Красная маска для розового принца

Сон пришёл не как воспоминание. Не как картинка. Он пришёл как пространство, в которое Ромео шагнул, даже не заметив перехода. Он просто вдруг понял, что уже стоит. Ноги — в мягких розовых носках, — ощущали холод. Не ледяной, не обжигающий. Тот странный, приятный холод старого камня, который помнит сотни ног до тебя. Ромео пошевелил пальцами под тканью. Носок скользнул по поверхности. Гладко. Почти скользко. Он опустил взгляд. Под ним была плитка. Старая, каменная, тёмно-серая с едва заметным зелёным отливом. Она была выложена замысловатым узором — что-то вроде звёзд, переплетённых с цветами, или, может быть, вензелей. Ромео попытался проследить линию, но узор уходил в сторону, перекручивался, терялся под его собственной тенью. И когда он переводил взгляд, ему казалось, что рисунок меняется. Следил за ним. Или дышал. — Странно, — подумал Ромео. Или сказал вслух? Он не понял. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Он медленно, очень медленно поднял голову. Шея слегка затекла — как будто он долго спал в неудобной позе, хотя только что... только что он вообще не помнил, как сюда попал. Вокруг был сад. Ромео никогда не видел таких садов. Это не был парк, не сквер за городом. Это было место, собранное из чужих снов о красоте. Кусты — идеальные шары из тёмной, почти чёрной зелени, подстриженные так ровно, будто их вырезали циркулем. Между ними — узкие дорожки, посыпанные чем-то светлым. Мраморной крошкой? Песком? Ромео не решился наступить на них. Он стоял на плитке. Дорожки ждали. Деревья поднимались над кустами, как кружевные башни. Их ветви были голыми, но не мёртвыми — они изгибались в замысловатых, почти танцующих позах, и на их концах не было листьев, зато были маленькие, тусклые фонарики. Или это светились сами ветки? Ромео прищурился. Не разобрал. Неба не было. Вместо неба — розовый свет. Он лился отовсюду. От фонарных столбов с коваными завитушками, напоминавшими старые ворота парижских особняков. От самих кустов — их тёмная зелень отдавала багрянцем. От земли — плитка слабо светилась, отражая то, что было сверху. Розовый. Тёплый. Немного липкий на вид. Этот свет делал всё вокруг чуть влажным, чуть нереальным — как декорации в театре за минуту до начала спектакля. И запах. Ромео втянул носом воздух — медленно, боязно, будто запах мог оказаться едким. Пахло цветами. Но не теми, что растут в садах. Какими-то старыми, пыльными цветами — может быть, розами, которые уже начали увядать, но их всё ещё не выбрасывают. Или духами. Женскими, дорогими, оставленными на туалетном столике в комнате, куда никто не заходит. Горьковатый, сладковатый, чуть удушливый шлейф. Ромео не мог понять, нравится ему этот запах или хочется зажать нос. — Терпимо, — прошептал он одними губами. Слова не прозвучали. Исчезли в тишине. Тишина была особенной. Не пустой — наполненной. Едва слышным потрескиванием фонарей, шорохом собственных носков по камню, далёким, почти воображаемым звоном — будто где-то за деревьями кто-то перебирал хрустальные бокалы. Или это ветер играл с тонкими ветками? Ромео не знал. Он стоял и слушал, и с каждой секундой тишина становилась всё плотнее, всё тяжелее. Он хотел сделать шаг. Просто шаг вперёд, чтобы размяться, проверить, реален ли этот сад на ощупь. Но тело не слушалось. Нет. Не так. Тело двигалось. Само. Без его команды. Ромео заметил это не сразу. Сначала он подумал, что просто пошатнулся от усталости — сон же, он должен быть расслабленным. Но потом его правая рука медленно оторвалась от бедра и поднялась вверх. Пальцы разжались. Ладонь повернулась к невидимому небу. Левая рука легла на талию — туда, где под тканью светло-жёлтой рубашки чувствовалась впадина между рёбрами. — Что... — начал он, но не закончил. Потому что его нога сделала шаг. В сторону. Плавно, мягко, словно его кто-то вёл за руку. Носок скользнул по холодной плитке, и Ромео почувствовал, как вес тела переносится на другую ногу. Ещё шаг. Теперь вперёд. Его жёлтая рубашка — свободная, мешковатая, как он любил, потому что она не давила на плечи и не напоминала, что он вообще существует, — мягко взметнулась и опустилась, обдав бок лёгким сквозняком. Он танцевал. Ромео не особо умел танцевать. Ну, то есть он мог двигаться под музыку в ванной за бьюти процедурами, когда никто не видел, мог изобразить что-то смешное, чтобы рассмешить собеседника. Но так — плавно, выверено, почти профессионально — никогда. Его тело не знало этих движений. А сейчас оно их помнило. — Это сон, — подумал Ромео. И эта мысль была странно спокойной. Не панической. Скорее – усталой. – Это просто сон. Всё в порядке. Но тело продолжало двигаться. Шаг. Поворот. Рука вытянулась вперёд — мягко, приглашающе. Ромео ждал, что в неё сейчас вложат чужую ладонь. Тёплую или холодную? Он не знал. Никто не взял. Он танцевал один. Его тень скользила по плиткам следом за ним. Длинная, неестественно вытянутая, она не повторяла его движения в точности. Иногда она запаздывала. Иногда — опережала. Ромео старался не смотреть на неё. Но краем глаза всё равно видел, как тень поворачивает голову туда, куда он не поворачивал. Он сделал глубокий вдох. Воздух пах теперь не цветами. Слабой, едва уловимой гарью — будто где-то за кустами горела одна-единственная свеча. Или тлела бумага. Запах был тонким, почти невесомым, но он въедался в ноздри и оставался там, на задней стенке горла. И тогда появился голос. Ромео не услышал его ушами. Он почувствовал его внутри — будто кто-то заговорил прямо у него в грудной клетке, между рёбрами. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой. Не злой. Не добрый. Просто — внимательный. Как у человека, который смотрит на тебя через увеличительное стекло и изучает каждую складочку на одежде.

