Красная маска для розового принца

Тьма здесь была не просто отсутствием света. Она была словно живой — дышала, пульсировала, перетекала сама в себя, как густая, вязкая жидкость, которой никогда не коснулся ветер. Она не давила и не душила; скорее, обволакивала, как бархат, нагретый теплом чужого тела, как шёпот, который слышишь только краем сознания. Она пахла — странно, горьковато, с примесью озона и чего-то старого, забытого, похожего на пыль из книг, которые никто не открывал десятилетиями. И она была тёплой. Не горячей — той обволакивающей, почти утробной температурой, которая заставляет закрыть глаза и провалиться в сон. Если, конечно, ты умеешь спать. Джокер не спал. Он не спал уже очень давно. Он сидел — если это можно было назвать сидением в пространстве, где не было ни пола, ни стен, ни потолка, — и смотрел. Перед ним висели порталы. Их было несколько — десяток, не меньше. Они располагались вокруг него полукругом, как экраны в комнате наблюдения, каждый показывал свой уголок мира клонов. Гостиная с фиолетовым диваном и телевизором. Кухня с вечно грязной раковиной. Коридор, в конце которого темнела дверь электрощитовой — там, зажатая между остальной колодой карт, лежала его карта. Спальня Фёдора. Джокер мог переключаться между ними одним движением руки. Мог смотреть назад, перематывая время, как плёнку в старом проекторе — медленно, со скрипом, с лёгким заиканием, которое давало понять, что техника здесь не идеальна, но работает. Мог видеть то, что происходило неделю назад, месяц, может быть, даже больше. Время в этом месте текло иначе, и Джокер давно перестал считать дни. Он делал это постоянно. Смотрел. Наблюдал. Изучал. Каждое движение, каждую привычку, каждую слабость, каждую трещину в их маленьких, шумных жизнях. Он знал их всех — от первого до последнего. Все их маленькие тайны, все их страхи, всю их нелепую, суетливую, бестолковую жизнь. Он впитывал эту информацию, как губка впитывает воду, и она делала его терпеливым. Бесконечно, бездонно терпеливым. Он знал, что его время придёт. Вопрос был только в том, когда и как. Он знал, что Феликс просыпается ровно в семь утра, даже в выходные, и первым делом идёт на кухню заваривать чай — не потому, что хочет пить, а потому, что ритуал даёт ему иллюзию бодрости и счастливого настроения. Знал, что Куромаку, когда думает, что его никто не видит, снимает очки и трёт переносицу с такой усталостью, что становится почти жалко — как будто он нёс на себе тяжесть всего мира, но никому не позволял заметить это. Знал, что Вару боится грозы — не признаётся, конечно, никогда не признается, но когда небо за окном начинает сотрясаться от раскатов по ночам, он накрывается с головой в одеяло и лежит, прижав колени к груди, пока буря не стихнет. Знал, что Пик, за всей своей показной грубостью и напускной жёсткостью, на самом деле боится одиночества — поэтому он всегда держится рядом с Зонтиком, прячет эту зависимость за ворчанием и резкими замечаниями, но если Зонтик уходит слишком далеко или слишком надолго, Пик начинает нервно оглядываться по сторонам, и в его взгляде мелькает что-то похожее на панику. Знал, что Зонтик вкладывает в каждый свой рисунок те или иные чувства с переживаниями, когда все спят, но зачастую избавляется от них скрепя сердцем, потому что боится, что их увидят и скажут, что они плохие. И многое многое другое. Джокер знал их всех. Каждую трещину, каждую уязвимость, каждый маленький, тщательно скрываемый страх. И это знание делало его терпеливым. Потому что он знал: рано или поздно он найдёт ту трещину, которая позволит ему вырваться. Достаточно будет просто нажать в нужном месте, и всё рухнет. И среди всей этой шумной, суетливой, бестолковой толпы был один, на котором его взгляд задерживался чуть дольше, чем на остальных.

Ромео.

