Энуэмент

      Из Ады слова надо было вытаскивать только под пытками.              Так было ещё в день, когда встретились за пару часов до уничтожения Раккун-Сити. Так было в день, когда встретились, чтоб вместе раздолбать трещины в фундаменте брака мистера и миссис Кеннеди.              Так было и сейчас — когда Леон, едва понимая, как умудрился не въебаться в ближайший фонарный столб, постучал по двери восьмого номера, и Вонг открыла.              Сука в красном была… в красном. Ничего необычного.              Кеннеди приезжал в этот зловонный мотель достаточно, чтобы знать — под атласным халатом у Вонг не было ничего, кроме нижнего белья.              Позвонки отяжелели от опьянения, что по вискам дало сразу, как из бара с кондиционером вышел в душный сентябрь. Вместе с плечевым поясом неподъёмными стали и глаза c языком — Кеннеди мог на Аду смотреть лишь исподлобья, а рот вообще не открывался.              Челюсти сжались так, что зубы должны были рассыпаться пылью.              Пытаясь игнорировать основное, — то бишь, Вонг, одетую в халат на тонких завязках — Леон бросил взгляд на комнату. На кубообразный телевизор, который вряд ли когда-то включался — по крайней мере, не им и не Адой; на столик с чашкой крепкого кофе, ключами от восьмого номера и упаковкой бумажных салфеток; на окно с опущенными жалюзи…              

***

             …Мишель, если б Леона не захотела слушать, и без помощи диктора с пятого канала справилась прекрасно. Вой бы подняла такой, что Кеннеди в очередной раз вынудила задаться вопросом, как у них обоих от визга Мишель уши не отсохли.              Но на гуляниях в честь дня Независимости жёнушка дорвалась до шоколадного пломбира. Теперь сидела с больным горлом.              И вопить больше не могла. Крикливые регалии перешли к Джереми Кейпенсу с теленовостей, голос которого Мишель на максимум выкручивала, вдавливая кнопку громкости в пульт до боли в пальце, едва заметила на стене спальни шевеление мужской тени.              — Мишель.              Он в дверях спальни встал для своей благоверной преградой, когда полоска звука на телевизоре дошла до красноты, а сама жёнушка, хлопающая полами развивающегося халата, от Леона метнулась к окну.              По пути задела ножку кофейного стола. Только чудом чашка с чаем не залила документы, какие Мишель по привычке раскидывала чуть ли не на любой горизонтальной поверхности. Только чудом тлеющая ароматическая свечка, на которых у жёнушки был фикс похлеще, чем на своей фанатичной ревности, воском не закапала её рабочие чертежи.              — Убавь звук.              Леон сам не понял, просил он или указывал, когда прикрыл за собой дверь. И без того не слишком просторная спальня стала казаться почти что маленькой.              Он сделал шаг. Под ногой застонало от боли чувство собственного достоинства, на горло которого Леон ступил и надавил так, что должен был сломать самому себе трахею.              — Поговорить надо.              В шуме новостного сюжета о новом законопроекте от партии демократов, Мишель не должна была его услышать. Но она услышала.              — И что нового я услышу? — и плечи раздражённо дёрнулись на фоне неба, видного из окна.              В их спальне всегда были красивые закаты. Тот заход солнца омрачал очередной приступ упрямства жёнушки.              — Что я больная истеричка? Что с ума схожу? Что тебе это всё надоело?!..              