«И раз, два, три.»

Ромео вздрогнул. Его правая нога, уже сделавшая шаг, замерла на секунду — и тут же двинулась дальше, потому что тело не собиралось останавливаться. Голос считал такт. Вальс.

«Раз, два, три.»

Ромео повернулся. Край рубашки взметнулся. Он почувствовал, как волосы — розовые, мягкие, только что вымытые шампунем с запахом каких-то фруктов — упали на лоб и тут же откинулись движением головы. Он не управлял этим. Тело танцевало само, а он был внутри — наблюдателем, запертым в собственной грудной клетке. — Кто здесь? — попытался спросить Ромео. Губы шевельнулись, но звука не было. Или голос заглушил его.

«Поворот!»

Сказал тот, другой, и в его интонации проскользнуло что-то вроде удовольствия. Не насмешка — скорее, лёгкое, почти эстетическое удовлетворение. Как будто он смотрел на красивое движение и не мог удержаться от комментария. Ромео повернулся. Слишком резко? Нет, плавно. Тело знало, что делает.

«Какая грация»

Протянул голос. В нём появилась лёгкая, едва заметная хрипотца — будто его обладатель улыбнулся. Или прищурился. Ромео не мог видеть, но он чувствовал эту улыбку. Она не была тёплой. Она была... оценивающей.

«А говорили, короли не умеют танцевать.»

— Короли... — эхом отозвалось в голове Ромео. Он хотел спросить, что это всё значит. Но губы не слушались. Они были расслаблены, чуть приоткрыты — дыхание выходило ровно, спокойно, будто он спал. Или был в трансе. Ромео вдруг понял, что не чувствует своего тела. Нет, оно двигалось — но ощущения были притупленными, как под новокаином. Он знал, что его ноги переступают, что руки описывают плавные дуги, что позвоночник прогибается и выпрямляется в такт музыке, которой не было. Но эти ощущения доходили до него сквозь толстый слой ваты. Будто он наблюдал за собой со стороны. Будто это был не он.

