув. Вот уж кого ей стоило ожидать — так это Хоггла. Нежданные появления были его фирменной чертой, почти знаком качества. Он всегда умел объявиться внезапно, громко, некстати — и, что удивительно, всегда тогда, когда она слишком долго застревала внутри своих мыслей. Сара медленно поднялась из-за стола, чувствуя, как от долгого сидения затекла спина. С плеч словно стекала накопившаяся за день тяжесть — позвонок за позвонком. Комната вокруг была освещена мягким светом настольной лампы, отбрасывающим длинные тени по углам — как будто даже мебель слушала её творческие муки и охала вместе с ней. Корзина под столом была переполнена смятыми листами — неопрятная белая груда, похожая на заснеженный холм бессмысленных попыток. В воздухе стоял запах бумаги, чернил и немного тоски. Она прошла к двери кабинета, машинально выключив магнитофон — но затем щёлкнула клавишей обратно. Пусть музыка остаётся и держит её на плаву. Мелодия снова наполнила пространство — чуть приглушённая расстоянием, но по-прежнему мягкая, теплая, как летний вечер, который не спешит уходить. Дом встретил её привычным полумраком. Уютный, немного старомодный, с выцветшими коврами, что достались от прежних жильцов, и старыми деревянными ступеньками, на которых скрипел каждый третий шаг. Широкие книжные полки, заставленные не только книгами, но и кружками, безделушками, камешками, ракушками — всем тем, что она собирала почти бессознательно, как будто хотела заполнить пустоты. Пахло краской и сухой древесиной. В коридоре на стенах висели её попытки рисовать — больше как терапия, чем талант. Наброски леса, облаков, силуэтов незнакомых странников, чьи лица она никогда не прорисовывала полностью. Иногда ей казалось, что если она определит кому-то черты, то признает его существование — а признаний она боялась. В гостиной мягкий свет от торшера создавал островок уюта, и в этом островке стоял её мольберт. На нём — холст, над которым она корпела последние недели. Пейзаж казался одновременно знакомым и чужим. Небо — немного слишком голубым, словно вымытым дождём; облака — тонкими, как перья. Холмы уходили вдаль мягкими зелёными складками, а в центре композиции зияла пустота. То ли дом. То ли дерево. То ли фигура, которую она боялась дорисовать. На столике рядом лежали тюбики красок — некоторые распухшие от жары, некоторые засохшие в углах. Палитра, испещрённая пятнами от охры до ультрамарина, сохранила отпечаток последнего движения кисти, словно мысль, остановившаяся на полуслове. Сара провела рукой по воздуху возле холста — инстинктивно, почти как извинение живому существу. «Потом», — сказала себе. Хотя прекрасно знала, что «потом» означает «когда-нибудь», которое не наступит. Она подошла к высокому зеркалу в резной деревянной раме. Зеркало немного тускло, но отражало её в полном росте — усталую женщину двадцати пяти лет, в свободной футболке, с собранными в небрежный хвост тёмными волосами и глазами, в которых стояли непрошеные воспоминания. Мерцание прошло по поверхности, будто кто-то за ней провёл рукой. Контур сложился, сжался, расширился — и вскоре вместо её отражения показалась знакомая физиономия. Широкий плоский нос, хитрые глаза, мятая жилетка, слишком большие ботинки и врожденная смесь недовольства и тревожности на лице. Таким он был в тот день, когда они впервые встретились — брюзгливый, ворчливый, немного трусливый… и совершенно настоящий. — Привет, Хоггл, — сказала Сара, и в её голосе прозвучала тёплая нотка, пусть и ослабленная усталостью. — Ну, наконец-то! — обиженно фыркнул он, передвигаясь ближе к поверхности зеркала. — Я, может, тут ору, надрываюсь! Ты опять в свой… писательский транс впала. Я думал, ты