Энуэмент

      — …Тебе самому не надоело?!              Леон, которого терпение подводило, но которому выдержка не позволяла ответным тоном говорить с Мишель, знал только одно — ему надоело её скандальные выходки терпеть.              Надоело. Надоело каждые взгляд и слово обдумывать по несколько раз прежде, чем ими наградить супругу. Надоело чувствовать себя в обществе жены долбанным сапёром, какому изо дня в день приходилось с кусачками стоять над комом ярких проводов в попытке понять, как их распутать, чтоб не рвануло — и какой перерезать, чтоб не прибило нахрен.              Ему надоело слышать звон посуды, хлопки дверей, которым аккомпанировали её визги:              — Ты думаешь, что за дуру меня сможешь держать?! — и вслед им — новые истеричные заявления, трахающие мозг Кеннеди до желеобразного состояния. — Что я совсем ничего не вижу? Не понимаю ни хера?!              Мишель горлопанила так, что Леон, крохи своего терпения соскребающий по сусекам, мог думать только, как жена саму себя этим ультразвуком ещё не оглушила.              — В последний раз тебя спрашиваю, — в роду у супруги, вероятно, были фурии и мегеры — иначе объяснить перекошенное яростью лицо не получалось. — Чьими духами от тебя несёт?!       В грудь была вшита бомба замедленного действия, не иначе — и Леон отсчитывал каждую секунду, приближающую его к точке невозврата.              Раз — пальцы вновь дёрнулись, так и норовя потянуть на себя женскую кисть.              Два — игра в «дышите — не дышите» не помогла обуздать ярость, красной пеленой застилающую глаза.              Три — в тишине, звенящей после крика, жёнушка бросила невнятное от дрожи горла:              — Сволочь!.. — и последние цепи, сдерживающие Кеннеди, упали.              С места встал, опрокидывая стул, на котором сидел, дёргая коленкой.              И пальцем супругу не тронул, а она уже на пару метров назад дёрнулась.              Ударил бы? Вряд ли — как бы старательно Мишель ни проедала его плешь истеричными сценами, она Леону все ещё оставалась женой.              Благоверная — чтоб её, суку…              Кеннеди выдохнул; от стука сердца диафрагма задрожала, судорогой отдавая в рёбра.              — Твоими, блять, духами.              Наученный многочисленными скандалами, в изнурительности которых Мишель неустанно била собственные рекорды, Леон знал — жёнушке объяснять что-то было заведомо бесполезно, и даже глухая бетонная стена была бы более внимательным слушателем в сравнении с миссис Кеннеди.              Но сидеть и, подобно нашкодившему щенку, по очередному кругу выслушивать претензии Мишель, что у неё родились в горячке беспричинной ревности, не позволяло чувство собственного достоинства.              Вдох. Выдох. Спокойствие не возвращалось, как бы Леон о нём ни молил глухие небеса. Под прикрытыми глазами сами по себе рисовались картины…              Как за горло, украшенное золотой цепочкой, подарком на их годовщину, взялся — не сильно, но достаточно, чтоб раскрасневшееся от воплей лицо поднять на себя; как Мишель сжимала от злости челюсти, чтоб ей только карикатурного пара из носа не хватало; как сам в ответ дыхание переводил в борьбе с желанием стиснуть глотку жёнушки — чтоб краснота лица сменилась синевой.              Он опрокинутый супругой стул перешагнул. Мишель, один оборонительный блиндаж теряя за другим, на пол скинула ещё и салфетницу.              — Я цветочные ароматы не люблю!              Раскинутые бумажные полотенца кривой белой линией напоминали соль, какую — по мифическим байкам — от демонов на пороге рассыпали для защиты.              — Думаешь, я свой парфюм не узнаю?!              С учётом того, что на туалетном столике жёнушки стоял настоящий батальон флакончиков разных объёмов и ароматов, Леон был уверен — нет, она не узнает.       Жёнушка от Леона отшатнулась так, словно у него на пальцах чумные бубоны нарывами взрывались, и руки выставила вперёд, ударяя в грудь. Ударила слабо, но этого было достаточно, чтоб в кровоток Кеннеди ввели куб чистого адреналина.              — С какой сукой ты трёшься? Та, из архива? Смазливая такая! Или твоя Вонг драгоценная объявилась? Пальчиком поманила — и ты побежал, м?              Её запястье — в его ладони.              Прижимая брыкающуюся жену к груди, Леон едва ли понимал, как Мишель ему кожу собой ещё не обожгла — горела вся. И горела далеко не тем огнём, который им обоим был по душе.              Не тем, каким загорелись, когда впервые шмотки скинули и на старой — служебной квартире Леона — соседей разбудили стуком спинки хиленького дивана по стене.       Он теперь тоже, стараниями благоверной, горел — где-то промеж рёбер заместо сердца полыхала вонючая тряпка, пропитанная канифолью.              Снова Ада. Каждую ссору — Ада, Ада, Ада.              Остопиздело.              Кеннеди стократ уже проклял тот день, когда рассказал Мишель об ироничной шутке суки-судьбы, лишившей его возможности быть просто полицейским.              Проклял — ибо с шестнадцатого апреля две тысячи второго года, дня, как он при жёнушке ляпнул имя Вонг, не проходило и недели, чтобы оно не всплывало в обратном ключе.              Ада одно, Ада другое… Кто его, блять, за язык вообще тогда тянул, чтоб упомянуть эту суку?              Грёбанные три буквы по вискам били набатом всякий раз, едва Мишель приспичило напомнить Кеннеди о тёмном прошлом.              И каждый раз, итог один: слова Леона о незначительности ебучей девки, и рядом не стоявшей с жёнушкой, пропадали в криках, как в чёрной дыре.       Иными словами — имя его прошлого, что постоянно слетало с языка его будущего, конкретно ебало Леону мозги.              А Мишель в мозги вбивать, что он о Вонг вспоминал лишь в моменты, когда она устраивала очередную сцену, уже казалось бессмысленным.              Всё равно же не услышит.              А если и услышит, то не поверит.              Но Кеннеди продолжал упрямо лбом биться о стену, по слогам отбивая:              — Дурой не будь.              Вслух произносить «Ада» — всё равно, что атомную бомбу приводить в действие, но Леон и без того одной ногой был уж в капкане:              — Я тебя выбрал не для того, чтоб потом с другой трахаться.              Бесполезно; Мишель фыркающим смешком взорвалась похлеще Хиросимы:              — «Выбрал»! — и, слыша только то, что слышать хотела, снова в грудь ударила основанием ладони — словно реанимацией заводила и без того слишком быстро стучащее сердце: — Мне, может, тебе ещё «спасибо» за это сказать?! «Выбрал» он…              Кеннеди выбрал — её. И потому только, кажется, продолжал себя отговаривать от идеи попросту заткнуть рот Мишель первым, что попалось бы под руку — будь то полотенце, ворох сосательных конфеток, лежащих на подносе возле чайника, или его собственный язык.              А жёнушка не выбирала — ни действий, ни слов:              — А для чего ты меня «выбрал»? — в угол зажатая, она ядом плевалась уже не на жизнь, а на смерть. — Чтоб мне лапшу на уши вешать сейчас?!              Соседям по лестничной клетке не пришлось бы даже убавлять телевизор, чтоб услышать каждое слово очередной перепалки четы Кеннеди, произошедшей ровно по расписанию.              Спустя сутки от шаткого, заключённого супругами на первой горизонтальной поверхности примирения — такого же шумного, как и предшествующая ему ссора.              Всё, как по часам.              — …Или ты думаешь, я терпеть буду это блядство? — ни один драматический театр не знал столько громких слов, сколько жёнушка на голову его за десяток минут высыпала: — Хоть сучка та с работы, хоть Ада — мне всё равно, кого ты втихаря нагибаешь. Но на моей голове рога не поместятся!..              Кеннеди буквально чувствовал, как эти два слога — А-да, А-да — ему пилили нервы, точно ржавой пилой.              Гнойные тупые зубцы по синапсам елозили туда-сюда вплоть до заражения крови. Туда-сюда.       — Мозг, как я понимаю, в голову твою тоже не влезает?              «Знакомым» собственный голос назвать не получилось — рык, не голос. Леон упустил момент, когда нервы из перетруженных канатов превратились в тонкие, хлипкие ниточки, а заместо запястий супруги в руках у Кеннеди оказались её локти, заведённые его стараниями за спину Мишель.              — Или тебе корона кровоток передавила к херам, если ты даже не пытаешься меня услышать?              Невнятный рык Мишель, что из захвата силилась вырваться, был всё равно, что литр бензина, влитый в эпицентр пожарища; с языка сорвалось раньше, чем Леон подумал:              — Хотел бы я под чужим каблуком быть — замуж бы тебя не позвал.              Это был перебор — для Кеннеди. Но в сравнении со словами, за которые жёнушка ответственности давно уж не несла, — всё в рамках правил боёв без правил.              Ответом ему послужил истеричный смех, под который, он готов был поклясться, Мишель замаскировала плач:              — Надо же! Мне ещё и повезло, что мой каблук оказался выше!.. Тебя — и эту суку твою — поблагодарить случайно не надо?!              С губ сорвался тяжёлый выдох, заменивший «стоп-слово»; мозг кипел, вместе с ним кипела и кровь, перемешивая мысли в единую отравленную кашу.              Смешалось всё — Мишель, Ада, брак этот ебучий…              К ним «приправой» полетела вся жизнь его, которую Леон, кажется, теперь уже ненавидел.              — Знаешь, дорогая… — и снова не успел прикусить язык, с кончика которого сорвалось: — Завались на хрен. Ты ничего не понимаешь.       Жёнушка, павшая жертвой очередного приступа ревности, её слепящей на оба глаза и глушащей на два уха сразу, рот раскрыла.              Леон возможность Мишель заткнуть поцелуем — и, может быть, истеричную натуру своей благоверной тем самым угомонить — упустил, но то понял, когда она снова перешла на ультразвук:              — А что мне понимать?! — и в руках его задёргалась, словно заместо пальцев у Кеннеди были маленькие электрошокеры. — Что ты духами очередной шлюхи пропах? Бедненький! Ну, поплачься тогда!..              Подбородок супруги был маленьким, но выступил вперёд воинственно, что Леон мог бы даже напугаться — если б не шёл, ступни себе полосуя, по тонкой, бритвенной грани бешенства.              Ибо это всё уже надоело — до дёргающегося века, до красной пелены перед глазами, до бурления крови, что в артериях выкипела вся в липкую сукровицу, надоело.              Мишель о фантомных шлюхах говорила так смело, будто бы сама с сотню раз за руку его хватала, будто бы с каждой в лицо была знакома — да какого чёрта?!..              Повод дал? Хоть раз, сука, дал повод думать, что причиной позднего возвращения домой была какая-нибудь шалава с удушливыми духами?              Не смешите, блять; Леону обручальное кольцо было не проклятьем, соскальзывающим с пальца всякий раз, едва на горизонте появлялась какая-нибудь красотка с ногами от ушей.              Ему кольцо это было грёбанной святыней.              Наблюдать, как на женских лицах каменели улыбки, когда Кеннеди перед собой руки складывал, «невзначай» демонстрируя золотую полосу, было чуть ли не высшей ступенью эстетического оргазма.              И это не менялось — как бы своими ревностными выходками жёнушка ни измывалась над его нервами, Леон обручальное на пальце своём носил оберегом от всяких блядей.              И потому… Никто, сука, никто — даже Мишель, точнее, особенно Мишель — права не имел под сомнения ставить его преданность.              Руки — как питоны, путающиеся телами в клубок, достойный серпентария. Откуда-то из гортани шёл рёв; Леон его остановил поджатыми челюстями:              — Мишель, блять…              Если их руки — змеи, то её предплечье — грёбанный тайпан. Цветом загорелой кожи и резвостью выпада супруга походила больше на представителя семейства аспидов, чем на человека. Из хватки вырвалась и, не теряя секунд, размашистую пощёчину выписала.              