«Замечательно. Ещё.»

Протянул тот голос, почти ласково. Нежно. И Ромео послушался. Не потому, что хотел. А потому, что тело уже сделало выбор без него. Танец ускорился. Шаги стали мельче, но чаще. Рука, которая висела вдоль тела, поднялась и легла на невидимое плечо. Ромео знал — там никого нет. Но пальцы чувствовали ткань. Гладкую, холодную. Или ему только казалось?

«Раз, два, три.»

Голос теперь звучал ближе. Не внутри — сбоку, почти у самого уха. Ромео не мог повернуть голову — тело было занято танцем. Он видел только розовый свет, тёмные кусты, свою тень, которая плясала где-то внизу, и мелькание собственных носков.

«Не сбивайся, розовый. Дыши.»

Ромео послушно вдохнул. Воздух вошёл в лёгкие холодный, почти ледяной — совсем не такой, каким пах сад. Он обжёг горло. Ромео захотелось кашлянуть, но тело не позволило. Оно продолжало танцевать, ровно, механически, будто заведённая шкатулка. – Кто ты? — подумал Ромео. Он сформулировал мысль чётко, почти выкрикнул её внутри себя. Но голос, если и услышал, не ответил. Только считал дальше:

«И раз, два, три. Поворот. Хорошо. Очень хорошо.»

Ромео чувствовал странное, разрывающее чувство. С одной стороны, ему было страшно. Он не контролировал себя. Он танцевал под чужую команду в саду, которого не существовало, и единственным признаком другого человека был голос — хрипловатый, насмешливый, внимательный. С другой стороны... ему нравилось. Это было отвратительное, липкое, постыдное ощущение. Нравилось, что его ведут. Нравилось, что голос говорит «замечательно». Нравилось, что он, Ромео, которого никто никогда не замечал, сейчас был в центре чьего-то внимания. Даже если это был сон. Даже если этот «кто-то» не имел лица.

«Ты молодец.»

Сказал голос, и в его интонации на секунду промелькнуло что-то тёплое. Или Ромео просто хотел так думать.

«А теперь – финал.»

Ромео вытянул руку. Последний жест — широкий, красивый, почти отчаянный. Его нога пошла в сторону, вес тела перенёсся на носок — и он наступил на одну из плиток. Она была чуть темнее других. Почти незаметно. Ромео не выбирал её — нога легла сама, как будто кто-то невидимый направил её именно туда. Под носком плитка мягко, будто вздохнув, прогнулась. И провалилась. Секунда тишины. Ромео замер — теперь уже по-настоящему, не по команде тела. Он смотрел вниз, на тёмную дыру, которая открылась под его ногой. Оттуда тянуло холодом. Не таким, как от плитки. Глубинным, могильным. Плитка загорелась. Бледным, мёртвым светом — не розовым, не жёлтым, а каким-то выцветшим, больным. Свет побежал по трещинам, которых раньше не было, расходясь паутиной во все стороны. Ромео услышал хруст. Тонкий, стеклянный — будто кто-то наступил на бокал. — Ой, — сказал он вслух. В первый раз за весь сон голос прозвучал. И пол под ним исчез. Он не упал сразу. Сначала была доля секунды — бесконечная, вывернутая наизнанку, — когда он просто висел в воздухе, чувствуя, как носки теряют опору, как рубашка задирается от резкого движения, как сердце — наконец-то своё, живое, паническое — делает удар. Один. Потом второй. Потом падение. Ромео закричал. Не услышал себя. Ветер, холодный, сырой, ударил в лицо, залепил рот, выдул слёзы из глаз. Внизу не было ничего — только чернота, густая, вязкая, которая поднималась навстречу, чтобы проглотить. Кусты, фонари, розовый свет — всё ушло куда-то вверх, уменьшилось до точки, погасло. Голос сказал — уже не рядом, откуда-то сверху, сухо и устало:

«Ну вот. Всегда так.»

И Ромео упал в темноту.