оглохла, или, может, уснула лицом в чернила. Ты как вообще, а? Он старался говорить ворчливо, словно ничего особенного не происходило, но Сара заметила: подёргивания его пальцев, сжатые губы, складка на лбу — всё выдавало настоящую тревогу. Хоггл никогда не был хорошим лгуном, а уж волнение тем более скрывать не умел. — Устала, — призналась Сара, отодвигая выбившуюся прядь с лица. — И немного раздражена. Опять с историей проблемы. — Ох, опять, — Хоггл сморщил нос. — Ну? Что там у тебя? Опять какие-нибудь ужасные… как ты их называешь? Концепты? — Скорее провалы, — усмехнулась Сара. — Хотела написать лёгкую историю… даже тёплую. Две сестры. Путешествуют по миру чудес, ищут лекарство для отца. Милая сказка, почти детская. Но как только я написала пару сцен, всё пошло не туда. Всё потемнело. Она потёрла виски, вспоминая. — Вместо милых странствий — ночная пустошь. Вместо волшебных существ — мерзкие сороконожки размером с собаку. Вместо светлых испытаний — ледяные стражи, которые преследуют их с первой страницы, как голодные хищники. Всё мрачно. Всё хмуро. Как будто… Она замолчала, не закончив предложение. Как будто её пальцы помнили то, что она старалась забыть. — Почему ты их вообще… придумала? — спросил Хоггл, почесав затылок так энергично, что его странная шляпа, из-под которой торчали жидкие серебрянные пряди, чуть не свалилась. — Сороконожек этих. Ледяных кто-там-ещё. — Не знаю, — честно ответила Сара. — Просто так вышло. Я думала, что сестры будут волшебницами. Сильно облегчающее обстоятельство, верно? Но если дать им слишком много сил… тогда история станет пустой. Глупо, если они смогут просто сметать чудищ с пути. Без напряжения, без риска. Без смысла. Хоггл фыркнул, но потом задумался. Очень всерьёз задумался, что бывало с ним редко. Ему пришлось даже опереться руками о раму зеркала. — Знаешь… магия вообще штука сложная. — Он произнёс это медленно, будто подбирал слова. — Иногда лучше её и вовсе убрать. Без неё тоже можно справиться. И… иногда даже лучше. Он поднял глаза и посмотрел на неё так пристально, что у Сары по спине пробежал холодок. — Ты понимаешь, о чём я. Сара кивнула. Хотя ей совсем не хотелось понимать. Да, в Подземье они обходились без магии. Она, Хоггл, Людо, сэр Дидимус — никто из них не мог просто взмахнуть рукой и изменить реальность. Они шли, ошибались, спорили, падали, поднимались. Всё было честно. Честно — в отличие от тех, кто действительно владел силой. В отличие от него. Её взгляд стал рассеянным, она отвела его в сторону, словно боялась, что зеркало может прочесть её мысли. «Нельзя думать о нём. Никогда», — оборвались мысли. Пусть это будет одной из ее не сбывшихся грез и туманных воспоминаний. Сара глубоко вдохнула и снова посмотрела на Хоггла, сменив тему: — Хоггл… всё ли в порядке? Вопрос прозвучал слишком мягко, по-человечески и слишком заботливо — и поэтому разрубил его жалкую попытку притвориться. Гоблин отвёл глаза, на секунду ссутулился, будто сжался вдвое, став ещё более маленьким, чем был. И медленно, тяжело покачал головой. — Нет, Сара… — сказал он наконец. — Не всё, — повторил Хоггл, будто слова давались ему с трудом, словно кто-то держал его язык за кончик и требовал взяться за что-то правильное, но неудобное. Сара почувствовала, как внутри что-то тихо, но ощутимо ударило о рёбра. Будто сердце — обычно спокойное, рассудочное, работающее как машинка — вдруг споткнулось. Слишком живой отклик на чужое беспокойство. Она медленно выдохнула. — Хоггл… — она приблизила лицо к зеркалу, всматриваясь в его глаза. — Что случилось? Он дернулся — почти физически — будто её вопрос ударил его коленкой под столом. — Ничего, — угрюмо пробурчал он. — То