***

             …Ада ничего не говорила. Может потому, что, в принципе, не в привычках Вонг было особо чесать языком. А может потому, что сказать в этой ситуации было нечего.              А что говорить? Погоду обсуждать? Смысла нет — всё переменчиво; сегодня — дождь, завтра — солнце, послезавтра — снег. Или, может, суку выводить на разговор о прошлом? Стопку опустошать за стопкой, в голове разгребая завалы Раккун-Сити в попытке пролить свет на те игры, в какие Вонг его втянула своими аферами?              Смысла нет — всё стабильно; Ада только вопросами, не имеющими ответов, завела бы куда-то ещё дальше в гремучие ебеня, где Кеннеди и без того блуждал. Снова заставит во всём искать подвох и искать аргументы, почему белое — это, на самом деле, чёрное.              Потому… без толку. Без толку заводить великосветскую беседу об тихоокеанских циклонах или её шпионаже на «Амбреллу» — если, по итогу, всё кончится отнюдь не аристократической ёблей.              Леон сделал шаг вперёд, за собой закрывая дверь. И без того непросторная мотельная комната стала казаться тесной.              Аде толком пятиться было некуда, но, заводя новую игру в «кошки-мышки», Вонг в замкнутом пространстве отступила назад.              Во взгляде суки — прищур. В уголках губ — усмешка.              У Кеннеди усмешка горящим угольком застряла в горле; ещё хороший вопрос, кто тут, блять, кошка, а кто — мышка.              Догадка на периферии мыслей, что, может быть, роли распределялись не угодным ему образом, проскользнула красной тряпкой. Кровь и без того бурлила тихо в кипении, а после нового, дразнящего шага Ады назад… будто конфорку на газовой плите выкрутили в максимум.              Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, Кеннеди этой самой рукой сдёрнул с плеч её халат.              Не столько даже для того, чтоб словить эстетический оргазм от контраста чёрного — даже не красного, надо же – кружева и бледной кожи Ады. Не для того, чтоб вслед за халатом из ткани, что промеж пальцев скользила почти что по-блядски, на пол полетела и остальная одежда.              Для того, чтоб с лица суки в красном стереть вот это очертания физиономии Вонг.              Пусть кровь бурлила, и злость била по вискам, но представлять на месте Ады кого-то другого, какого-то чёрта, было намного приятнее, чем смотреть на наёмницу сейчас.              Пальцы Вонг пробежались по шее. Ногтями зацепили воротник футболки, вверх её утягивая.              Дешманская люстра под потолком содрогалась от грохота пульса в ушах Леона…              

***

             …Он не понаслышке знал, как опасны были взрывы в маленьких, замкнутых пространствах. Знал, как разлетались по потолку чужие кишки; как изуродованные детонацией ручной гранаты тела присыпались обрушившейся с потолка побелкой, будто бы сахарной пудрой; как легко было поскользнуться на кровавом месиве при попытке обогнуть трупы, с которых Кеннеди мог поиметь разве что пару-тройку патронов, запрятанных в карманах инфицированных мразей.              Леон знал. Но свою жёнушку, что в прошлой жизни не человеком явно была, а огоньком, бегущим по бикфордову шнуру, со спины всё равно обнимал.              Она брыкалась, бубня под вопли включенного телевизора:              — Отстань, а, — и голову прижимала то к одному, то к другому плечу, шею пряча от поцелуев. Изгиб плеча мурашками покрывался не то от щекотки, не то от удовольствия, не то от её обиды. — Не хочу я…              В руках Леона развернулась, но только, чтоб руку прижать к его груди в попытке оттолкнуть. Попытка с самого начала была обречена на провал хотя бы из-за разницы их весовых категорий — но крайний гвоздь в гроб затею Мишель вбила она сама.              Ибо Кеннеди не вчера с ней обручился. И точно уж не вчера уяснил одну простую истину сексуальной конституции своей жёнушки.              Когда она реально не хотела — спальня превращалась в силовое поле, «нет» звучало сродни удару судейского молотка, а хлесткие шлепки её рук по его ладоням били так, словно в пальцы Леона втыкали иголочки.              В тот день — когда до суток, в которые Мишель на голову его небеса опрокинула словами про развод, оставалась ровно неделя — её «нет» было не отказом.              Это была игра в «кошки-мышки». И чёрту одному было известно, кто тут кошка, а кто — мышка.              Кеннеди на провокации поддаваться права не имел — и, снова, хотя бы по причине работы; повестись на поводу у эмоций во время боевых операций было контрольным выстрелом в голову.              