***

Он проснулся так, будто вынырнул из ледяной воды после того, как уже перестал бороться. Вдох пришёл сам собой — не глубокий, не плавный, а рваный, судорожный, будто лёгкие забыли, как это делается. Ромео вцепился пальцами в собственную грудь, прямо туда, где под тканью светло-жёлтой рубашки бешено колотилось сердце. Ладонь чувствовала рёбра — каждый вдох поднимал их слишком высоко, слишком часто. Пальцы дрожали. Ногти впивались в ткань, натягивая её между пуговиц. Вдох. Выдох. Вдох. Грудная клетка ходила ходуном, как будто внутри поселилось что-то чужое и пыталось вырваться. Ромео сжал зубы. Вдох. Медленнее. Выдох. Ещё медленнее. Он считал про себя — раз, два, три, четыре — только не вслух, потому что голос всё равно бы не послушался. Он лежал так несколько долгих, тягучих секунд, чувствуя, как пульс постепенно отпускает горло, как кровь отливает от висков, как мир перестаёт плыть. Он не сразу понял, где находится. Перед глазами плыли фиолетовые пятна. Диван. Ромео сидел на нём, согнувшись, почти сползши набок. Его спина затекла — и теперь, когда паника начала отпускать, он отчётливо почувствовал, как ноют позвонки, как тянет поясницу от неудобной позы. Он просидел так неизвестно сколько часов. Смотрел телевизор? Задремал? Он не помнил. Сон стёр грань между тем, что было до, и тем, что случилось в розовом саду. Журнальный столик. Пустая кружка с засохшими кофейными разводами на дне. На крошечной кухне Фёдора, где они все пили чай по утрам. Что-то сладкое, приторное, и одновременно тошнотворное тянуло из коридора — или Ромео так казалось? Потолок. С едва заметной трещиной, похожей на старую молнию, застывшую во времени. Ромео смотрел на неё несколько секунд, пока дыхание не выровнялось окончательно. Трещина была знакомая. Он пялился на неё много раз, когда не мог уснуть, когда ждал своей очереди в ванную, когда Феликс слишком громко смеялся над чем-то в телефоне, а Ромео просто сидел и делал вид, что задумался. Или задумался по настоящему? Всё это было таким... обычным. Таким тусклым, серым, реальным после розового света, который всё ещё стоял перед глазами. Ромео зажмурился — сильно, до звёздочек под веками — и снова открыл. Фиолетовый диван никуда не делся. Потолок с трещиной от когда-то упавшей люстры на пол, когда клоны затеяли уборку тоже. Сон отступил. Остался только липкий, неприятный осадок где-то в районе солнечного сплетения. — Твою мать, — выдохнул он одними губами. Голос прозвучал глухо, сипло, будто он не говорил несколько дней. Будто кто-то другой выдавил эти слова из его горла. Сердце постепенно успокаивалось. Медленно, нехотя, как старый мотор, который завели слишком резко, а теперь он никак не мог выйти на холостые обороты. Ромео убрал руку от груди и посмотрел на свои пальцы. Они дрожали. Мелкая, неприятная дрожь, которую невозможно контролировать — она идёт изнутри, откуда-то из-под рёбер, и снаружи её не унять. — Просто сон, — сказал он себе тихо, почти беззвучно. Губы шевельнулись, но звука почти не было. — Всё в порядке. Просто сон. Ты спал. Тебе приснился бред. Всё. Он повторил это трижды. Первый раз — неуверенно, как вопрос самому себе. Второй — твёрже, почти убедительно. Третий — шёпотом, одними губами, потому что поверить всё равно не получилось. Ромео повертел головой. Шея отозвалась тупой, ноющей болью — видимо, так и просидел в неудобной позе неизвестно сколько часов. Гостиная тонула в полумраке. Только свет от телевизора — сизый, бледный, с редкими вспышками жёлтого и синего — выхватывал из темноты очертания мебели, край пледа, собственную ногу в розовом носке. Нога. Он машинально посмотрел на ступню. Носок был на месте. Под носком — не