есть… не то чтобы ничего, но и не то чтобы прям… — Он махнул руками, будто отбивался от невидимых мух. — Я не могу. Понимаешь? Не могу. Пока нет. Сара нахмурилась. Она редко позволяла себе эмоции вслух, но сейчас раздражение мягко кольнуло её. — Почему? — Потому что, — ответил он, но это «потому что» не имело ни веса, ни смысла. Оно звучало как «потому что я боюсь» — но эту фразу он никогда бы не произнёс явно. Он отвёл взгляд в сторону, вгрызаясь в собственную нижнюю губу. И тут же, будто осознав, что почти проговорился, завёл свои защитные ритуалы: поправил побрякушки, дёрнул жилетку, мотнул головой. Сара, чувствуя знакомое принятие по отношению к его странностям, лишь чуть склонила голову набок. — Хоггл, — тихо сказала она. — С Подземьем что-то не так? Он не ответил. И тишина, накатившая вслед за вопросом, сказала значительно больше, чем могли бы сказать слова. Она видела, как он замер. Как его пальцы сжались. Как взгляд стал слишком неподвижным — для Хоггла, который обычно моргал и дёргался как маленький механический монстр, это было почти признанием. «В яблочко, ну и ну» — подумалось ей. — Понятно, — медленно произнесла Сара. — Значит, не так. Он резко вскинул голову. — Я ничего не сказал! — выкрикнул он. — Это ты сама решила! Сама додумала! Я… я… — Он снова запутался, губы передёрнулись, лицо сморщилось, и он выдохнул сдавленно. — У тебя своих хлопот хватает, Сара. Не буду я тебе ещё… добавлять. Наступила тишина. Такая, будто время тоже присело подле и решило послушать, что будет дальше. Сара, вопреки собственному характеру, не стала давить. Не стала спрашивать дальше. Она просто сказала: — Хорошо. Но если тебе есть чем со мной поделиться… я всегда готова выслушать. Хоггл усмехнулся так криво, что усмешка вышла почти болезненной. Сара всегда так говорила. Она всегда была доброй и понимающей, пусть и выглядела чересчур сухой и безэмоциональной. — Нет уж, — буркнул он. — Ты лучше свои книжечки пиши, чем снова лезть туда, куда не надо. Это ж… — он замялся, слова казались слишком крупными для его рта. — Это может… ну… навредить тебе. Она молча кивнула. Конечно, разговоры о Подземье тоже вредили ей по своему — обычно после того, как она накручивала себя не заданными вопросами ей снились кошмары. Потому недавно она хорошо так подсела на снотворные, прописанные врачом после ее затяжной бессонницы с признаками депрессивного расстройства. Конечно, она не рассказывала терапевту или психологу о том, что видит в зеркале своих потусторонних друзей — тогда бы ей выписали что-то покрепче или закрыли бы в доме душевнобольных. Хотя глубоко внутри что-то шевельнулось — вопрос, страх, и то самое ощущение, что мир в зеркале никогда не был полностью оставленным. Но она не потянулась к этим мыслям. Не сегодня. «Никогда не спрашивай о том, чего боишься услышать», — этот негласный закон она соблюдала десять лет. Пока Хоггл пытался перебирать в уме тему попроще, Сара размышляла. За эти годы он рассказывал ей о Подземье немало — но всегда поверхностно. Будто не хотел или не имел права углубляться. Как жил, где бывал, какие новые правила или истории впитывались в каменные стены, какие старые исчезли. И о том, что Лабиринт — лишь крошечная часть того мира, даже не самая важная. Хотя, конечно, самая странная. Она знала, что есть города, есть пустоши, есть леса, есть места, куда даже Хоггл не хочет ходить. Она знала, что тот мир не так уж и мал. То, что видела она пятнадцатилетней — всего-лишь небольшой отрезок, что решили ей показать в ходе давней игры. Но происхождения Подземья Хоггл не касался никогда. Кто его создал? Как оно работает? Почему некоторые двери открываются сами, а некоторые — только