Леону оставалось радоваться, что он был не на миссии, а Мишель стрелять не умела даже из игрушечного пистолета.              — Чёрт…              Ухватиться за запястье выпутавшейся из его — «кошачьих» — объятий жёнушки не вышло, но пальцы Кеннеди поймали её за рукав халатика.              — Погоди, ну!..              Вопреки теплу тела Мишель и июльской жаре за окном, ткань атласа холодила пальцы, когда Леон их чуть стиснул.              Он не брался точно отвечать, что было основной его целью — удержать супругу в комнате или её раздеть. Но с шелестом, что в ушах перекрыл вопли телевизора, халат сполз с плеч супруги.              Красота контраста белого кружева и загорелой, зарумянившейся кожи Мишель, провоцировала слюнотечение.              Кеннеди, если б челюсти не поджал, наверняка бы затопил соседей.              «Кукольной» внешность Мишель назвать было сложно, но ресницами она захлопала, как фарфоровая статуэтка:              — Ты… — и рот приоткрыла, словно с ног до головы окатили. Взгляд на себя опустила, на бельё, которое не надевают, только чтоб сказать «нет».              Леон ожидаемо забыл обо всём, о чём с жёнушкой хотел говорить. И застыдить его за то не получилось бы ни у кого — ни у фригидного моралиста с импотенцией, ни у священника, который их браком венчал, ни у самой Мишель.              Она в сердцах мужа по груди кулачком стукнула — крайний выстрел перед капитуляцией. А потом, поддаваясь руке Кеннеди, что на себя дёрнула и прижала вплотную, пальцами нашла низ его майки, цепляя ту вверх.              Аккуратный светильник под потолком содрогался от грохота пульса в ушах Леона…              

***

             …Чёрное кружево затерялось на полу в ворохе такой же чёрной одежды Леона. Сорванная футболка напоминала, блять, входной коврик, о какой можно было вытереть ноги — по правде говоря, Кеннеди себя в тот миг ощущал примерно так же.              Из вывернутого кармана брюк выглядывал раскрытый бумажник, где лежали купюры, небольшая фотография Мишель и упаковка от только что вскрытого презерватива.              Пальцы, вопреки работе, запрещающей нервный тик, мельтешили в районе ширинки. Сердце тоже с ума сходило — не то от ожидания колкой реплики Вонг, не то от думы, что будто бы само тело Леона протестовало этому бессмысленному траху и, вообще, всему происходящему.              Сука в красном заёрзала на скрипучей мотельной кровати, когда по матрасу поползла к Кеннеди. В шелесте застиранного постельного белья спряталась предугаданная заранее усмешка Ады.              Он поймал себя на мысли, что с огромной вероятностью наёмницу толкнёт от себя подальше в следующую же секунду.              Только вот Вонг, севшая перед ним в кровати, прищурилась:              — Похоже, тебе нужна помощь, — и прежде, чем Леон на суку, лезущую под руку, замахнулся по-настоящему, та приоткрыла рот и с какой-то пугающей лёгкостью вобрала член себе за щёку. Прям поверх латекса защиты.              Он рук даже в волосы её не запустил, когда Вонг подалась вперёд, а губы, скользя по смазке презерватива, раскатали контрацептив по длине.              Желание усмехнуться — мол, «интересные у тебя понятия о помощи» — боролось с едким удивлением, — а-ля «есть что-то, чего ты не умеешь делать, м?» — но битва эта была не на жизнь, а на смерть. И, по итогу, Кеннеди… ничего не сделал. И ничего не сказал.              Только нахмурился, когда ви́ски с запозданием дало по затылку, точно булавой, и взгляд опустил на суку.              Леон смотрел без эмоций ровно до того момента, как головка упёрлась в нёбо Ады, а карие глаза слезами заблестели в свете люстры с уродским абажуром. У Вонг грудь с его верхнего ракурса внимание привлекала — точнее, привлекать должна была.              А Кеннеди вспоминал, как всякий раз, когда он, пьянея от веса тела жёнушки на себе, пытался её волосы собрать в смеси просьбы и намёка, Мишель только вой поднимала, чтоб он «за таким к шлюхам шёл».              Кривая усмешка лица ему не изрезала. Только лезвием, что натёрли цианистым калием, застряла в горле прежде, чем всё-таки усмехнулся.              Получается, он шёл-шёл и, наконец, пришёл?              Немигающий взор снова вернулся к Аде, которая выступившие слёзы даже не смаргивала.              Эта, в отличии от Мишель, не упрямилась. Эта сама всё сделала. Без лишних слов.              И этим-то — вот, блять, незадача какая — и бесила.              Бесила сильнее жёнушки.       