Энуэмент

      В этом баре Леона уже знали в лицо.              Знали, что он приходил раз в четыре-пять дней, заказывал виски, от попыток познакомиться отмахивался левой рукой, где блёкло кольцо сияло, и сидел, голос подавая, лишь когда стакан становился пустым.              Не особо респектабельное для Кеннеди заведение — и дело было не в сидениях, на которых кожа потёрлась, не в хреновой музыке и даже не вывеске с перегоревшими буквами. Но все эти плёвые недостатки, от «Коннекта» отгоняющие брюзг, что пили и жрали только в ресторанах с парой звёзд «Мишлен», Леону перекрывало одним большим плюсом.              Бухнуть он мог и дома — но бар подкупал ощущением… что всё в порядке.              Что он просто в вечер пятницы сидит и пропускает стаканчик виски после непростой недели, как и большинство присутствующих; что после он заплатит, оставив полдоллара на чай, если бармен не будет заёбывать лишними вопросами; что работники «Коннекта» проводят его взглядом, уверенные, что пошёл домой, где всё — как с картинки той самой американской мечты: дом с белым штакетником, золотистый ретривер на заднем дворе, жена на просторной кухне, готовящая пирог…              Короче, всё стереотипно в порядке. Только вот вместо частного домика с двумя этажами у Кеннеди была квартира — одновременный музей и зона боевых действий; собака бы, учитывая память Леона и характер его работы, подразумевающей череду командировок без права на отказ, через недельку-другую померла бы с голоду.              Про жену что-то говорить было откровенно лишним; супруга мало того, что вместо мяса на ужин старательно Леону мариновала мозги, так и вовсе со всем своим шмотьём смоталась в закат.              Оставила в квартире только воспоминания и серёжку, закатившуюся в разгар ссоры под шкаф, что никак уж не вписывалось в стандарты «американской мечты».              В общем, оставила то, что Кеннеди и вынуждало раз в дня три-четыре прикладываться к бутылке.              И, вроде как, жизнь, состоящая из дерьма разного уровня пиздеца, должна была приучить, чтоб к меняющимся обстоятельствам адаптироваться.              А Леон уже третий месяц жил на автомате. Ходил, пил, дышал по инерции, которая его амплитудами мотала от убивающей статики до взрывающей вены динамики. От омерзения до отчаяния.              От ненависти до любви.              Сейчас Кеннеди выбирал первый вариант во всех трёх перечисленных случаях и задавался вопросом — а точно ли то была любовь с его стороны?              А с её?..              — Обновить вам?              Бармен, чересчур старательно натирающий бокал под мартини, влез в череду размышлений без предупреждения. Леон взглянул в опустевший стакан, где таящие кубики льда разбавляли остатки виски в яблочный сок — и по цвету, и по крепкости.              Рассуждения затянулись на долгие секунды, наполненные попытками вспомнить, какой это был стакан. Второй? Третий? Хер пойми его.              Кеннеди плечи размял.              — Валяй.              Бармен, ещё не зная, что сегодня за свой «сервис» — какой на самом деле был не столько «клиентоориентированностью», сколько сводящим зубы подлизыванием — ни цента не получит, принялся наливать новую треть от бокала.              За столиком неподалёку от барной стойки, на краю которой Леон занимал своё место уже какую неделю к ряду, какая-то худощавая девчонка закурила сигарету.              Он табаком не брезговал, но лёгкие содрогнулись вдруг от дыма, как будто бы Кеннеди был астматиком.              Новые кубики льда друг об друга заскрипели. В их стуке по стеклянным стенкам Леон услышал вопрос, отбитый азбукой Морзе.              Кто во всём происходящем был виноват?              Кеннеди не помнил, когда крайний раз чувствовал себя таким тупым, — но ответа на этот свой простой вопрос найти не мог уже давно.              Просто… как будто, всё поломалось ещё давно. Даже не в тот момент, когда Мишель, очередной скандал устраивая на потеху соседям, заявила о разводе.              