каменная плитка, не холодная бездна, в которую он провалился с криком. Просто шершавая, чуть ворсистая ткань дивана. Розовый носок. Смешной. Детский почти. — Дурак, — прошептал Ромео и потёр лицо ладонями. Кожа была горячей, липкой от испарины. Он провёл пальцами по лбу — волосы, розовые, мягкие, только что вымытые вечером шампунем с запахом каких-то фруктов, слиплись у висков и на затылке. Он чувствовал, как они неприятно липнут к шее. Надо было встать, умыться, выпить воды. Но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, ватным, будто всю кровь заменили свинцом. — Ну надо же, — буркнул он, ни к кому не обращаясь. – приснится же такое. Он обвёл взглядом комнату. Медленно, по кругу, заставляя себя смотреть на знакомые вещи, чтобы стереть из памяти розовый свет, тёмные кусты и этот голос. Голос, который считал «раз, два, три» и называл его «розовым». Кресло-мешок Феликса, заваленное пледом и какой-то книгой, которую тот читал уже третью неделю и всё никак не мог закончить. Журнальный столик с отпечатками кружек — никто никогда не пользовался подставками, и Фёдор уже махнул на это рукой. Шторы, дёшевые, купленные на распродаже, с выцветшим узором, который должен был изображать листья, а выглядел просто как грязные пятна. Обычная квартира. Обычный вечер. Ночь. Все спали. Ромео перевёл взгляд угол, ведущий из гостиной в коридор. Света там было. И в этом полумраке он заметил его почти случайно. Куромаку. Он спал на своём обычном месте. Матрас, брошенный прямо на пол. Серое одеяло, сбитое в бесформенный комок, потому что Куромаку ворочался во сне, хотя никогда в этом не признавался. Куромаку лежал на спине. Его очки — в тонкой металлической оправе, которую он протирал специальной салфеткой каждое утро — аккуратно стояли на полу. Обычно он ворчал на включённый телевизор, когда пытался заснуть. Брюзжал про синий свет, который «угнетает выработку мелатонина», про нарушение циркадных ритмов, про то, что «это не дом, а филиал ТРК, где никогда не выключают ящик». Фёдор отмахивался. Феликс просил не обижаться, и искать плюсы. Куромаку вздыхал, поправлял очки и утыкался в подушку, продолжая ворчать уже не вслух, а про себя. Сейчас он спал. Глубоко, ровно, почти беззвучно. Даже не ворочался. Его грудь медленно поднималась и опускалась под тонкой тканью футболки. В темноте его лицо казалось моложе — без очков, без вечного хмурого выражения, без готовности спорить о любой ерунде. Почти беззащитным. — Везучий, — тихо сказал Ромео. Ему самому теперь вряд ли удастся заснуть. Он перевёл взгляд обратно на телевизор. Звук был выключен — кто-то (Феликс? Зонтик? сам Ромео, пока был в полусне?) прикрутил громкость на ноль, чтобы не мешать остальным. Экран мерцал, переливаясь холодным синим, белым, редкими вспышками жёлтого. Какая-то старая передача — или фильм. Ромео не сразу понял, что там происходит. И когда понял, замер. На экране был сад. Не такой, как в его сне. Другой. Дневной, залитый золотистым солнцем, которое пробивалось сквозь кружевные кроны деревьев и ложилось на дорожки тёплыми, мягкими пятнами. Статуи — белые, мраморные, изображающие каких-то античных богов или нимф — стояли вдоль аллей, их лица были стёсаны временем, но позы сохранили грацию. Ромео не видел таких статуй в своём сне. Но что-то в этом саду было до боли знакомым. Те же кусты, подстриженные в идеальные шары. Те же деревья с тонкими, изогнутыми ветвями. Те же дорожки, посыпанные чем-то светлым, что мягко хрустело под ногами. И фонари. Те самые, с коваными завитушками, напоминавшими ворота старых особняков. Сейчас они не горели — просто стояли вдоль дорожек, чёрные, изящные, с заострёнными пиками наверху. Ромео