Энуэмент

      …Тридцать два.              Цифра застряла в голове не потому, что у жёнушки было тридцать две родинки. Нет, их было больше, раза в полтора точно.              Леон запомнил «тридцать два» потому, что как-то раз, решив поцеловать каждую родинку Мишель, сорвался на тридцать второй.              На той, что была на выступе её тазовой кости справа…              

***

             …Мишель мелькнула перед его глазами, прежде чем заняла место соседнее на диване. Поманила чуть движением бёдер, на которых домашние шортики едва держались.              Леон взглядом Мишель, конечно, проводил, но слова не сказал. Зацикленности магазинов и всяких глянцевых журналов на заниженную посадку он не понимал, но готов был благодарить все модные дома за этот писк моды — ибо с фигурой жёнушки носить что-то, что талию прятало за высоким поясом, было бы преступлением.              Благоверная села рядом. Глаза Кеннеди метнулись по голым коленкам, но довольно скоро возвратились к «Глоку», ствол которого шомполом чистил на кофейном столике в гостиной.              Кеннеди столько раз уже собирал и разбирал пистолет, что сделать это мог бы, не глядя. Да что там «не глядя», с завязанными глазами уложился бы в самый жёсткий норматив, но в день тот вид делал, словно у Кеннеди впервые в руках оказался ствол девятого калибра.              История сослагательного наклонения не знала, только Леон был готов на именном жетоне поклясться, что «Глок» точно б разрядился опустевшими гильзами, если бы Леон отвернулся, — точнее, взглянул в сторону Мишель, которая на диван к нему села, хрустя пальцами и кольца на фалангах крутя в убийственной тишине.              Хотя, после очередного скандала, инициатором которого была всё та же жёнушка, квартира целиком и полностью, казалось, превращалась в минное поле; не туда пойдёшь, не так взглянешь, не то скажешь — и гостиная сдетонирует тротилом.              Леон не раз в этом уже убеждался на собственной шкуре.              Сколько раз пытался быть «умнее» и шёл к жёнушке извиняться за то, в чём вины его не было никогда… За работу, которую бросить не представлялось невозможным; за несуществующие измены, в какие Мишель верила отчаяннее, чем в Бога; даже за американо, который ей в кафе сварили не на бразильской арабике… Раз на раз не приходился, но дни, когда благоверная, недоверчиво дуя губы, всё-таки прекращала обидой и молчанием морить, Кеннеди мог бы пересчитать по пальцам.              Чаще, куда чаще попытки с Мишель примириться напоминали попытку угли потушить канистрой бензина.              По тихому скрипу дивана под ней и тени, упавшей на руки Леона, стало понятно — она, локтями упираясь в коленки, подалась ближе.              За махинациями его смотрела? Вряд ли; Мишель интереса к профессиональным задачам Кеннеди не проявляла. Исключением бывали только те моменты, когда он с очередной миссии возвращался с новым десятком шрамов, гематом и царапин, а жёнушка, раны обрабатывая, на мозги ему капала расспросами, мол, «что там вообще у вас происходит?».              Кеннеди, естественно, всегда молчал.              Сейчас же Мишель чуть клонила голову вперёд. Волосы соскользнули с плеча и «шторкой» закрыли стол от лучей закатного солнца, заглядывающего через окно гостиной.              Боковым зрением Леон мог видеть всё её лицо уже целиком. То было лицо девочки, пришедшей за лаской, но не говорящей об этом прямым текстом, чтоб не получить отказ.              Игнорировать это было сложнее, чем казалось на первый взгляд.              Кеннеди вернулся к шомполу, которым ствол начистил чуть ли не до скрипа. Притворялся и дальше, будто бы всё внимание своё приковал к пистолету, а не к подрагивающей коленке жёнушки, что вредную привычку ногой дёргать переняла от Леона.              Ладонь его потянулась за баллистолом.              Мишель словно того момента только и поджидала.              Напоминая ластящуюся кошку, жёнушка проскользнула под локтем Кеннеди, и через миг уже её голова прижималась к плечу Леона. Кончик носа коснулся ключицы через ткань домашней майки.              Блять.              Кеннеди почувствовал себя в тот миг сапёром, который задел растяжку бомбы, но её не разорвал, и теперь стоял, понимая, что одно неосторожное движение — и всё в очередной раз у них с Мишель разлетится в ебеня.              Для Леона, повернувшего голову в сторону жёнушки, так и осталось загадкой, понимала ли его благоверная всю шаткость этого их положения. В котором оказались — ну, так, к слову — по милости миссис Кеннеди.              Чуть наклонился, воруя у жёнушки жест, каким Мишель буквально миг назад пыталась заглянуть в лицо Леона. Но бесполезно; ресницы опахалом спрятали от Кеннеди глаза, когда она слишком доверчиво, зажмурилась.              Знала, что не оттолкнёт? Или гордость свою берегла?              Леон ни в одном из вариантов не был уверен настолько, чтоб что-то утверждать однозначно.              Но в чём уж точно не сомневался — так это в том, что никакая из оружейных портупей так крепко не обнимала его за талию, как это делали руки Мишель.              Завтра, видимо, стоило ожидать красного снега в мае месяце.               