Раньше. Всё похерилось значительно раньше.              И на кого стрелки тогда сводились?              Леон только горькую усмешку, что горло разъедала кислотой, проглатывал; не зря на циферблате было три стрелки.              Обвинить Мишель?              Запросто — жёнушка приступами ревностных истерик сама разломала постулаты, на каких стоял, едва дыша, их брак. Сама вокруг себя на обломках их потенциальной семейной идиллии возвела иллюзионную реальность, куда залезла с головой.              Сорокасемиградусный виски нутро бередил; после того, как из Раккун-Сити выбрался живой и относительно здраво соображающий, Кеннеди в какой-то момент, когда миссии и задания прочно вклинились в его обычные будни, уверил в себя настолько, что решил — для него невозможного отныне не было.              Может быть, разъебать голыми руками очередное мутировавшее существо и вправду стало чем-то плёвым. Зато вытерпеть претензии жёнушки, что на голову его сыпались, как из Рога Изобилия, не вышло бы даже у законченного жизнелюба, у какого руки не опускались чисто по физиологии.              А Кеннеди едва ли походил на оптимиста.              Обвинить Аду? Тоже легко.              По-хорошему, суку уже давно черти заждались, в озере Коцит для неё давно соорудили персональную прорубь; одних только грешков Вонг, сотворённых от тридцатого сентября девяносто восьмого, многим бы хватило на всю жизнь, чтоб после, на Страшном Суде, краснеть.              Кеннеди с удовольствием бы для Ады выступил палачом — за Раккун-Сити, за работу на «Амбреллу». За то, что просто в жизни его была.              За то, что девятого июля определила судьбу его брака с Мишель…              

***

             …Леон бы хотел забыть. Хотел бы из памяти выкинуть день, когда истеричные, ревущие вопли Мишель отскакивали от захлопнувшейся за Кеннеди двери, до самого Леона не долетая, а сам он ломаной траекторией перебирался из одного бара в другой. Хотел забыть, как в ночь на десятое число оказался там, где ему места не было никогда.              Но Леон помнил. Слишком хорошо помнил.              Помнил, как сука появилась в одном из заведений за его спиной, точно из воздуха — Вонг всегда, вопреки каблукам сапог, передвигалась бесшумно. Как стакан виски у него забрала, допивая за Леона последние глотки, а Кеннеди на Аду смотрел и яростно клялся залезть по возвращении домой во все потаённые уголочки квартиры, куда Мишель при генеральных уборках не заглядывала, но где могла быть запрятана прослушка.              Потому что, блять… ну, не бывало в мире таких совпадений.              Леон помнил, как Вонг лицом, что было холоднее верхушки Килиманджаро, и вопросами, водящими по кругу, его на нежеланную откровенность вывела.              Как хмыкнула недрогнувшим ебальником, услышав от Кеннеди краткое:              — Жена.              Он помнил, как Ада открывала номер в отеле, платьем красным — конечно, красным, каким же ещё? — с ковролином гостиничного коридора сливаясь в единое кровавое месиво перед глазами.              Как под шелест сползающей одежды у Леона щёлкнули последние нити самообладания.              Он помнил всё — вплоть до цвета карниза для штор, рисунка на обоях и местоположения боевых шрамов Ады в районе левого подреберья. Помнил, как сорванное нижнее белье мялось под подошвой его ботинка, когда суку из прошлого шагами гулливерскими сдвигал к кровати; как отлетел в стену, рассыпаясь, лебедь из полотенец; как Вонг, не издавая никаких звуков, ремень с Кеннеди снимала с мразотным спокойствием.              У девки пальцы даже не дрожали.              А Леона трясло.              Не столько даже от Ады.              Нервы стальными канатами дрожали от напряжения в двести двадцать по инерции — и первый толчок дала Мишель. И толкнула его даже не в тот день, какой для их брака стал чёрным — но то стало понятно позже.              