если подпрыгнуть на одной ноге и спеть глупую песенку? Ничего. И Сара, взрослея, приняла это. Она не спрашивала и о другом. О короле, которого она однажды победила, и который так и остался незавершённым эхом на дне её памяти. Она чуть встряхнула головой, отметая тень, которая попыталась коснуться груди. «Не думать. Не сегодня» — приказ самой себе, который удивительным образом очертил границу в сознании. — Ладно, — наконец сказал Хоггл, как будто решив, что хватит тяжёлых тем. — Что там за книжка у тебя, бишь? Сестры… чудеса… пустоши… Сара скрестила руки и села подле зеркала в позе лотоса. — Хотела лёгкую историю, — повторила она. — Со светлыми местами, дружбой, юмором. Сестры в пути встречают странных существ, проходят испытания… Но всё снова стало мрачным. Я не знаю, почему. Может, потому что… — Она замолчала, чувствуя, как внутри поднимается неловкое признание. — Потому что сейчас всё, что выходит из-под моих пальцев, тянется к тени. Как будто свет мне даётся сложнее. — Конечно, даётся! — фыркнул Хоггл. — Ты же человек! У людей это нормально — всё усложнять, запутывать, доводить до трагедии. Сказки писать тоже так. У вас всё либо мрачно, либо глупо. Среднего нет! Сара рассмеялась — негромко, но искренне, и это разрядило воздух. Раньше она частенько зачитывала друзьям сказки Братьев Гримм. — Спасибо за мотивационную речь. — Да пожалуйста! — он гордо выпятил грудь. — Я всегда рад помочь! — О, это слышно, — саркастически протянула Сара. — Так вот. Сороконожки… — Фу! — передёрнуло Хоггла. — Зачем? Сороконожки — это ж мерзость чистой воды! Ты бы ещё слизня какого написала размером с дом. — Не подсказывай, — усмехнулась Сара. — Ледяные стражи тоже случайно вышли. Сначала думала сделать их загадочными, но они получились слишком… убийственными. И всё это разрушает атмосферу лёгкости. Может сделать каменных великанов? Или просто великанов, которые помогут сестрам перебраться например через горы? — А может, эти твои сестры сами не такие уж и простые? — предположил Хоггл, почесав подбородок. — Может, они… ну… не из таких, кто смеётся на фоне закатов. Может, у них что-то… внутри. Тяжелее. Тебе виднее. Можно ведь не делать трудных испытаний, а учитывать конфликт внутри? Сара задумалась. Он неловко оглянулся, будто пытаясь сменить позицию в зеркале, хотя стоял в нём, как в окне. Ему было неловко подсказывать, Хоггл вообще не считал себя умным. Или начитанным. Для гоблинов это было оскорблением. Однако, тесная дружба со смертной девчонкой, которая впитывала книги как губка и могла часами обсуждать их сюжет — дала свои плоды. Наверное, из их троицы только Людо не мог внятно выразить свою мысль, Хоггл считал его бесповоротно тупым. Даже сэр Дидимус после разговоров с Сарой часто цитирует Шекспира. — Ты же сказала — волшебницы? — уточнил он. — Так и не сделала? — Нет, — вздохнула Сара. — Это не честно. Если они волшебницы, то зачем им проблемы? Волшебницы должны всё уметь. А это скучно и неправдоподобно. Хоггл фыркнул: — Ох, если бы ты знала, как это неправдоподобно! Настоящая магия — не такая легкая, как вы себе воображаете. Иногда она просто есть, но заставить ее что-то сделать — нельзя, — он запнулся, а затем закончил тихо: — Думаю, у тебя получится и без нее. Его взгляд на секунду стал глубоким, слишком честным, без его обычной ворчливой маски. Сара почувствовала, как внутри что-то тонко кольнуло. Она заставила себя улыбнуться: — И что же мне тогда писать? — Юмор! — важно заявил Хоггл. — И странности. И нелепости. И глупости! Люди любят глупости. Глупости — это великое! Сара вскинула бровь. — То есть ты предлагаешь, чтобы сестёр сопровождал, скажем… говорящий чайник? — А почему