Энуэмент

      …Час казался грёбанной вечностью, отделившей Кеннеди от момента, когда он встал с кровати, больше напоминающей место жестокого убийства, нежели любовное ложе. Матрас, в котором наверняка плодились клопы, скрипнул пружинами, когда брюки с пола подхватил и направился в ванную.              Час назад Леон залез под душ и смеситель повернул влево почти что до упора, чтоб с лейки над головой хлестал чуть ли не крутой кипяток. Попытки стереть с кожи аромат пряных духов и ощущение прикосновений суки в красном с самого начала были обречены на провал, но Кеннеди их не бросал до тех пор, пока от жёсткой мочалки и горячей воды на внутренней стороне ладони не выступила сукровица.              И уже час прошёл, как он стоял за порогом мотельной комнаты и курил.              Ночь была тёплая вопреки началу осени. А помимо того, ночь была ещё безоблачная и звёздная. Леону звёзды были безразличны ровно до того момента, как по созвездиям приходилось ориентироваться, а звёздам вполне предсказуемо был равнодушен Кеннеди.              Перила балкона липли облупленной краской к рукавам куртки. Тишина прерывалась только шумом ближней автотрассы, по которой раз в пару минут проезжали машины, и звук шагов Вонг за приоткрытой дверью комнаты номер восемь.              Кеннеди стоило уходить. Но он не уходил, какого-то там хрена. Стоял, курил и смотрел на равнодушные космические тела, белизной горящие на тёмном небе. В какой-то момент, когда сигарета истлела почти до фильтра, а Леон разглядел на небосклоне Кассиопею, упала звезда.              Как, сука, символично-то.              Траектория кометы была примитивна и коротка. Кеннеди за ней проследил глазами и снова затянулся, стряхивая куда-то с балкона табачный пепел.              Выдох вместе с усмешкой застрял в горле, обжигая трахею; Мишель бы, если б рядом стояла, обязательно бы заверещала, за локоть его дёрнула и, визгами пугая кузнечиков, приказала загадывать желание прежде, чем пятиконечная улетела б куда-то за горизонт.              Леон вряд ли стал бы чего-то у падающей звезды просить по нескольким причинам — начиная с той, что вряд ли у него карма настолько чистая, чтоб по одному слову исполнились самые сокровенные мечты, и заканчивая тем, что падающие звёзды жёнушка, как и добрые две трети от всего человечества, путала с осколками астероидов, сгорающих где-то в стратосфере.              Леон бы вряд ли стал чего-то у падающей звезды просить, но Мишель бы того не сказал. Только б помолчал и в ответ на её вопрос, что загадал, бросил бы что-то из разряда: «Если скажу — не сбудется».              И самое смешное — она бы поверила.              Усмешка, вопреки тесноте в груди, всё равно нарисовалась на губах. Кеннеди горло попытался прочистить, но попытка вышла неудачной, только кашель гортань разодрал, и Леон руку протянул, туша сигарету о поверхность перил.              Диафрагма надавила на нутро, вынуждая признать, что скучал он. По жёнушке своей скучал.              Скучал иногда — в такие тихие моменты, разделённые с ночью и сигаретой. Скучал, но, может быть, даже не столько по самой Мишель, которая их дом превратила в поле нескончаемых боевых действий, сколько по… простоте её.              Скучал по некой наивности, иногда граничащей с глупостью. Иными словами, по той её стороне, что проявлялась в перерывах между беспочвенными ссорами и затяжными периодами поучительного молчания.              Он сам не понял, как поморщился:              — Блять, — и ругнулся, бычок выкидывая с балкона куда-то в темень мотельного двора.              Сердце у Кеннеди было сильное, — было бы слабое, то не смог бы на государство работать — но застучало тогда так, словно он аритмией мучался не первое десятилетие. Глубокий вздох с ночной прохладой чуть успокоили, но по-настоящему покалывание в груди прекратилось, как Леон, дыхание переводя себе, напомнил.              Ему не Мишель не хватало.              