Сука бледной кожей сливалась с постельным бельём, когда Кеннеди, пихнувший Вонг подальше от себя, забрался сверху. В глаза бросались только волосы, какие Леону не нравились.              Короткие пряди выскальзывали промеж пальцев. Намотать их на кулак никогда не выходило.              Бесила, сука. Тем, что с ней… не так. Всё не так.              Всё через жопу — ещё с девяносто восьмого года.              Он локтём толкнул подогнутые колени, чтоб улечься на тело, что было сплошным противоречием.              Подозрительно мягкое и податливое. У суки типа Вонг, которая в ближнем бою Леону могла составить достойную конкуренцию, мышцы должны были прощупываться и не пропадать вместе с нижним бельём. Да и Ада сама по себе едва ли лишнее прикосновение терпела обычно.              А сейчас терпела. И не просто терпела — сама искала.               На локти приподнялась. Кровать скрипнула не то от толчка Леона, не то от смены её положения, когда Вонг втянула воздух через поджатые зубы.              Выпад его бёдер был совершён чуть ли не на сухую.              По скривившемуся лицу всё прочиталось само — ей хотелось заскулить. Упрекнуть, мол, «мог бы хоть слюной смягчить». Но слова не сказала.              Только так же сквозь зубы выдохнула, когда подтянулась на шее Леона.              На крайней операции где-то в Ливии без особого труда Кеннеди на своём горбу вытащил из-под завалов раненного гражданского, мужика лет пятидесяти с явным ожирением первой стадии. Спина после миссии тогда не болела ничуть.              А сейчас хотелось, чтоб шейные позвонки переломались.              Чтоб Вонг не висла, блять, на нём.              Губы Ады нашли сонную артерию, оставляя влажный поцелуй; язык — острый, как нож, каким вскрытие можно проводить заместо скальпеля — по жилам проскользнул.              В такт ему по шее, как по клавишам пианино, Вонг пальцами сыграла — что-то из разряда «Похоронного марша» Шопена.              Леон ритм подхватил аккомпанементом, когда снова вперёд грубо выкинул бёдра. Шипящий вдох сквозь зубы, прикусывание кожи на шее и крепкое сжатие пальцев в его волосах на затылке — всё, чего он смог добиться до Вонг.              Добиться?              Кеннеди сам себя нехотя поправил ещё одним толчком на автопилоте — не он добился, а сама Ада на него это всё вывалила.              И… ему не нравилось.              Не нравилось, что пальцы в кожу головы запускала — даже вопреки тому, что сука никогда не делала маникюр, мешающий стрельбе. Не нравилось, что шею целовала — пусть и губы не красила, не могла оставить след нестирающейся помады.              Там, где Ада целовала, должен был вылезти химический ожог.              Кеннеди, только не оттряхиваясь, корпусом назад подался — чтоб присосавшаяся пиявкой сука не смогла до шеи дотянуться. И продолжал в теле Вонг раскачиваться, каждый следующий толчок делая грубее предыдущего.              Словно это был не секс. Словно Ада не любовница, а груша для битья, о которую толкался в попытке кулаками — точнее, членом — выбить — точнее, вытрахать — всякую дурь.              Попытка, кажется, была обречена на провал с самого того момента, как Вонг шлейфом парфюма проникла в ноздри.              Злость не пропадала — напротив, в венах бурлило и кипело, грозя разорвать артерии, подобно ржавым трубам.              Бесило. Всё бесило. Что лезть к нему пыталась; что сухая была, как Долина Смерти; что запоздавшими прелюдиями пыталась всунуться в перерывы между его толчками и сама себе на всё выписывала карт-бланш…              А ещё бесило то, что Вонг… всё принимала. Что, когда до упора входил — точнее, вбивался — в разведённые бёдра, она только жмурилась. Иногда сквозь зубы выдыхала, а о боли говорила, только когда Кеннеди уже конкретно забывался и переходил грань между «жёсткостью» и «жестокостью».              Ада терпела. Никогда — за пределами мотельной комнаты, но всегда — в этих уёбских четырех стенах.              Не то, что Мишель, которая при любом неудобстве — будь то ступни, замёрзшие без носков, прилипшие к потной спине волосы или наскучившая ей поза — скулить начинала.              Леон не знал, какого хера Ада терпела.              Любила грубо? Возможно. Смелости не находила сказать о том, что не нравилось? Маловероятно.              Себя саму — и Кеннеди заодно — думала убедить, что лучше Мишель была, раз вынести могла побольше жёнушки?              Глупо.       Рука сама нашла её горло. Стиснула — так, как стоило сжать ещё давно, когда суку-предательницу встретил с пробиркой G-вируса в одной руке и заряженным до отказа «Ястребом» в другой.              