нет?! — возмутился Хоггл. — Чайники иногда умнее людей! А если он ещё и ругается… или с характером… — Характер — это ты сейчас о ком? — усмехнулась Сара. — Ни о ком! — скомкал он фразу. — Просто говорю. Они погрузились в долгий обсуждаемый поток, где Хоггл предлагал абсурдные идеи, Сара их отбрасывала или дополняла, отбрасывала снова, потом смеялась и говорила, что это бред, а он с гордостью отвечал, что лучший бред — это бред творческий. И впервые за весь день её мысли перестали искать тени. Стали легче и невесомее. Музыка в соседней комнате почти стихла — плёнка подходила к концу — но она даже не заметила. Пока они говорили о глупостях, о приключениях, о смешных существах и нелепых ситуациях, Сара чувствовала: мир немного расширяется вокруг неё. Хоггл же — впервые за разговор — выглядел… спокойнее. Хотя одна складка возле его глаза так и не разгладилась. Несмотря на шутки и на абсурд. Несмотря на смех. Ей показалось: он ни на секунду не забывает о том, что не сказал. И это молчание — становится всё тяжелей. Но ни Сара, ни он — сегодня — не решились сорвать его.

***

Утро началось с привычной суеты. Сара открыла окно на кухне, пропустив внутрь лёгкий летний ветер. Он принёс запахи свежей травы с соседского сада, жаркую пыль дороги и едва уловимую сладость сирени. Она попыталась задержаться на этом мгновении, вдыхая тепло и свет, но тревога, как тёмная тень, уже сидела у неё на плечах. Сегодня ей предстояло идти в издательство, сдавать новые черновые варианты детских рассказов — и мысль об этом не давала расслабиться ни на секунду. Она достала с полки яйца, хлеб и помидоры. На сковороде запело масло, белки взбились, желтки стали почти золотыми. Сара положила рядом ломтики подсушенного хлеба, сбрызнула оливковым маслом, положила тонкие кольца свежего огурца и редиса. Капли воды на огурцах блестели, как крошечные хрустальные зеркала, отражая солнце. Она села за стол, попробовала первый кусок — аромат жареного яйца смешивался с теплом хлеба, слабо подсолённого, и сладостью помидора, словно сама летняя жара растворилась в этих простых вкусах. Но она едва могла насладиться этим моментом. Мысли о предстоящей встрече с начальницей мешали. Она аккуратно мяла кусочек хлеба в руках, наблюдая за солнечными бликами на полу. «Сегодня нужно быть уверенной», — шептала она себе, пробуя не поддаваться тревоге. После завтрака Сара направилась к шкафу. Она выбрала лёгкую летнюю юбку кремового цвета, которая слегка развевалась при ходьбе, и воздушную блузку с тонким узором, напоминающим плетение виноградной лозы. Каблуки, не слишком высокие, но уверенно добавляющие рост, она поставила на полку рядом и надела, слегка задержавшись на них пальцами, чувствуя, как уверенность возвращается в походку. У зеркала она остановилась на минуту. Двадцать пять лет — возраст, когда уже не скрыть зрелость, но ещё есть мягкость молодости. Тёмно-каштановые волосы едва касались плеч, слегка волнились от летней влажности. Глаза — яркие, изумрудные, с каплей света в зрачке, как свежие листы под весенним дождём — казалось, смотрели прямо в душу. Она провела пальцем по губам, затем слегка подкрасила их нежной розовой помадой. Отражение было знакомо и чуждо одновременно: взрослая женщина, но тревожная и не готовая встретить день. Издательство встретило её привычным шумом — скрип стульев, шелест страниц, лёгкий запах кофе и бумаги. Секретари переговаривались, на лицах читались лёгкая усталость и привычная строгость. Сара подошла к кабинету начальницы, слегка отзеркаливаясь в дверном стекле, глубоко вдохнула и постучала. — Входите, — прозвучало строго, но без гнева. На пороге стояла её начальница: Эвелин Броуди, женщина около