Хватало её, за глаза хватало… Хватало криков, ревности, которой душила, подобно питону, что у Кеннеди только глаза из орбит не лезли; хватало истеричной натуры Мишель, что развлечением находила, чтоб играться с его терпением, как со спичками или бикфордовым шнуром.               Знал. Знал это всё — как алфавит, правила дорожного движения и технику перезарядки пистолета.              Но по какой-то причине снова и снова нужно было в голову себе вбивать, что не должен был по психически неуравновешенной жёнушке скучать.              По кривой усмешке и осознанию, что какой-то час назад благоверная в голове его разгуливала без спроса, дыша в такт стонам Вонг, пришло осознание — получалось хреново.              Откровенно хреново.              Правое полушарие мозга напоминало фильтр, какой, со временем, стирал из памяти всё плохое, вынуждая вспоминать только хорошее — что-то из разряда лазаньи с курицей и сыром, расшатанного от очередного примирения каркаса кровати и тихого восторга в лице жёнушки, в моменты звездопада забывающей о том, что наблюдала не за чудом, а за простым сгоранием астероидов.              Психологией этот феномен объяснялся эдакой «защитой» — мол, мозг себя от негативных эмоций ограждал, меняя плохие воспоминания на хорошие.              Леону же что подобные игры со стороны собственного разума были ничем иным, как ножом в спину.       Свет в восьмой комнате не потух, но по шагам за спиной и удушливому запаху пряных духов Леон понял — Ада покинула мотельный номер.       Каблуками сука не по полу ходила, а по нервной его системе, какую будто б смяли и кинули к порогу восьмого номера заместо дверного коврика.              Раздражение в груди закипело раньше, чем Кеннеди успел выкрутить его в ноль.              Не приведи Господь, Вонг сейчас сделает… хоть что-нибудь — за плечо тронет или спросит о чём-то, что по-настоящему её никогда не волновало.              Потому что Кеннеди не в том настроении был, чтоб на прикосновение отвечать мурашками, и уж тем более не в том состоянии, чтоб безмятежно с ней беседовать о чистом ночном небе и пальцами, пропахшими табаком, соединять звёзды Андромеды.              Но, справедливости ради — Вонг, пусть и была конченной сучарой, но мозги у неё в нужный момент работали исправно.              Она не лезла с пустой болтовнёй, не пыталась ладоней положить ему на плечи. И уж тем более — Боже, спасибо, блять — не предприняла ни единой попытки как-либо губы прижать к коже на шее или щеке в знаке эдакого прощания.              Но хвалить или благодарить Вонг было не за что — ибо не свалила немо в ебеня, как уходила обычно. Нет… Осталась. Дистанцию держа, остановилась в нескольких метрах от Кеннеди.              Даже это было слишком близко.              Не смотреть на неё получалось прекрасно, но сука красным свитером мелькала помехой справа, напрягая боковое зрение. Леон профиль разглядел за чёрными волосами, что после душа вились у лица Вонг в нехарактерной наёмнице… мягкости?              Его чудом не передёрнуло; слово с именем её не сочеталось — как не складывались вместе кружева и оптический прицел на автоматическую снайперскую винтовку.              Молчание на натянутых нервах пилило стальным смычком, но если бы Вонг сейчас о чем-то начала говорить…              Видит Бог, Кеннеди бы суку перекинул через балкон — даже зная, что Ада из тех, кто на лапы приземляется при падении с высоты и переломов дурацких не знает.       Он захотел закурить — несмотря на то, что предыдущая сигарета за перила улетела какую-то ничтожную минуту назад.              — Такие куришь?              Не вздрогнул, но, оглядываясь на Аду, нехорошим образом хмыкнул.              Ну, тут два варианта было — или на лице всё написано, или Вонг научилась читать мысли.              Ни первое, ни второе Кеннеди не понравилось — как не понравились и сигареты, какие наёмница выудила из кармана плаща, какой, видимо, у неё выполнял роль той самой бездонной женской сумочки, где найти можно было что угодно.              