Жёнушка толкнула даже не в этом году. Жёнушка тормоза с корнями сорвала ещё в момент, когда была даже не Кеннеди, а ещё Лафар.              Леон помнил всё.              В особенности помнил, как глаза Вонг роняли слёзы от его руки на горле, сжавшей мразоту до первой стадии асфиксии — и этим напоминали заплаканные глаза Мишель. Как жмурился в надежде от стонов, скрипа кровати и собственного пульса оглохнуть и не услышать больше в ушах эхо воплей жёнушки, что в его лицо бросала громкие, сочащиеся психозом и гневом слова.              Помнил момент, когда пришло осознание — это был пиздец.              Ада тогда носом уткнулась ему в шею, ногти точа о покрывшуюся испариной спину, а он на кулак наматывал короткие пряди, что промеж пальцев непослушно выскальзывали, и подумывал Вонг за волосы потянуть так, чтоб одним рывком с неё снять скальп.              Мишель в голове Леона продолжала орать, бить тарелки и уворачиваться от мыслей, что набатом отбивали по вискам Кеннеди оправдания.              Ты же так боялась, дорогая, что я тебе изменяю. Так боялась, что сразу, как за порог выхожу, дешёвкам звоню да остановку обязательно делаю в борделе. Боялась, Мишель, как сильно ты боялась — до истерики, до помешательства, до паранойи… Без повода боялась.              Сука в красном платье — и красном нижнем белье — поверх шрамов Леона новые царапины оставляла. Духами — теми, какие жёнушка точно учует на Кеннеди прежде, чем он в поле зрения Мишель попадётся — впечатывалась в кожу. Впечатывалась толчками, совпадающими амплитудой с движениями его бёдер.              Вонг — поверх аромата пота, стекающего по впадинке на груди — пахла чем-то перчённым, почти что пряным.              Ты боялась зря, Мишель. Но теперь — бойся по праву. Обвиняй, в чём захочешь, во всём, на что смелости наберёшь — во всём будешь права.              Кольцо на безымянном пальце раскалилось добела. До боли.              Только вот, блять, незадача.              У Кеннеди, финишировавшего на живот Вонг, болевой порог стал слишком высок, чтоб он от этой боли не закатывал глаза в мазохистском наслаждении…              

***

             — …Виски, сэр.              Бармен чаевых уже лишился, но продолжал Леону настроение портить, когда по стойке к нему направил квадратный бокал. Реакция должна была подвести, но Кеннеди, из мыслей своих выдернутый, стакан поймал прежде, чем алкоголь, разбавленный подтаявшими кубиками льда, расплескался.              Единственной благодарностью работнику «Коннекта» был сухой кивок.              Леон опустил глаза на бокал и поймал себя на мысли, что, возможно, бармен, его ебальником раздражённый, туда плюнул.              Кеннеди не осуждал — на месте веснушчатого олуха, который уже четверть часа натирал полотенцем один и тот же фужер под шампанское, он бы в свой бокал тоже добавил отравы.              Выпил. Леон бы не выпил сейчас, чтоб поток мыслей разгрести, разве что только серной кислоты. Остальное бы проглотил — и, мало того, добавки б ещё попросил.              Только вот не помогало. Точно кассета с кино для взрослых, что в видеомагнитофоне застряла, перед глазами снова и снова проигрывались воспоминания о контрасте бледного лица Вонг с бордовым постельным бельём в отельной комнате; о покусывающих поцелуях в мочку уха, сопровождаемых движениями ладоней вниз по прессу Кеннеди; о попытках, с самого начала обречёнными на провал, разузнать о мотивах суки в красном.              Леон тогда, десятого июля, не понял, а отныне знал точно, как выглядел второй круг Ада.              Непрошенная усмешка резанула по горлу лапой медведя Гризли — второй круг Ады, блять…              Стакан со глухим стуком упёрся в барную стойку. Бармен на звук этот, как собака Павлова, обернулся и дёрнулся почти к Леону с початой бутылкой, а Кеннеди и ухом не повёл.              Только из пачки сигарету достал и, прикуривая, мысли силой перекинул на третьего обвиняемого.              В лицо Леону только чудом не упёрся свет допросной лампы.              