сорока, строгая, с прямой спиной и аккуратным пучком каштановых волос. Одета в тёмно-синий костюм с белой блузкой, каждое движение казалось выверенным и точным. Лицо её было красивым, но сдержанным, губы сжаты, глаза — холодные и внимательные. — Сара, — сказала она, не улыбаясь. — Показывайте, что у вас там. Сара протянула рукопись, слегка дрожа, и наблюдала, как миссис Броуди быстро пробежала глазами страницам. Листы шуршали под её пальцами. — Хм… — коротко произнесла женщина, сжимая губы. — Это… не то, что вы обещали. — Нет-нет, — вспыхнула Сара, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Это гораздо лучше, чем то, что я обещала. История трогательная, она будет жить на слуху! — Для взрослых, может, да. — Эвелин сжала губы и подняла взгляд на Сару. — Но дети… дети не станут читать о… плачущих фонариках, что блуждают по лесу ночью и шепчут секреты, о карамельных пауках, которые плетут сладкую паутину вокруг домов, или о говорящих кувшинах, что прячут внутри свои тайны и иногда устраивают маленькие шалости. — Они страшноватые? — осторожно спросила Сара. — Но ведь именно это делает историю живой. — Слишком странно, — отрезала начальница. — Для маленьких читателей это непонятно. Они не поймут, что это сказка. Им нужна история, где чудеса безопасны, где герои не встречают… такие причудливые испытания. Сара стиснула зубы, но взгляд её остался твёрдым. Она понимала, что эти персонажи — странные, необычные, но в этом вся прелесть. Их странность и мистичность — способ показать детям, что мир не всегда простой, что чудеса бывают разными, что иногда страх можно превратить в смех и доброту. — Они не злые, — сказала она тихо, но с жаром, который чувствовался даже в её голосе. — Они просто другие. И именно через это «другое» дети смогут почувствовать историю. Миссис Броуди покачала головой, строго и безжалостно, и сжала рукопись чуть сильнее. — Сказка должна быть простой. В понимании и в прочтении. Сара, взрослые не станут читать это своим детям и посчитают либо слишком скучным, либо слишком сложным. — Или умным, — буркнула Уильямс так, чтобы ее не услышали. Сара вздохнула, отступив на шаг, но в глазах оставалась решимость. Это была её история, её взгляд на сказку — необычный, трогательный и живой. И она знала, что именно такая сказка сможет однажды найти своего маленького читателя. Сара молча наблюдала, как миссис Броуди, не произнеся ни слова больше, бережно положила рукопись на стол и вернула её. Глаза начальницы были холодными, губы сжаты — никаких признаков уступки, никакой поддержки. — Я… — начала было Сара, но миссис Броуди лишь слегка кивнула, почти невидимо, и повернулась к своим бумагам. Сара поняла: спорить бессмысленно. Она ушла из кабинета с пустыми руками, чувствуя, как тяжесть разочарования мягко, но уверенно оседает на плечи. Ее вновь не взяли в печать. Коридор издательства казался слишком длинным, шумным и чужим. Звуки шагов, шелест страниц и отдалённый звонок телефона — всё это смешалось в одно, и только её собственный стук каблуков по мраморному полу отчётливо резонировал. она шла как прокаженная, цепко сжимая пальцами неудачную сказку. Сара вдохнула глубоко. Лёгкая тревога всё ещё сидела внутри, но где-то под ней зарождалась привычная решимость. История — её голос, её взгляд на сказку — не исчезнет только потому, что кто-то решил, что она слишком странная для детей. Сара стиснула рукопись, чуть согнув её под мышкой. Она знала, что это только начало. И хотя сегодня миссис Броуди не дала ей ничего — ни похвалы, ни поддержки, — Сара понимала: завтра всё может измениться. Она исправит черновик, перепишет, вытащит из себя душу, но принесет Эвелин достойную историю.