Например, кошачий корм.              Воспоминание проскочило двадцать пятым кадром меньше, чем на секунду. Кеннеди с того, что собственный мозг выкинул, прихерел — примерно так же, как прихерел нехило, когда как-то раз жёнушка, болтовню о боссе-самодуре прерывая громким вздохом, из клатча выудила небольшой «Whiskas» и бродячего кота, отирающегося неподалёку от мусорных баков, стала подманивать шуршанием пакетика.              И это ещё с учётом того, что у них с Мишель никаких животных и в помине не было.              Кеннеди не считал себя чем-то похожим на кота, но Ада потрясла пачкой сигарет в напоминании о заданном, но неотвеченном вопросе. Леон взглянул на марку.              «Фортуна». Впервые слышал.              Может потому, что забыл уже, как выглядела эта сука-удача. Если вообще, видел её в глаза хотя б раз за жизнь свою.              — Нет.              Ада усмехалась бесшумно, а, может, лицом осталась спокойна. Леон не знал — предпочёл на суку в красном лишний раз не смотреть. Уши не успел зажать прежде, чем Вонг дёрнула плечами и на каблуках, цокающих чуть ли не о воздух, переступила с ноги на ногу.              Пачку — новую, в целофан ещё упакованную — Ада вернула в карман.              Кеннеди хотел бы так же просто вернуть назад собственное замечание:              — Ты же не куришь.              Сам не понял, какого хера прикушенный язык всё-таки упрямо извернулся и выдал лишнюю болтовню, ненужную ни Аде, ни уж, тем более, ему самому.              В ответ на непрошенную констатацию факта Вонг только повела головой в слишком мягком жесте.              — Не курю, — и ресницами, с которых час назад тушь текла чёрной речкой, хлопнула.              Суке такие движения и интонации нежные не шли совершенно — всё равно, что на ручку кинжала повязать бантик.              Вопрос о сигаретах в её кармане был не озвучен, но понятен, и Кеннеди в этом был уверен. Ада ответила только тем, что внимание сконцентрировала на миганиях фонаря на мотельной парковке. Вместе с вопросом в воздухе повисла и тишина.              Конечно. Из суки же слова надо тянуть клешнями, и обязательно, чтоб с пытками, асфиксией и желанием размазать Вонг по стенкам.              Зубы прошило тупой болью в малярах. Вместе с тем Леон, мысленно даже не махнув рукой, интерес к очередной тайне Ады, скрытой за семью печатями, растерял. Решение не лезть туда, куда ему соваться и вовсе не стоило, — то бишь, куда-то в чернушную душу наёмницы — было одновременно лёгким и волевым.              В конце концов, жизнь суки в красном в периоды между их случками Кеннеди мало была интересна.              Даже если иногда об этом приходилось самому себе напоминать.              Внимание ненадолго к себе привлекла какая-то газета, что под силой ветра через парковку наискосок прошелестела. Леон за листом проследил в попытке угадать, куда прилетит тонкая бумага, до сих пор пахнущая типографской краской, и слабо удивился, когда разворот задел лужу и более никуда уже не сдвинулся.              — Бросать не надумал?              Он сказал недавно, что у Вонг мозги работали исправно, если не лезла к нему лишний раз? Если да, то слова эти Леон хотел бы забрать обратно.              Кеннеди сдержался, чтоб не выдохнуть слишком выразительно:              — Про сигареты спрашиваешь?              В ночной тишине смешок Ады был всё равно, что скрип пенопласта по стеклу. Вонг напряжение в воздухе игнорировала так, словно у неё девять жизней было, и снова повела головой.              Слишком медленно. Почти что томно.              Почти что до истерики смешно.              — Ну, — опять хмыкнула, словно дышать умела только через усмешки. — Если ты подумал про курение…        И обернулась к Кеннеди тогда лицом. Губы в несимметричной улыбке дёрнулись, левым уголком устремляясь вверх в кривой улыбке.              А Леону вмиг стало не смешно.              