прищурился. Цвета картинки были чуть выцветшими, с тёплым, винтажным отливом, будто фильм снимали лет тридцать назад и хранили в пыльном шкафу. Края картинки слегка подрагивали — то ли дефект записи, то ли так задумано. Видимо, фильм оцифровывали когда-то и теперь крутят по телику в сетке ночных эфиров. На экране танцевали двое. Он заметил её волосы сразу. Зелёные. Не темно-зеленые, как у Вару. Нет. Мягкие, травянистые, с лёгким медным отливом — такими бывают липы в начале июня, когда они только распускаются. Кудрявые, пышные, они спадали на плечи и двигались отдельно от неё — каждая кудряшка жила своей жизнью, переливалась в солнечном свете, отбрасывала тени на её бледную шею. Её глаза были тёмно-синими, почти фиолетовыми в тени деревьев, и они смотрели на партнёра с такой тоской, что Ромео на секунду стало неловко. Как будто он подглядывал за чем-то очень личным. За тем, что не предназначено для посторонних глаз. Партнёр был невысоким, коренастым. В тёмном камзоле с серебряными пуговицами, в белых чулках и туфлях с пряжками. Он не был красив — нет, скорее обычен, с широким лицом и чуть тяжеловатым подбородком. Но он вёл её в вальсе с такой нежностью, с такой осторожной бережностью, будто боялся сломать. Плавно, немного неуклюже, но с явным удовольствием. Они кружились по той же каменной плитке, что снилась Ромео. Ромео узнал плитку. Те же звёзды и цветы, переплетённые в замысловатый узор. Та же тёмно-серая поверхность с едва заметным зелёным отливом. Он смотрел на неё несколько секунд, и внутри что-то неприятно сжалось. Там, где ещё недавно бился страх. — Совпадение, — сказал он себе. Голос прозвучал пусто, бессмысленно. — Просто совпадение. Но он продолжал смотреть. Не мог оторваться. Женщина с зелёными волосами откинула голову назад, и Ромео увидел её лицо крупным планом — камера приблизилась, будто оператор хотел поймать это выражение. Тоска. Безысходная, сладкая, почти болезненная тоска. Она улыбалась партнёру, но глаза оставались грустными. Ромео знал эту улыбку. Он сам так улыбался, когда смотрел на Феликса, который весело с кем-то болтал, даже не замечая его присутствия. Улыбка, которая говорит «я здесь», а на самом деле кричит «увидь меня, пожалуйста, кто-нибудь, увидь меня». — Выключи, — прошептал он себе. — Просто выключи и ложись спать. Но пальцы не слушались. Они лежали на коленях, безвольные, тяжёлые, и Ромео просто сидел, смотрел и чувствовал, как липкий холод расползается по позвоночнику. Он хотел уже отвернуться — нажать на пульте кнопку, зарыться лицом в плед, сделать вид, что ничего не было. Пульт лежал на журнальном столике, рядом с пустой кружкой. Ромео потянулся к нему. Кончики пальцев уже коснулись чуть шершавого пластика. И в этот момент на экране что-то изменилось. Из кустов выпрыгнул третий. Ромео не понял, откуда он взялся. Кусты были слишком густыми, слишком плотными для человека — сплошная стена из тёмной, почти чёрной зелени. Но он просто появился. Материализовался из воздуха, из солнечного света, из тени, которая лежала между двумя фонарями. Высокий. Худой. С развевающимися тёмными волосами, которые падали на лицо и закрывали его почти полностью. Одежда — чёрная, без единого светлого пятна, и только что-то алое мелькнуло на груди. Бант? Платок? Ромео не успел разглядеть. Его взгляд зацепился за другое. Поза. Пальцы, вцепившиеся в ворот собственной рубашки с такой силой, что побелели костяшки. Голова, запрокинутая вверх — в немом крике, которого Ромео не слышал, потому что звук был выключен. Плечи, сотрясаемые чем-то — рыданиями, смехом, гневом? Он не мог разобрать. Всё тело этого третьего кричало. Без звука. Без слов. Одной только