Джокер заметил его не сразу. Первые несколько дней он просто переключал порталы, как каналы, не фокусируясь ни на ком конкретно. Все клоны были для него примерно одинаковыми — шумными, раздражающими, мелкими. Но потом его взгляд начал задерживаться на розовой голове чуть дольше, чем на остальных. Сначала — случайно. Потом — с растущим, почти болезненным любопытством. Ромео не был похож на остальных. Он не спорил, не кричал, не пытался доказать свою значимость громкими словами или грубыми жестами. Он просто был. Тихий, изящный, немного отстранённый. Как будто всё время находился в собственном, маленьком мире, куда остальные не имели доступа. Как будто он жил в какой-то другой реальности, параллельной этой, и только иногда, по необходимости, спускался в их шумный, грязный, бестолковый мир. Джокер смотрел, как Ромео проводит вечера. Сидит на диване и смотрит старые фильмы. Французские мелодрамы. Итальянские комедии. Что-то про любовь, про красивых людей в красивых костюмах, про сады и фонтаны, про то, как можно жить красиво и элегантно, даже если вокруг — грязь, шум и вечная суета. Джокер видел, как глаза Ромео загораются, когда на экране появлялся кто-то в старомодном сюртуке или пышном платье. Как он замирал на мгновение, рассматривая детали, запоминая. Как его губы чуть шевелились, повторяя за актёрами диалоги на французском, который он, кажется, пытался выучить по самоучению. — Какая прелесть, — шептал Ромео иногда, когда думал, что никто не слышит. А Джокер слышал. И запоминал. Он видел, как Ромео проводит часы в ванной. Иногда — по два часа, не меньше. Он уходил туда с целым набором: кремы, лосьоны, маски, туши, тени, помады. Фёдор ворчал, что «это не косметический салон, а квартира», но Ромео не обращал внимания. Он закрывался в ванной и превращал её в свою маленькую студию. Зеркало, тусклый свет над раковиной, музыка из телефона — и он, сосредоточенный, почти медитативный, наносящий тени на веки с такой тщательностью, с какой художник пишет картину. Каждое движение было выверенным, плавным, почти ритуальным. Джокер наблюдал за этим процессом с холодным, почти научным интересом. Ромео был красив. Не той грубой, броской красотой, которую можно увидеть на обложках журналов. Другой. Хрупкой, почти эфемерной. Он двигался плавно, мягко, его пальцы скользили по коже с такой нежностью, будто он касался чего-то очень дорогого. Сначала — крем, лёгкими круговыми движениями, от центра лица к вискам. Потом — тушь, осторожно, чтобы не размазать, чтобы ресницы стали длинными и пушистыми, как у тех актрис из старых фильмов. Потом — блеск для губ, прозрачный, почти незаметный, но который делал его губы чуть влажными, чуть припухшими, как у персонажа, который вот-вот поцелует кого-то в финальной сцене. Когда Ромео выходил из ванной, он выглядел так, будто только что сошёл с обложки старого журнала. Идеальный. Ухоженный. Почти недосягаемый. И при этом — никто этого не замечал. Никто не говорил ему, что он красив. Никто не останавливался, чтобы посмотреть на него чуть дольше. Он просто проходил мимо, и клоны продолжали свои шумные разговоры, не замечая того, что рядом прошёл кто-то, похожий на персонажа из их любимых фильмов. Джокер видел, как Ромео иногда останавливался на секунду — будто ждал, что кто-то обернётся. Никто не оборачивался. И он шёл дальше, опуская плечи, пряча разочарование за лёгкой, ничего не значащей улыбкой. — Никто не видит, — прошептал тогда Джокер в темноту, и в его голосе мелькнула странная, почти сочувственная нота. — Как же это должно быть... одиноко. Он видел, как Ромео сидит за столом, слушая очередную историю или идеи Феликса, и улыбается. Но глаза его при этом были пустыми. Он был здесь, но не здесь. Его разум был где-то далеко — в Италии, которую он никогда не видел, но так любил судя по тому какие фильмы он чаще всего смотрит. Или в саду, которого не существовало, но который он рисовал в своём воображении, когда никто не видел. Или просто в какой-то другой реальности, где его замечали. Где его видели. Где он был важен. — Как же ты, наверное, устал от них, — сказал Джокер однажды, глядя, как Ромео молча убирает посуду после ужина, пока остальные спорят о чём-то громком и бессмысленном. — От этой вечной суеты. От того, что ты здесь, но тебя нет. Он начал следить за Ромео не потому, что тот был полезен. Сначала — просто потому, что на него было приятно смотреть. Ромео