И, по-хорошему, его тоже во многом можно было бы обвинить. В частых командировках, сопровождаемых высоким риском вовсе никогда не вернуться; в отсутствии правильно подобранной стратегии, какой бы он мог обезвредить ревность Мишель, переходящую все границы разумного…              Будущая бывшая жена, кажется, так и собиралась поступить; всех собак — на Кеннеди.              Он только усмехался так криво, словно гляделся в битое зеркало; хорошо Мишель устроилась, ничего не скажешь…              Леон курил и святым притворяться не собирался ни разу. Тоже был хорош. Терпением ангельским и без того не слишком отличался — так ещё и женушка доводила всякий раз до взрыва нервных окончаний где-то в спинном мозге. Только вот…              Ну, не мог, сука, в одиночку похерить всё, что у них с Мишель было.              Зато вот девочка его не скупилась никогда на усилия брак разрушить.              «Хотя, бля…» — грешным делом Леон прикуривал под ожидающими взглядами бармена, попивал и не в первый раз за время то, что Мишель называл своей — сначала девушкой, потом невестой, женой и нервозной истеричкой — подумывал, что, может быть…              «Брак этот на крах был обречён задолго до того дня, как моей дорогой миссис Кеннеди осточертела наша фамилия».              Кто-то за одним из столиков ни к месту чихнул; авось, правда?              Правда, блять… Леону потребовались все силы его туши, чтоб посетителю «Коннекта» не разбить нос в кровавое фондю.              Взгляд глаз сам убежал на золотую полосу на пальце. Незаурядность кольца своей простотой кричала то, что Кеннеди одновременно принимал и всем естеством своим отрицал.              Но, возможно, их брак на крах был обречён с самого того момента, когда перед ревнивой истеричкой на правое колено припал.              Ибо Леон помнил, как сказал это треклятое «выходи за меня».              Он не просил. Не указывал. Чуть ли не с отчаянием в голосе, Кеннеди откупался — и кольцо, купленное без слишком долгих рассуждений над количеством карат, держал промеж пальцев так, что ладони дрожали, но не от волнения.              Четвёртого августа две тысячи второго руки дрожали от усталости, с какой сжимал обручальное, и надежды, что, только б Мишель, что с театральной экспрессией регулярно демонстрировала громкие сцены, хватило его фамилии рядом со своим именем.              Только б прекратила в неверности подозревать беспричинно…              Леон пепел состукивал с сигареты, и, пусть, риторических вопросов не любил, но не мог у самого себя, а точней, того придурка двухлетней давности, спросить: «Что из затеи его вышло?».              Ухмылка, перечертившая лицо Кеннеди, была скорее характерна похоронам, нежели пятничной посиделке в баре.              Что из этого вышло? Вроде как, и без того понятно…              Залепленные подорожниками и лейкопластырями трещины в фундаменте их отношений с тихим шелестом разъехались в стороны спустя двадцать семь дней от венчания — когда новоявленная миссис Кеннеди за ужином повела носом, прищуриваясь к воротнику футболки Леона.              Пули перекрёстного огня так над ухом не свистели, как жёнушка вопрошала: «А что это за волос, а?» в пиздецки знакомой манере оконченной ревнивицы, не умершей даже после свадебных клятв перед ликом священника.              Иными словами, изменений кольцо, надетое Мишель на левый безымянный палец, не принесло.              Или, если уж совсем простыми словами говорить — соломинка в виде брака, за которую Леон хватался, уподобляясь утопающему, в его же кулаке хрустнула напополам.              …Виноват? Не без этого.              Но сейчас-то от этого что?              Сейчас — когда Мишель получалось видеть лишь в присутствии сборника семитских клише на ножках; когда жёнушка стараниями адвоката помимо собственных сердца и руки у Леона пыталась отсудить квартиру; когда случки с Адой раз в полторы-две недели вошли в расписание Кеннеди, заняв ночь с пятницы на субботу, но ему за то уже никто не перемешивал мозги пилочкой для ногтей…              Дерьмо это всё — развод, жёнушка, сука в красном — смешалось в какое-то невообразимо вонючее месиво, что уже бурлило и кипело. Во всём этом разбираться было уже поздно.              