Он намёк понял. Точнее, думал, что понял — будто бы сука действительно зубоскалила, исподтишка под рёбра колола намеренно. Было бы проще, если б Вонг, ни одной возможности не упуская вывалить на незаживающую рану новый пуд соли, снова и снова напоминала о том, о чём Кеннеди и без её замечаний думал.              Он не искал Аду глазами. Даже чтоб убедиться, что не помешался в край на прошлом, которое буквально месяцы какие-то назад было настоящим и должно было стать будущим.              — Нет, — сжал челюсти до такой степени, что челюсти должны были раскрошиться. — Не надумал.              Смешок Вонг резал уже не слух — он будто бы старой пилой елозил по мозгам, с каждым ей «хм-м» вереща заржавевшими зубцами.              — Как я понимаю…              Весом она явно поменьше Кеннеди была, но перила, на которые облокотилась, под сукой скрипнули куда пронзительней.              Видимо, не один Леон присутствию Ады — и её непрошенным вопросам — протестовал.              — …Там всё по-старому?              Кеннеди вздохнул. Раздражение, что под рёбрами тлело, оттого только сильнее разгорелось — как всегда быстрее разгорался любой костёр под воздействием кислорода.              Пульс отдал глухими барабанами в уши; ну, нет, в третий раз подряд показаться уже не могло.              Нет. Интерес — не в сигаретах. Не в том, что после сотрясающего внутренности визга Мишель, которая ультразвуком ему — и всем соседям по лестничной клетке — объявила об уходе, Леон снова повадился носить с собой «Marlboro».              А в том, что с того дня — ебучего вторника тринадцатого — у них, мистера и миссис Кеннеди, ничего не изменилось.              Жёнушка третий месяц спала и видела, как обручальное кольцо в лицо Леону швыряла сразу же после удара судейского молотка. А он, если получалось уснуть, просыпался сразу, едва в сновидениях проскальзывал сюжет, как всё-таки ставил подпись в документах Шенкара, и сердце — не столько даже из-за отданной в собственность Мишель квартиры — выпрыгивало из груди к херам.              Примерно так же, как выпрыгивало сейчас.              Причина была совершенно, а следствие — одно и то же. На затылке выступил пот, прошивавший холодом вопреки тёплой ночи, и в тишине послышался звук хрустящих рёбер, что сердцем выносились, как тараном.              Шмотьё Ады, что сбоку мелькнуло, напомнило красную тряпку — во всех смыслах. А когда тряпка, издеваясь, шевельнулась на периферии, Леон обнаружил свою руку на её запястье.              Иными словами, в его войне между злобой и терпением выиграл кортизол.              Прикасаться к Вонг после того, как на груди высыхала испарина, а спина прекращала пульсировать оставленными царапинами, было противно. Но пальцы стиснулись крепче наручников, когда Кеннеди высек:              — Это не твоё дело.              А в горле не язык — наждачка, что связки до крови растёрла прежде, чем слова изо рта вытолкал. Чудом только Кеннеди не выхаркал на вдохе гортань; духи Ады перцем носоглотку царапали и душили, обжигая сильней любого химического оружия.              Твою ж, сука, мать. Как бесила… Всем бесила.              Сука поддалась. Это на Вонг непохоже. Она невежество терпела, лишь когда голая оставалась; чувство собственного достоинства к суке привычно возвращалось вместе со шмотьём. Сейчас же позволила себя за запястье дёрнуть, расстояние сокращая.              Только шею чуть увела, чтоб ненароком Кеннеди лбом своим по голове её не стукнул, Аду отправляя в лимбо.              А Леон на лицо это смотрел, пока по рукам будто бы ползали муравьи — ладони чесались за скулы мягкие суку стиснуть.              Чтоб не отодвигалась, в глаза смотрела.              Если уж по-хорошему? То этот весь пиздец — с изменой и разводом, делёжкой квартиры и возвратом девичьей фамилии — не мог не касаться Ады. Не случайная шлюха, в конце концов, ему в брюки залезла, и потому, это дело Вонг почти настолько же, насколько это было дело Кеннеди.              