двигался плавно, как будто танцевал даже когда просто шёл по коридору. Его руки были мягкими, его голос — тихим, почти музыкальным. Он был как дорогая вещь, которую поставили в дешёвую комнату, и она не вписывалась туда, но никто этого не замечал. А потом Джокер увидел то, что изменило всё. Это было поздно вечером. Ромео думал, что остался один, и сел на подоконник. За окном шёл дождь. Серый, тоскливый, бесконечный. Ромео смотрел на капли, стекающие по стеклу, и тихо, очень тихо напевал что-то. Мелодия была старой, грустной. Джокер не знал эту песню, но он чувствовал её. Грусть, которая разливается по грудной клетке, когда никто не видит. Тоска по чему-то, чего никогда не было, но что должно было быть. Одиночество, которое не лечится ни словами, ни прикосновениями. Ромео закрыл глаза, его ресницы дрогнули. И на его лице появилось выражение, которое Джокер не мог забыть. Не боль. Не горе. Просто — тихая, принятая печаль. Как будто он уже смирился с тем, что его никто не увидит. Что он будет просто тихим, изящным, ненужным украшением на фоне шумной жизни других. — Ах, Ромео, — прошептал тогда Джокер. Он перематывал время назад и вперёд, изучая Ромео, как изучают карту перед важной партией. Смотрел, как он радуется, когда ему дарят что-то красивое — как он краснеет, когда кто-то случайно касается его руки. Как он отворачивается, когда остальные говорят о чём-то грубом, и его лицо становится таким, будто его ударили. Он был слабым. Эмоциональным. Открытым. И Джокер это видел. — Такой хрупкий, — сказал он, глядя на Ромео, который сидел на диване и смотрел мелодраму. — Такой податливый. И в этот момент — впервые за долгое время — Джокер почувствовал что-то странное. Что-то, что он не мог сразу идентифицировать. Он смотрел на Ромео, на его тоскливый взгляд, на его попытки быть красивым в мире, который этого не замечал. Он видел, как Ромео тянется к чему-то большему, как он ищет то, чего у него нет. И Джокер вдруг понял, что видит в нём отражение самого себя. Не буквально, конечно. Не в смысле внешности или силы. Но в чём-то другом. В том, как они оба были одиноки. Как они оба были не поняты. Как они оба существовали в мире, который не видел их настоящих. Ромео — тихий, изящный, мечтающий о чём-то прекрасном. Джокер — запертый, наблюдающий, не имеющий возможности выйти. Они были по разные стороны баррикад, но их объединяло одно: никто из них не был там, где хотел быть. — Мы похожи, — прошептал Джокер, и в его голосе на мгновение мелькнула странная, почти задумчивая нота. — Ты тоже хочешь, чтобы тебя увидели. Ты тоже ищешь выход. Он замолчал, давая этой мысли осесть. Она была опасной. Слишком тёплой, слишком человеческой. Джокер почувствовал, как она пытается проникнуть в него, размягчить его, заставить его почувствовать что-то похожее на симпатию. Он отбросил эту мысль. Резко, почти грубо. Как отбрасывают горячий уголь, который обжигает пальцы. — Нет, — сказал он себе, и голос его стал твёрже. — Никакого сходства. Он снова посмотрел на Ромео. Тот спал на диване, его лицо было спокойным, почти безмятежным. Джокер смотрел на него и чувствовал, как холод — его привычное, родное состояние — возвращается, заполняя пустоту, которую на мгновение заняла тёплая, опасная мысль о сходстве. — Эх, Розовый, — сказал он в темноту, и его голос был ровным, лишённым эмоций. — Ты — просто средство. Он замолчал, чувствуя, как его план становится всё более чётким, всё более ясным. Ромео был ключом. Нужно было только вложить этот ключ в нужные руки. Или, точнее, сделать так, чтобы Ромео сам вложил карту в руки Фёдора. Но для этого нужно было сначала установить контакт. Сделать так, чтобы Ромео не просто увидел его, а заинтересовался. Чтобы он сам захотел узнать больше. Чтобы он сам пришёл к карте. И для этого у Джокера была одна возможность. Сны. Он начал действовать. Медленно, осторожно, без спешки. Он знал, что у него есть доступ к снам клонов — небольшой, почти незаметный, но он был. Он мог влиять на сны, направлять их, создавать образы, которые останутся в подсознании. Он начал с малого. Смотрел, как спят клоны. Куромаку снилась библиотека — бесконечные ряды книг, уходящие вверх до самого потолка, который терялся в темноте. Он сидел за столом и читал что-то толстое, с пожелтевшими страницами. Джокер хмыкнул. Предсказуемо. Феликсу снилась драка. Он кого-то спасал, кого-то безымянного, с размытым лицом. Его