Прикладывая Аду, приоткрывшимся ртом пытающуюся поймать воздух, о кровать, Леон снова толкнулся бёдрами вперёд. И ещё раз. И ещё раз.              Ресницы — острые, прямые, как иглы — хлопнули на глазах, что смотрели на него… Леон не захотелось разбираться, как на него смотрели.              Рука с горла переползла на висок, вынуждая Вонг голову развернуть вбок.              Была бы воля Кеннеди — он бы на голову дуре этой пакет бумажный надел. Чтоб наверняка ебучего лица не увидеть лишний раз.              Он двигался. Снова, снова и снова, как на автопилоте. Не секс, а жуткая в своей простоте фрикция из двух этапов.              Вставил-вынул. Вставил-вынул. Вставил-вынул.              Приятные, на физиологическом уровне, ощущения щекотали основание позвоночника и подбивали на стон. Сделать всего один стон, — чтоб хоть трахея не взорвалась гнойником — но Леон себе в этом отказал.              Потому что… он здесь не по столько даже по воле, сколько по привычке. Вредной привычке.              Желание выдохнуть, зарычать, хоть что-то сделать он давил так же старательно, как на башку суки давил основанием ладони.       И снова вставил. От руки Вонг отмахнулся, свободной ладонью прибил оба запястья наёмницы. Вынул.              Сухие тела соприкасались почти бесшумно. Только воздух между ними взрывался с жёстким хлопком, когда Леон снова делал новый повтор движениями бёдер.              Грубый толчок в тело суки в красном танцевал на грани с чем-то насильственным…              

***

      

      …Белое кружево её нижнего белья контрастом бросалось в глаза на загорелом теле Мишель, а на паркетном полу из тёмного дуба лифчик с красивыми оборками было невозможно потерять.              Леону до белья дела особо не было, — что бельё, тряпки бесполезные… Жёнушка на себя внимание всё своровала, когда под грохот телевизора, продолжающего орать рекламой, переползла на кровать.              Кеннеди за собой утащила — хотя, нельзя сказать, что он сильно упирался.              Всё, что сильно упиралось — это член в брюках с натянувшейся ширинкой.              Контраст кожи Мишель со светлым постельным бельём напоминал кофе с молоком. Леон, опускающийся на неё сверху, собственной бледностью зажал жёнушку между «белым» и «белым», но красоты этого оценить не успел.              Волосы её в тёплом свете прикроватной тумбочки заблестели.              Кеннеди себя бы самолично проклял, если б возможностью не воспользовался.              Обе ладони запустил в пряди — одной руки в волосах Мишель было мало, позарез мало. Пальцы нежно сжались в кулаки, стиснули волосы на затылке, и жёнушка с довольным шипением изогнула спину, приподнимая грудь.              Довольный, нечленораздельный звук из гортани Леона вырвался каким-то рычанием и не поддался описанию. Он только вес перенёс на колено, что промеж разведённых бёдер Мишель упиралось в матрас, и, наклоняясь, переплёл их языки.              Прикусывая нижнюю губу, что намазана была каким-то блеском даже в домашний вечер выходного дня, Кеннеди приторной, почти что химозной сладостью упивался.              Упивался жадно — и руки дёргались, стискивая пряди, не давая Мишель возможности не подстроиться под этот поцелуй.              Она и не пыталась брыкаться — вопреки своему характеру, напоминающему бомбу, которая могла ёбнуть взрывом, с землёй сравнявшим Хиросиму, после оставленного возле раковины стакана, вся спесь и капризность жёнушки слетали на пол вместе с бельём.              И Леону это нравилось.              Даже если нервные клетки Кеннеди в перерывах промеж её скандалистских выходок не успевали восстанавливаться — ему всё равно нравилось.              Мишель больно царапалась, пока наманикюренными пальцами спину Леону полосовала поверх шрамов. Искры должна была высечь — и высекла; как минимум, у самого Кеннеди перед глазами всё засияло от пытки, почти что, сука, приятной.              Рык ответного нетерпения вибрировал в поцелуе — и жёнушка со стоном задрожала.              Только чудом пряди цвета горького шоколада не остались в руках Кеннеди трофеем.              Размазанный по его подбородку блеск со вкусом ванили лип к коже Мишель, когда он, разве что не причмокивая только от сладости, поцелуи кусающие повёл вниз — к шее, с которой всегда надо было быть осторожным, чтоб случаем не оставить смачный засос. Задача была сложная, зачастую провальная — ибо, ну, не получалось у Леона не вылизывать каждый сантиметр кожи, насквозь пропахшей смесью самых разных её духов.              