Только вот одна загвоздка.              Будто бы чистую дурь в купе с адреналином ввели внутривенно, едва Ада, окольными путями бродя, спросила про то, о чём спрашивать право имела, но на вопросы эти не имела совести.              Лучше б на небо острым пальцем тыкала, веля загадывать желание прежде, чем звезда рухнет.              Заместо созвездия ноготь Вонг копьём проткнул ему грудь.              Сука о неприкосновенности вспомнила, когда, казалось, ещё пару ньютонов в силе его хватки на запястье — и раздастся хруст костей. Ада растяжения и перелома со смещением избежала, когда на себя дёрнула запястье.              Глаза прищурила. Карие.              Вроде, такие же, но… не те.              — Руки.              На улице, казалось, на пару градусов похолодело. Кеннеди этого не почувствовал — когда по венам заместо крови текла лава, сложно было замёрзнуть.              Вонг всё равно предприняла попытку макнуть его головой в воды Арктики:              — Если хочешь найти виноватого — посмотри в зеркало.              Леону оставалось только надеяться, что она не о том сказала. Что на самом деле пульс оглушил, отчего слова Ады попросту перепутались между собой буквами, слогами и сложились в то, что могло бы предсмертной эпитафией выйти на могильный камень Вонг.              Хотя… о том лучше не мне молиться.              — Тебя спросить забыл, — слова едва ли напоминали предупреждение. Это больше уже походило на настоящую угрозу.              Но Вонг свою линию гнуть продолжала. Так, словно ко всем сигнальным огням была глуха, слепа, а с тем вместе — безбожно тупа.              — Я к тебе на член не прыгала, — на левой руке суки очередной краснотой остался браслет из вмятин от его пальцев. — Супруга тоже силком тебя на меня не тащила.              Если бы у Леона был воздух в лёгких, то он бы усмехнулся — «на член не прыгала? Ну-ну…».              Но воздуха в лёгких не было. В лёгких был порох, и Кеннеди знал — ещё немного, и он сдетонирует.              И тогда — пиздец.              Вонг продолжала нервы его дёргать, как провода, проверяя, какой именно ей надо дёрнуть, чтоб всё взлетело на воздух:              — Это твоя измена. С тебя и спрос, Леон. Так что сейчас не думай на кого-то переложить свою вину.              Кеннеди скривился. Затылок гудел всякий раз, когда его посещала упрямая в своей назойливости мысль, что, возможно, стоило хотя б самому себе признаться, что тоже был далеко не белый, пушистый и безгрешный во всём этом беспросветном пиздеце.              Не то, чтоб для Леона это было чем-то, что яро отрицал… Попросту он от мысли этой, упрямой в своей назойливости, убегал — в сторону «Коннекта» — так, что сбивал самому себе дыхание.              Но одно дело — думать, когда единственное живое лицо принадлежало отражению в бокале терпимого виски. И совсем другое — когда Вонг, возомнившая себя кем-то более важным, чем могла быть на самом деле, ногтём ковырялась в его ране, гной размазывая по нутру.              Леон тоже мог размазать. Например, саму Аду. По стенке.              А Вонг того, кажется, только и ждала. Лицо с сучьим прищуром, призывало ответить, в свидетельстве о смерти в качестве причины вписать «излишний пиздёж». И чем дольше на него смотрела, провоцируя самоуверенностью, лезшей из всех щелей, тем меньше у Кеннеди было причин, чтоб сдержаться.              — Я не спрашивал твоего мнения.              У наёмницы на шее была неправдоподобная нежная кожа. Ни одного шрама, ни одной родинки или родимого пятна. О такую руки почесать не выйдет.              Леон потому только за горло сучки не схватился.              Ада новым смешком его об этой милости заставила сразу же пожалеть:              — Ожидаемо, — глаза — и без того узкие — прищурила так, что они напомнили очередную щель, из которой лилась вся гниль: — Не думала, что скажу это…              На секунду наёмница замолчала. Словно опомнившись, с кем и о чём говорила, и решила взвесить провокацию прежде, чем одной лёгкой фразой начала горячую войну.              