кулаки мелькали в воздухе, мышцы перекатывались под кожей. И всё это было так глупо, так наивно, что Джокер едва сдержал смех. Вару снился кошмар. Джокер увидел это сразу. Тёмный коридор, который сужался, сжимался, не давая дышать. И голос — его собственный, искажённый, шепчущий: «Зелёный, давай договоримся?» Джокер усмехнулся. Даже во сне Вару боялся его. Что ж, это было приятно. А потом он нашёл сон Ромео. Он узнал его сразу. Розовый свет, тёплый, медовый, льющийся откуда-то сверху. Кованые фонари с изогнутыми завитушками, похожими на старые ворота парижских особняков. Дорожки, посыпанные чем-то светлым, что мягко хрустело под ногами. Тёмные, идеально круглые кусты, подстриженные так ровно, будто их вырезали циркулем. И тихая, почти прозрачная музыка вальса, которая лилась откуда-то из-за деревьев. И Ромео. Он стоял посреди сада, его лицо было расслабленным, почти беззащитным. Он был в той самой одежде, которую его подсознание выбрало для этого сна — персиковый сюртук с широкими жёлтыми отворотами, белое кружевное жабо, белые плотные чулки, остроносые красные туфли с пряжками. В одной руке он держал тонкую прогулочную трость. Он был прекрасен. Нелепо, театрально, почти карикатурно — и при этом до боли красиво. Как картинка из старого альбома. Как персонаж, который ждёт, чтобы его оживили. Джокер замер. Он не мог войти в этот сон — связь была ещё слишком слабой. Но он мог говорить. Мог вплести свой голос в музыку, которая играла в саду. — И раз, два, три, — прошептал он. Ромео вздрогнул. Его тело напряглось на мгновение, но музыка вела его дальше. Он танцевал, не зная, кто смотрит на него. Не чувствуя, что за ним наблюдают из темноты. — Раз, два, три. Джокер говорил тихо, не настаивая. Он знал, что Ромео не запомнит голос. Но он запомнит ощущение. Тёплое, странное, почти уютное. Будто кто-то держит его за руку и ведёт по танцполу. Будто кто-то видит его. По-настоящему видит. — Поворот, — сказал Джокер. Ромео повернулся. Его сюртук взметнулся, кружево на манжетах блеснуло в розовом свете. Джокер почувствовал, как нить между ними становится чуть крепче. Тонкая, почти невидимая, но уже существующая. — Молодец, — сказал он почти нежно. — Ты отлично справляешься. Он хотел сказать больше. Хотел дать Ромео намёк, направление, подсказку, которая заставит его проснуться с чувством, что он что-то упустил. Но контроль был слишком слабым. Сон начал распадаться, края портала задрожали, и Джокер увидел, как Ромео наступает на плитку — и она проваливается. — Ой, — сказал Ромео вслух. И провалился. Джокер смотрел, как Ромео падает в бездну, как его сюртук развевается, как кружево жабо взлетает вверх, как его лицо искажается ужасом. И в этот момент портал погас. Сон исчез. Ромео проснулся на фиолетовом диване, дрожащий, испуганный, ничего не понявший. Джокер отпрянул от портала так резко, будто тот обжёг его. Он смотрел, как Ромео садится на диване, как хватается за грудь, как его глаза расширяются от ужаса. Видел, как тот тяжело дышит, как его плечи вздрагивают, как он смотрит на экран телевизора и что-то шепчет. — Вот же ж, — сказал Джокер вслух, и в его голосе прозвучала не злость, а скорее досада. Досада на себя, на свою слабость, на то, что он не смог удержать связь. Он сидел в темноте несколько долгих, тягучих минут, переваривая произошедшее. Ромео проснулся. Сон рассыпался. Никакого намёка, никакой подсказки. Розовый сад остался просто странным сном, который Ромео отмёл как «белиберду» и «совпадение». Он не понял. Не почувствовал. Не запомнил. — Нет, так не пойдёт, — сказал Джокер, и его голос был тихим, ровным, почти спокойным. — Надо искать другой выход. Этот путь — тупик. По крайней мере, пока. Он откинулся назад, в темноту, которая приняла его, как вода принимает тело. Закрыл глаза на мгновение, давая себе время подумать. Он чувствовал, как его терпение — вечное, выкованное из необходимости — начинает шевелиться. Не сдаваться. Просто менять тактику. Он думал долго. Медленно, вязко, как смола, стекающая по коре дерева. Он перебирал свои возможности, свои слабые места, свои единственные, крошечные рычаги влияния на мир клонов. Доступ к снам был слишком слабым. Связь через карту почти нулевой. Но был ещё один канал. Маленький, почти незаметный, но он существовал. Телевизор. Экран. Сигнал, который шёл по проводам, по электричеству, по той самой тонкой сети, которая соединяла все их устройства. Джокер