В тот день он всеми силами старался не накосячить — особенно, если учесть, что подобным диким образом мистер и миссис Кеннеди повадились мириться.              Самообладание затрещало высушенной в щепки древесиной почти сразу же — в тот же миг, что он локтями упёрся в матрас по обе стороны от головы Мишель, какую запрокидывал всё назад, волосы используя заместо поводьев.              Ошпаривая её шею собственным дыханием, Леон зубами зацепил тонкую кожицу. Духи, в облаках которых жёнушка после каждого похода в душ купалась, почти выветрились, но Кеннеди руку был готов отдать на отсечение — крайний раз Мишель брызгалась тем-то пиздецки сладким.              Не кожа — сахар.              — Бля-ять, — ругань слетела с языка то ли от стона жёнушки, то ли от её движений малость угловатыми бёдрами, потирающимися о мужское колено.              Мишель ни себя, ни его ждать не заставляла — как никогда не заставляла в моменты «примирений». Оставив мужу только пару свежих царапин где-то в районе лопаток в качестве форы, руки прижала к поясу его джинс, к бляшке ремня.              Прелюдии, Леону одновременно ненавистные своей длительностью и нужные сами по себе, были забыты и проигнорированы — и всё по указу жёнушки, которая дёрганными движениями силилась всё молнию расстегнуть, а та не поддавалась.              — Чёрт, — Мишель сквозь зубы шипела, и ответить однозначно, было то от поцелуя-укуса в шею или от заевшей молнии на джинсах, не получилось бы даже у неё самой.              Пока с пуговицей тугой мучилась, то стояк задела. У Кеннеди перед глазами на миг всё искрами вспыхнуло — словно по затылку ёбнули.              — Да твою ж мать…              Кровоток по скорости напомнил Гольфстрим; Леону руки из волос её выпутывать не хотелось, но пальцы, как намагниченные, притянуло к запястьям Мишель, какие он отбросил нежно прочь от замка и пуговицы брюк.              — Сам.              Края ремня, какой благоверная умудрилась чуть ли не с зажмуренными глазами наощупь расстегнуть, болтались в шлёвках и по голому животу жёнушки водили концами, как бичами.              — Бельё пока сними.              Мишель ответила только россыпью мурашек и движением приподнятых бёдер. Её большой палец отодвинул ластовицу вбок.               — Умничка моя… — похвала сорвалась с языка прежде, чем Кеннеди его успел прикусить.              Молнию потянул вниз, уверенный, что на хвалебное прозвище Мишель глаза закатит так, что увидит собственный затылок. Ан-нет — жёнушка только бёдрами двигать начала, подобно одержимой, потираясь о колено так, что припущенные брюки с её мокрым пятном на штанине должны были в стиральную машинку отправиться.              Вслед ласке последовал и указ, утонувший где-то в женских волосах:              — Шею обхвати мне, — и она, вопреки уверенности Леона, что сейчас жёнушка обнимет так, что станет нечем дышать, пробормотала что-то недовольное. Только качнула снова тазом, ёрзая промежностью о его бедро, и зажмурилась. — Мишель.              Шелест припущенного белья был мотивацией всё-таки послушаться. Жёнушка царапаться прекратила, и её пальцы, чуть-чуть задевая покрасневшую кожу спины, обхватили собственные локти.              На шее Кеннеди образовалась буквально петля — живая, трепещущая чужим телом петля.              А Леон не предпринимал попыток из этой петли вырваться. Только впутывался глубже, носом толкал серёжку, вдетую в ухо жёнушки, и локтём подтолкнул и без того широко разведённые бёдра.              — Шею не отпускай, — указал Кеннеди, себе помогая рукой. — Я держать не буду.              Он опустил взгляд промеж их тел, чтоб посмотреть, как на вздохе живот жёнушки дрогнул и втянулся, когда вошёл в неё — медленно, но без остановок и до конца. Наблюдать, как он пропадал в Мишель, было чуть ли не любимой частью всего процесса. Скулёж её, голова, откинувшаяся затылком на ладонь, которая, вопреки его словам, всё равно держала, и хват объятий на его шее равнодушными оставить не смогли.              У Кеннеди сдавило в диафрагме от эмоций и довольного рычания.              Свободной рукой упираясь в матрас, он начал двигаться. Ведомый инстинктами, Леон прикрыл глаза. Не успел сдержать шипения, когда жёнушка, висящая на его плечах, стоном ошпарила кожу на шее.              Мишель наверняка догадалась, чем спровоцировала череду новых толчков, каждый из которых оканчивался шлепком и его собственным звучным стоном — истошным и громким, исходящим не изо рта, а откуда-то из сердца.       