формой, наклоном, дрожью. — Как ты могла! — было написано на его лице. Ромео прочитал это не по губам — он просто понял. Вся сцена кричала об этом. Воздух между ними, казалось, застыл, превратился в стекло. Женщина замерла в руках своего партнёра. Её зелёные волосы перестали двигаться. Партнёр обернулся, и его лицо исказилось — не гневом. Обидой. Оскорблённой, детской, нелепой обидой. Как у ребёнка, у которого отняли игрушку. А третий стоял между ними. Он не делал ничего особенного. Просто стоял, тяжело дыша, его грудь ходила ходуном под чёрной тканью. Но в этой неподвижности была такая сила, такая ярость, такая всепоглощающая, слепая боль, что Ромео почувствовал, как у него перехватывает горло. Он затаил дыхание, боясь пошевелиться, боясь, что персонажи на экране заметят его. Они смотрели друг на друга. Трое. Треугольник. Разрывающийся, кровоточащий, невозможный. Женщина — между ними, но не с ними. Партнёр — с обиженным лицом, сжимающий её руку. Третий — с разрывающимся от крика ртом, которого не было слышно. И на секунду — на одно короткое, липкое, неправильное мгновение — Ромео показалось, что этот третий смотрит прямо на него. Через экран. Через время. Через весь фильм, которая был снята неизвестно когда, неизвестно кем. Тёмные волосы упали с лица, и Ромео увидел... нет, не лицо. Слишком темно, слишком низкое разрешение, слишком далеко. Но он почувствовал взгляд. Тяжёлый, внимательный, изучающий. Так смотрят на насекомое, прежде чем накрыть его стаканом. — Вот же... — выдохнул Ромео, и его голос сорвался. Он больше не медлил. Пульт — тёплый, слегка влажный от его ладони — подскочил в руке. Ромео нашарил красную кнопку вслепую, не глядя, просто чувствуя её подушечкой большого пальца. Нажал. Телевизор мигнул. Раз. Белая вспышка, короткая, как удар. Потом — темнота. Экран погас. Сад исчез. Женщина с зелёными волосами исчезла, растворилась в черноте вместе со своей тоской. Её партнёр, с обидой на лице, пропал. И тот, третий, с разрывающимся от крика ртом, с вцепившимися в ворот пальцами, с взглядом, который, казалось, мог прожечь дыру в реальности — он тоже исчез. Осталась только темнота. Настоящая. Квартирная. С лёгким, едва слышным поскрипыванием половиц. Ромео сидел, не двигаясь. Его пальцы всё ещё сжимали пульт. Пластик был тёплым — нагрелся от его ладони. Он смотрел на чёрный, мёртвый экран, в котором отражался его собственный силуэт. Бледный, растрёпанный, с липкими от пота волосами, которые слиплись у висков и на затылке. С тёмными кругами под глазами — он и так плохо спал последние дни, а сегодняшний сон добил окончательно. Отражение смотрело на него усталыми, чуть припухшими глазами. И Ромео показалось — на секунду, на одно короткое, безумное мгновение, — что отражение чуть-чуть улыбается. Не той улыбкой, которой он улыбался в своей привычной манере — вежливой, профессиональной, ничего не значащей. Другой. Кривой, однобокой, почти болезненной. — ...нет, — сказал Ромео вслух. Громко. Слишком громко для ночной квартиры. Голос прозвучал в пустой гостиной глухо, как камень, брошенный в колодец. Никто не ответил. Куромаку даже не пошевелился — спал себе дальше, подложив ладонь под щёку. В соседней комнате кто-то тихо застонал во сне — Феликс, наверное, опять ему снилось что-то героическое. Ромео выдохнул. Потом — ещё раз. Потом сделал глубокий вдох, задержал дыхание на секунду и медленно выпустил. Сердце наконец перестало колотиться. Пульс успокоился. Только где-то глубоко, под рёбрами, ещё тлело что-то — смутное, тревожное, похожее на ожидание. Он положил пульт обратно на столик. Рядом с кружкой. Аккуратно, почти церемониально. Коснулся пальцами её края — фаянс был холодным. Ромео