Поёрзала на диване, когда чуть прогнулась в спине, чтоб проползти под рукой Леона, так и не дотянувшейся до оружейной смазки. В тишине, в какую квартира после эн-ной по счёту ссоры погрузилась прошлым вечером, было слышно, как она двигала головой, притираясь к плечу и груди Леона. Пальцы с подпиленными ногтями нашли друг друга на его боку и переплелись замком.              Кеннеди был обезоружен — даже с пистолетом в руке.              А когда Мишель, не любящая — и, чего уж там говорить, попросту не умеющая — извиняться словами, головой надавила ему на плечо в немом требовании поудобнее усесться на тесной софе, то он ладонь себе освободил прежде, чем жёнушка вес тела целиком перенесла на Леона.              «Глок» на стол, застеленный газетными листами, прилёг — как мистер и миссис Кеннеди прилегли на диван.              К едва слышному скрипу софы добавился стук, с каким Мишель скинула тапочки, и бормотание Леона, отползающего на локтях так, чтоб затылком упереться в подлокотник. Толком даже не дышал, думая, как бы этим случайно не сдетонировать бомбу замедленного действия под именем «Мишель Патриция Кеннеди».              Не дышал — но даже так чувствовал, как запах железа, идущий от его рук, смешался с духами жёнушки.              Было бы враньём сказать, что у него не было желания хмыкнуть, мол, «всё, успокоилась, перебесилась?». Оно было, и, откровенно говоря, Леона прям подмывало уподобиться Мишель и в ответ на её попытку примирения плюнуть ядом.              Потому что она слишком удобно устроилась.              Сама слов не жалела, будто они веса никакого не имели, но злосчастное «извини, я тогда погорячилась» никогда не произносила, будто бы от этого у Мишель хребет бы сломался напополам. И, может, действительно бы стоило жёнушке напомнить, что он у неё тоже не настолько бездушный, чтоб всю брань пропускать не только мимо ушей, но и мимо сердца. Точней, того камня с аортой в груди.              Кеннеди себе в том удовольствии отказывал. Смотрел, как Мишель голову укладывала у него на груди да ноги длиннющие подгибала под себя, чтоб уместиться на тесной софе, и только медленно выдыхал через нос.              Терпение, в конце концов, было добродетелью.              Леону далеко, очень далеко было до отпущения всех совершенных им грехов, но Кеннеди о том пока не думал.              Голову чуть повернул в новой попытке рассмотреть лицо Мишель. Мысль, что, возможно, сейчас, когда на груди у него пригрелась, жёнушка лицо прятать прекратит, уверенная, что не прогонят, оказалась правильной — и в отношении Леона, и в отношении самой Мишель. Слишком хорошо знакомая скандалистская гримаса на её лице уступила место умиротворению; на правой щеке проступила ямочка.              Кеннеди пообещал самому себе надавить на неё пальцем сразу, как убедится, что жёнушка не отгрызёт за это фалангу.               А пока… Леон просто лежал. Вытягивал чуть вперёд левую ногу, чтоб Мишель, подгибающая к груди колени, прижала замёрзшие, вопреки тёплой погоде и мягким тапочкам, ступни к его икре.              Всегда так делала сквозь сон. Всегда довольно бормотала что-то непонятными смешками в полудрёме, пока Кеннеди шипел, — но не отбивался от ледяных ног.              Его рука, слишком тяжёлая в своей осторожности, замерла над плечом жёнушки, когда та с закрытыми глазами в тишине пробормотала:              — Есть пойдёшь?              Леон сдержался, чтоб не хмыкнуть; вот весело будет, если Мишель, на него до сих пор обиженная, тайком в гарнир подмешала крысиный яд.              С осторожностью Кеннеди руку опустил на её голову.       Мольбы из разряда «только бы не рвануло, только бы не рвануло!..» точно сами по себе возносились куда-то под небеса.       — Пойду.              Пальцы наверняка пропахли порохом, но жёнушка его ладони не отталкивала. Только лежала, когда Леон чуть сгибал фаланги и кончиками пальцев зарывался промеж тёмных прядей.              Это звучало самым тошнотворным клише, от которого только глаза закатывались, но волосы Мишель напоминали шёлк.              — А что на ужин?              — Лазанья, — слово едва было различимым в складках его майки, куда Мишель уткнулась лицом, позволяя себя гладить по затылку. — С курицей.               Улыбка сама нарисовалась. Леон чуть наклонил голову в попытках посмотреть на жёнушку. Губы коснулись макушки Мишель, когда она, продолжая ласкаться под его ладонью, этими объятиями заменила ему аппетайзеры.              — Так вот чем вкусно пахло, м?              Кеннеди терпеть не мог того, как разговаривал с ней в моменты, когда очередной топор нескончаемой войны летел в братскую могилу. Даже зная, что мир в их квартире воцарился ненадолго, Леон всё равно будто бы по десятку баллов IQ терял всякий раз, едва Мишель комочком сжималась в объятиях, из которых вылезать не хотела.              Ровно до следующего её ревностного заскока, который обычно не заставлял себя ждать дольше недели. До окончания очередного затишья между «бурей» и «бурей».              Но сейчас она улыбалась чуть и подушечкой пальца вела по вороту его домашней майки:              — Ну-у, вкусно-не вкусно, ты потом сам скажешь…              Хихикание жёнушки смолкло, когда он её, истеричку свою, обнял с осторожностью, с какой обезвреживал разве что тугие растяжки бомб. И руки, что с благоверной обращались ласковей, чем с «Глоком», по плечам двигал, гладя.       Мишель только прикрыла глаза, под которые лезло закатное солнце…