Много раз Кеннеди боролся с собой, чтоб перед началом их «примирения» не включить диктофон, а после музыку эту — с обилием ударных — поставить рингтоном на звонки Мишель.              Останавливало лишь агентство, в котором он работал не один.              Хныканье где-то в районе шеи вынудило темп замедлить нехотя. Жёнушка заёрзала и заскулила; язык её тела знающий, как родной, Леон понял — что-то не по душе пришлось.              — Что? — капля пота сорвалась со лба на ключицы Мишель, что надутыми губами елозила за ухом Кеннеди.              Дыхание рваным было. Он отчаянно воздух глотал губами, утомившись самую малость.              — Ничего, — жёнушка на плечах подтянулась плотнее, вторую руку освобождая. — Хорошо всё…              Леон не поверил. Он движений не остановил, замедлил только, когда взгляд, ищущий причину скулежа, зацепился за пальцы жёнушки.              Всё встало на свои места ещё до того момента, как благоверная раскрылась пошире.              Средний и безымянный проскользили меж влажных тел к напряжённому клитору. Медленными, круговыми движениями собственной руки Мишель приятные ощущения в низу живота выкрутила на максимум.              Ноготки в плечо Кеннеди впились, пока жёнушка, напоминая кошечку, в шею ему что-то нечленораздельное замурчала.              — Ах, вот оно что… — он только хмыкнул, за затылок поддерживая, и медленным толчком вошёл глубже.              Амплитуда толчков вернула старый темп в попытке удовольствие Мишель назад отвоевать у её же пальцев. И Леон поймал себя на мысли, когда она особо сладко взвизгнула, что мог бы оскорбиться, что у жёнушки пальцы на ногах поджимались скорее от собственной работы, чем от его ритма.              Но по-настоящему на неё обижаться не выходило. По двум причинам — потому что… «обижаться»? Слово-то какое… детское — это во-первых.              А во-вторых — взгляда одного на Мишель, которой так хорошо было с ними, хватало, чтоб просто… смотреть.              Просто наслаждаться зрелищем — как с аккуратностью промеж собственных ног она круги рисовала, стараясь не царапаться длинными ногтями, и как глупо извинялась, когда член всё же задевала.              Леон готов был поклясться — слюны во рту стало слишком много, когда он представил, как пальцы эти губами мог бы обхватить и облизать.              — Моя ты, — Кеннеди новым толчком напомнил ей прописную истину, золотом на ладони Мишель окольцованную. — Слышишь, м?              Жёнушка что-то в шею ему проскулила в попытке ноги обвить возле пояса.              Леон непонятный бубнёж воспринял за сомнение и ладонью зарылся в локоны, что по кровати вились серпентарием.              Пальцы сами стиснули простыни и длинные пряди. Волосы в ответ сами на кулак намотались.              — Только моя…                     

***

      …Вонг выскользнула из-под его кулака. Волосы были слишком короткими, чтоб за них, как за поводья, можно было ухватиться.              — Полегче!.. — раздался голос наёмницы где-то в простынях. Ада не то просила, не то указывала.              Что бы то ни было, но Кеннеди «это» проигнорировал, убеждённый в одном — пока Вонг разводила ноги, то трахались на его условиях.              А если сука что-то против имела… то и пошла к чёрту.              Осознание, что Леон не стал бы ей угождать при любом раскладе, пришло в тот момент, когда приятное напряжение в основании позвоночника схлынуло, как отливной волной. И он глаза зажмурил с новым толчком в одновременных ужасе и надежде, что под веками снова нарисуется линия плеч жёнушки; что контрастом сыграет смуглая кожа со смятым постельным бельём; что на языке почувствуется вкус шеи, пропахшей смесью сладких духов.              Но хер бы там. Благоверная из-под век ускользала, уподобляясь песку, что сквозь пальцы.              Леон в порыве пальцы стискивал по-настоящему — до вмятин на запястьях Вонг, которая за время, что Кеннеди был в воспоминаниях двухмесячной давности, намокла.              Толкаться в суку стало проще.              Он тешился мыслью, что вовсе это не потому, что будто Вонг бы настолько ебнутая, что будто бы так сильно его хочет — нет… Тело просто, привыкшее адаптироваться ко всякому пиздецу, влажнело в попытке с жестокостью амплитуды смириться — чтобы хоть как-то участь облегчить.              По крайней мере, Леону хотелось в это верить.              