подумал, что надо бы встать, выпить воды, умыться, переодеться в спальную одежду наконец-таки. Но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, вязким, как чужое. Ромео откинулся на спинку дивана. Плед — розовый, потрёпанный, который кто-то накинул на него, пока он спал — сполз на пол. Ромео не стал его поднимать. Зачем? Он всё равно не замёрз. В квартире было тепло. Слишком тепло. Или это у него самого поднялась температура от страха? Он посидел ещё несколько минут. Может, пять. Может, десять. Время в темноте текло иначе — тягуче, медленно, как мёд по холодной ложке. Ромео смотрел на потолок, на трещину, похожую на старую молнию, и пытался не думать. — Сны ничего не значат, — сказал он. Вслух. Чётко. Почти зло. Вложил в эти слова всю свою усталость, весь свой страх, всю свою решимость не сходить с ума сегодня ночью. Только не сегодня. Пожалуйста. Только не сегодня. Слова упали в темноту и растворились. Не зацепились ни за что. Ромео почувствовал это — они не стали правдой. Они просто прозвучали и исчезли, как камешек, брошенный в реку, который тонет, не оставляя кругов. — Не значат, — повторил он тише, уже не веря себе. Он лёг. На бок, свернувшись калачиком, лицом к спинке дивана. Так он спал всегда — с детства, которого у него не было, ведь он всего лишь клон. Просто с первой ночи в этой квартире он понял, что ему так спокойнее. Спина прикрыта, лицо обращено к стене, и никто не видит его закрытых глаз. Ноги поджал, подтянув колени к груди. Руки сложил под щекой — ладонь на ладонь, пальцы чуть согнуты. Дышать стало легче. Грудная клетка больше не сжималась. Плед он нашарил рукой — пришлось свеситься с дивана и пошарить по полу. Нащупал край, подтянул к себе, натянул на плечи. Ткань пахла пылью и чем-то сладким — Фёдор, наверное, стирал его с добавлением кондиционера. Ромео закрыл глаза. В квартире было тихо. Где-то в коридоре, на втором этаже, скрипнула кровать — Фёдор ворочался. Где-то в зале, у входа, Куромаку мерно дышал во сне. Недалеко послышался приглушённый кашель — Пик, наверное, или Зонтик. Обычные ночные звуки. Знакомые. Почти уютные. Ромео слушал их, и постепенно напряжение отпускало. Пальцы перестали дрожать. Плечи опустились. Где-то между усталостью и облегчением он почувствовал, как сознание начинает мутнеть, как мысли теряют чёткость, превращаясь в тёплую, бесформенную кашу. Не думай об этом. Просто не думай. Он закрыл глаза. Сразу же перед ними встал розовый свет. Фонари. Кусты. Голос, считающий «раз, два, три». — Не думай, — прошептал он в подушку. Губы почти не шевелились. Слова были едва слышны — скорее движение воздуха, чем звук. Он не думал. Долго. Очень долго. Слушал своё дыхание — ровное, спокойное, наконец-то не рваное. Слушал, как поскрипывают половицы, когда ветер гуляет в подъезде. Слушал далёкий, едва уловимый гул холодильника на кухне — монотонный, усыпляющий. И постепенно, незаметно, мысли начали путаться. Сначала перестали складываться в предложения. Потом — в слова. Потом остались только образы — расплывчатые, бесцветные, беззвучные. Сон подкрался снова. Не розовый, не липкий, не полный голосов и танцев. Просто тёмный, тяжёлый, без сновидений. Или Ромео просто не запомнил их. Он уснул. Не зная, что карта с ухмыляющимся лицом и надписью «Джокер» лежала в этот момент в тумбочке у Фёдора. Зажатая между старой, потрёпанной колодой, которую никто не трогал уже несколько месяцев. Не зная, что такие сны приснятся ему снова. Что голос, считающий «раз, два, три», будет возвращаться — каждую ночь, каждую неделю, пока Ромео не начнёт ждать его, как странного, пугающего, но такого важного гостя. Но сейчас — только тишина. Только тёмная ночь.