открыл глаза и посмотрел на портал, где в гостиной всё ещё мерцал включённый телевизор. На экране шла мелодрама. Джокер прищурился, вглядываясь в экран. Актриса, изящная, почти хрупкая. Она двигалась плавно, её платье мягко колыхалось на ветру. Она была красива. Не той броской, кричащей красотой, а той, тихой и задумчивой, которая заставляет смотреть на себя чуть дольше, чем нужно. — Я не могу войти в его сны напрямую, — сказал Джокер вслух, обращаясь к пустоте, которая слушала его, как старая, верная подруга. — Но я могу влиять на то, что он видит. Он улыбнулся. Медленно, широко, с тем холодным, хищным удовольствием, которое появляется, когда ты находишь решение там, где его не ждал. — Если я не могу прийти к тебе во сне, Розовый, — прошептал он, — я приду к тебе через экран. Он сосредоточился. Это было сложнее, чем влиять на сны — реальность была плотнее, её структура не поддавалась так легко. Но у него был доступ. Маленький, почти незаметный, но он был. Джокер закрыл глаза и начал работать. Он представил себе образ, который хотел создать. Женщина с зелёными волосами, тёмно-синими глазами, с тем же выражением тоски и одиночества, которое он видел у Ромео. Она должна была стать мостом. Связью между сном и реальностью. Между ним и Ромео. Когда Ромео снова увидит её во сне — а он увидит, Джокер позаботится об этом, — она не будет просто персонажем из фильма. Она станет знаком. Намёком. Джокер протянул свою волю через тьму, через провода, через сигнал, который нёс картинку на экран. Он касался их своей мыслью, своей волей, своим терпением. Он менял их. Медленно, осторожно, почти незаметно. Сначала — просто цвет. Волосы актрисы, которые до этого были то ли рыжими то ли красными, под влиянием магии Джокера сменили свой оттенок на зелёный. Тёмно-синие, почти фиолетовые в тени, глаза стали глубже, пронзительнее. Потом — поза. Актриса стояла чуть иначе, её плечи были чуть более напряжёнными, её пальцы чуть сильнее сжимали ткань платья. Она выглядела так, будто ждала. Будто смотрела прямо на Ромео через экран, через время, через ту тонкую грань, которая отделяла реальность от вымысла. И наконец — взгляд. Самый важный элемент. Джокер вложил в этот взгляд всё, что мог. Свою волю, своё терпение, свою холодную, голодную решимость. Он смотрел на Ромео через глаза актрисы. Глаза, которые были не её глазами. Они были его. Ромео не отвёл взгляд. Он просто сидел, смотрел и не понимал, что видит. Ему казалось, что это просто игра света. Просто сцена, которая показалась ему странной. Он смотрел на женщину с зелёными волосами, на её тёмно-синие глаза, на её тоскливое, почти умоляющее выражение. Что-то в этом образе зацепило его. Что-то знакомое, хотя он не мог понять, что именно. А потом он перевёл взгляд на пульт и нажал красную кнопку. Экран погас. Джокер почувствовал, как связь оборвалась. Она не была резкой — скорее, как нить, которая натянулась до предела и лопнула. Он снова оказался в своей темноте, один, без экрана, без изображения, без этой странной, почти интимной связи через пиксели. Он не злился. Не разочаровывался. Он просто сидел, чувствуя, как темнота обнимает его, и думал. — Ничего, — сказал он в пустоту, и его голос был ровным, почти умиротворённым. — Попробуем по-другому. Он закрыл глаза и позволил себе улыбнуться. Женщина с зелёными волосами, её взгляд, её тоска — всё это теперь было в памяти Ромео. Не как сон, который можно отмахнуть, а как реальное воспоминание. Картинка с экрана, которая задержалась в сознании чуть дольше, чем нужно. Образ, который будет возвращаться. — Ты запомнишь её, Розовый, — прошептал он. — Ты запомнишь этот взгляд. Ты не поймёшь, почему он тебя зацепил, но он будет сидеть у тебя в голове. И когда ты снова увидишь её во сне... Он замолчал. План вырисовывался чётко, как рисунок на бумаге. Он уже придумал сюжет следующего сна. Там будет сад. Там будет музыка. Там будет женщина с зелёными волосами, которая позовёт Ромео за собой. Которая протянет ему руку и скажет: «Иди за мной. Там, где тебя ждут». И Ромео пойдёт. Потому что он ищет красоту. Потому что он ищет чудо. Потому что он ищет того, кто увидит его. Джокер улыбнулся, и его улыбка была тёплой, почти ласковой. — Спи, Ромео, — прошептал он. — Спи. Ты ещё не знаешь, что уже мой. Он закрыл глаза и начал ждать. В темноте, где не было ни стен, ни пола, ни неба, только тишина и холодное, терпеливое ожидание.