Оставалось только разгребать эту кашу. Расхлёбывать.              Ну, или по течению плыть — по течению, что удивительным образом совпало с течением виски по пищеводу в желудок.              Кеннеди отхлебнул пойла, от которого опьянеть никак не мог. Маленький глоток сделать не получилось — башка сама запрокинулась, и Леон допил остатки почти что залпом.              Горло обожгло, но одновременной тяжести и лёгкости в плечах и позвоночнике так и не настало. Только бармен снова замелькал где-то в опасной близости от Кеннеди с бутылкой в руке, будто в ожидании немого указа налить заново.              Зацарапало в горле от желания ругнуться.              А потом сотовый телефон с западающими кнопками пропиликал в кармане брюк.              Кеннеди телефон, какой временами подумывал о стену раздолбать — чтоб лишний раз не гудел раздражающими звонками — достал. Большой палец больно гнулся тонким ногтем, пока Леон жал на клавиши, открывая сообщение.              Разодранная подавленным ругательством гортань новым нарывом пошла.              С номера, в его телефонной книге забитым лаконичной буквой «А.», пришло не менее лаконичное сообщение с названием мотеля и временем.              Ни больше, ни меньше. Вонг пожадничала даже точки в конце sms-ки, что уж тогда говорить про какую-нибудь комбинацию из запятых и звёздочек.              Мишель на подобную херь — из разряда виртуальных воздушных поцелуев — не скупилась никогда.              Он смотрел на экран миг. Другой. Экран разряжающегося телефона стремительно потух, но Леону на дне глазных яблок лазером расчертили словами из сообщения суки в красном.              На третью секунду пришла в голову мысль, что, может, ушедший на склад бармен что-то в виски-таки подмешал — например, чистый адреналин.              Иначе Леон не мог найти причины, по которой у него заместо грудной клетки в теле появилась разожжённая топка.              Под коркой мозга вместе с игнорируемым риторическим вопросом искрили отрывками короткие мысли — куски пазла, но и без них картина была красива в убогой, грязной пошлости.              Адрес знаком — слишком хорошо знаком, чтоб Кеннеди открывал карту Сиэтла и искал мотель на семьдесят девятой миле; если уж душой не кривить, то, по-хорошему, Леону на пару с Адой давно должны были выдать карту постоянных клиентов и восьмой номер приватизировать, лишив возможности остальных посетителей останавливаться в комнате, где раз или два в месяц раздавались такие звуки, что могло бы показаться, что за дверью кого-то убивали. Время тоже не отличалось от того, в какое привычно в номер Вонг стучал по косяку.              Невольно где-то в горле щекотливым комом зашевелилась усмешка; сказал бы ему кто пару месяцев назад, что Ада могла быть постоянна, верна, — а в каком-то смысле и предсказуема, — Леон или бы до слёз ржал, или б пальцем у виска крутил.              А теперь знал, что до мотеля добраться бы смог на автопилоте — и точно бы не постучал в чужой номер.              В относительной тишине бара грохотом раздался смех, и Кеннеди даже обернулся. Сука-судьба над ним, к счастью великому, сжалилась, не давая Леону в лицах шумной компании найти ни одной знакомой физиономии, но грохотом захлопнувшейся за новыми посетителями дверью его пришибло отнюдь не безжалостно.              Словно не дверь закрылась, а мышеловка хлопнула.              Только одна вот была незадача — Кеннеди в капкан этот попался так давно, что, чисто по законам медицины, должен был помереть или от кровопотери, или от сепсиса.              За Леоном, оставившим подхалимистому бармену на стойке пару купюр, — всё-таки, с чаевыми — только чудом не тянулся по полу бордовый, пахнущий железом след.