Если б ногтями кожу задела — то наверняка бы в царапинах оставила яд:              — С Адой так разговаривай!              А-да. А-да; пила по мозгам прошлась, углубляя режущие раны.               В огне ладони нашедшая второе дыхание, Мишель кулаками дала ему по груди со вздохом на стыке всхлипа и рыка. Едва ли Леону могла бы сделать больно — даже если б дотянулась до ножа, лежащего в раковине, и им по шее Кеннеди махнула.              Не больно — в сравнении с недоверием Мишель всё было хернёй. Небольшим порезом, для заживления которого не нужен был даже пластырь.              — А со мной, уж будь добр, выражения выбирай!              Желваки ходили под покрасневшей кожей левой половины лица.              «Сука, жжётся».              «Выражения выбирай», да? Кеннеди мог сказать то же самое. Указать завалить ротик; прекратить из беспочвенных страхов строить извращённую реальность их отношений, что держались на соплях и добром слове; голову включить. Что угодно мог сказать.              Но силы кончались, а аргументы шли по девятому — адскому — кругу, и оттого, что так часто повторялись, стали уже пустым звуком не только для Мишель.       Профессией своей обязанный быстро чему-то учиться, уже третий год он башкой бился в попытках с ревностью супруги разъебаться.              Получалось херово; кажется, давно бы смог научить слона курению, а дельфина — разминированию гранаты. А вот научить Мишель правду в его словах видеть не получалось — что во времена, когда она была ещё Лафар, что сейчас, когда была уже Кеннеди.              Ибо любовный треугольник между ним, ней и Адой был так же нереален, как треугольник Бермуд — но супруга с яростью уверовала и в первое, и во второе.              Объяснять жене, что мистики в кораблекрушениях в Саргассовом море не существует, Кеннеди уже заебался и попросту махнул рукой на затею в её голову вложить хоть грамм рациональности.              Сделать то же самое в отношении его «измен» было нельзя — но очень уже хотелось.              Чёрту одному известно, что там случилось с лицом Леона, но Мишель в сердцах снова и снова ему по груди дала кулаками. Ей сил не хватило бы даже синяк ему оставить, но злость придала супруге огонька, чтоб пихнуть его от себя, возобновляя дистанцию.              Два с половиной метра — как зона отчуждения:              — Надоело, не могу!..              А Леон выносить этот сыр-бор больше не мог.              Его, блять, как школьника, как нашкодившего щенка, носом тыкали в дерьмо, которое даже не он навалил.              Ну, какого вот хера?!.. Он всякий раз из департамента мчал, пробки дворами объезжая, чтоб быстрее к Мишель вернуться — а благоверная его ждала с тарелкой супа, которая регулярно раз в недели-полторы летела Кеннеди в голову, и обвинениями в изменах.              Леону даже смешно было это всё — только вот смех был истеричный в своём отчаянии.              Пиздец какой-то; в первый свой рабочий день, совпавший с последним днём жизни Раккун-Сити, Кеннеди смог трёхметровое мутированное уёбище превратить в кучку радиоактивного дерьма.              А ревность жены победить оказалось выше его сил.              — Видеть тебя не могу!.. — и вопя так, что Леона должно было звуковой волной отбросить, Мишель первым попавшимся под руку предметом в его голову запустила.              Вряд ли бы пластмассовая банка с заварным чаем привела бы к черепно-мозговой травме, но Кеннеди увернулся.              Всё. Очередным скандальным выебоном, жёнушка своего добилась — довела.              И Леон умыл руки.              Видеть его не хочет? Что ж.              Желание женщины — закон.              В спину рикошетом отлетели многие лестные слова, — от «сволочи» до «кобелины», от «мрази» до «мудака» — но Леон их уже не слышал. Слышал только, как пульс азбукой Морзе стучал в горле; как звенели ключи машины, сжатые в кулаке; как хлопнула дверь, сотрясая подъезд.              На лестничной клетке после воплей Мишель зазвенела мертвечиной тишина.