Стук крови в висках напоминал хруст стекла, в который облачились — воспоминания, фантазии?.. — о Мишель. Правильное слово к тому, что это было, не находилось, но это было далеко не самым главным.              Главное, что… другое. Всё другое. Потому что Мишель вела себя по-другому. Она двигалась иначе.              Она, блять, даже дышала не так, как дышала Ада.              — Леон!..              Кровь кипела, но не тем образом, которым должна была бурлить и пузыриться. У Кеннеди руки чесались, просясь вернуться на шею Вонг и придушить её, как следует. Вплоть до хрипов — чтоб визгами своими слух не резала.              Чтоб воплями не перебивала дыхание Мишель, что в ушах эхом отдавало.              — Обойдёшься, — прорвалось рычанием на забытый оклик.              Аде угождать не хотелось.              Она же не Мишель, чтобы её холить и лелеять.              С очередным толчком, от которого Ада содрогнулась, а кровать изголовьем стукнула о соседнюю стенку, Леон снова зажмурился.              А тело и дальше двигалось бёдрами в простейшей — и пошлейшей — амплитуде. Попытка угнаться за оргазмом, который был так близок, но который вряд ли бы принёс покой или утешение, была такой же бесполезной, как попытка снова под собой представить жёнушку — чтоб напряжение в паху пропало.              Лучше уж пусть давило б виски.              В ушах вместе с заевшим, как пластинкой, словом — «моя…» — раздался гротескный треск кожи.              Первая мысль была — Ада. Не вынесла, не выдержала.              Ан-нет; это улыбка — настоящая, блять, улыбка, не усмешка, не оскал, улыбка — странным наваждением расчерчивала лицо и трогала губы, когда у Кеннеди под прикрытыми веками без его же ведома рисовался образ благоверной, но тут же испарялась, когда он их открывал.              Фантомная загорелось кожи сменялась бледностью Ады и очередную арматуру вбивала Леону в виски осознанием — перед ним не Мишель.              Перед ним та, которую Леон потрахивал по недавно приобретённой, вредной привычке.              Не занимался любовью. Не занимался сексом. И даже не трахал. Именно потрахивал.              Леон в очередной раз прикрыл глаза, когда разрядка, что издевательски приближалась и отдалялась без конца, замаячила где-то неподалёку. И снова под ним была родная его Мишель; тело свинцом налилось, окаменело в попытке самообмана, оказавшейся удачнее предыдущих.              «Мишель. Это Мишель»; каждый толчок давался все труднее, пока Кеннеди не то сдаваясь, не то борясь до последнего, заставлял себя дело до конца довести.              «Просто представь, что это, блять, Мишель».              Но как же, сука, тяжело…              Силы кончились вместе с Леоном, который, прижимая голову Вонг к кровати, замедлился, финишируя. Пальцы на ногах рефлекторно подогнулись, и сука в красном под ним задёргалась в чём-то, напоминающем конвульсии, когда Кеннеди перевёл дыхание.              Пот выступил на линии роста волос, но… не полегчало. Нихера не полегчало — даже вопреки пробегающей по нижней части тела дрожи.              Кеннеди старался дышать. Где-то под рёбрами слишком толстый слой копоти скопился.              Ему бы респиратор не помешал — чтоб лёгкие не обуглились от запаха застиранного постельного белья из мотеля, духов Ады и его собственного тела.              Вытаскивая член из Вонг, Леон понял, что скривился. Отодвинулся чуть; рука, прижимающая голову суки к каркасу кровати, ко лбу скользнула, душа ароматом её волос.              А Кеннеди будто тряпкой, пропитанной клофелином, придушили; Леон чуть ли не ничком свалился на кровать.              Матрас дрогнул под весом его туши, когда он свалился на постель и закрыл глаза. Не потому даже, что очень захотелось посмотреть под опущенными веками фейерверки.              На Вонг не хотелось смотреть. Её нагота казалась не естеством, а сплошным, нескончаемым, натуральным блядством, после которого нужно было помыться — желательно, изнутри.              Леону было мало мочалкой кожу истереть в кровь, чтоб от этого пиздеца отмыться…              …Прошли, кажется, десятки световых лет, прежде чем Ада где-то сбоку зашевелилась. Кеннеди оставалось только молиться, чтоб наёмница сползла с кровати и на негнущихся ногах поползла куда-то в сторону ванной комнаты.              Он в очередной раз убедился, что Бога нет, — или что он глух к людским просьбам — когда пальцы Вонг коснулись плеча, очерчивая на нём какой-то рисунок коротко стриженным ногтём.              К тому моменту Леон мысленно пересчитал все родинки на теле Мишель.