И пусть было уже поздно сдавать назад, — да уж и говоря откровенно, не в характере Вонг это было — шансом благоразумно промолчать сука всё равно не воспользовалась.              — …Но я рада за твою Мишель даже — отмучилась, раз от тебя избавилась.              На Вонг можно было бы даже не смотреть — ибо Леон уже знал, какое выражение лица будет на бледном ебальнике наёмницы: прищур по умолчанию, поджатые ни то в азарте, ни то в провокации губы, едва подкинутая повыше бровь.              Но всё-таки посмотрел.              Нихера нового не увидел — и желание швырнуть суку в сторону выхода так, чтоб запнулась о собственный язык, оборачивалось в потребность с каждым стуком сердца.              Медленный вздох не успокоил, что было вполне ожидаемо. Кислород будто бы ошпарил лёгкие изнутри, когда Леон оттолкнулся от перил и на выдохе повернулся в сторону Вонг, готовый уже начинать отсчёт для форы.              Чтоб бежала и не оглядывалась.              Но сука играла по собственным правилам, когда в очередной раз открыла рот:              — Может, хотя бы в этот раз ей повезёт — и Кеннет будет не такой больной?              Кеннеди за операции и миссии свои сотни растяжек обезвредил, а под эти слова-стрелы подставился. Подставился глупо; мужское имя, — или фамилия? — что Ада намёком связала с именем Мишель, точно красной нитью, взялось из ниоткуда.              Будто бы сука на ночном небе в созвездиях его разглядела.              Кеннет? Пиздец какой-то.       Зная Вонг…она могла придумать провокацию поинтереснее, нежели поддеть мыслью о новом хахале Мишель, что место Леона занял, едва Шенкар предоставил на подпись очередной пакет бракоразводных документов.              Что, фантазия кончилась? Даже как-то… грустно.              Леону захотелось фыркнуть:              — Какой нахуй Кеннет? — но не вышло; слова напомнили скорее рычание, рвущееся откуда-то из голосовых связок.              Победой бы было, если б Кеннеди промолчал, тишиной под сомнения ставя всякий пиздеж наёмницы.              А так — провокация сработала на «ура»; Ада хмыкнула, как со свистом захлопывались капканы. Челюсти у Вонг были отнюдь не металлические, но клацнуло где-то в щиколотке, вынуждая замереть и поджать челюсти.              Всё равно, как в настоящий капкан угодить.              Если б Леон, подаваясь суке и самому себе, и вовсе бы отправил её ступеньки пересчитывать рёбрами, то Вонг бы, наверняка, улыбнулась.              Впервые. Искренне.              В Вонг британского не было ни капли, и разрез глаз тому был подтверждением, но уходить она вздумала по-английски. Развернулась на каблуках, какие с ног не снимала даже в полевых условиях, и направилась к спуску с мотельной лестницы.              Пол из решётчатого настила под сапогами громыхал, как иногда от грозы сотрясался небосклон.              Её останавливать — за локоть хватать, об стену прикладывать так, чтоб на бетоне позвоночник отпечатался — было бессмысленно. Кеннеди слишком долго рука об руку с Адой шёл, чтоб понять, что сука язык проглатывала, если ей то было на руку.              Он знал это как собственное имя, день на календаре и размер обуви Мишель. Но всё равно сделал вслед за наёмницей пару шагов, в затылок Аду подгоняя собственным дыханием:              — Я задал вопрос. Кто, блять, такой «Кеннет»?              В игры играть вздумала? Бросила, будто бы к слову, о каком-то мудаке, вьющимся подле моей жены — и исчезла в ночи? Умная какая…       Агрессия, закипающая на медленном огне с самого того момента, как сука вышла из мотельного номера, наконец-то дошла до той температуры, что у Леона только чудом из ушей не повалил пар. Кровь вспенилась, должна была расплавить вены и артерии, будто б те были из дешёвой пластмассы — как трубочки, из которых пьют коктейли.              Кеннеди не особо разбирался в любимых напитках Ады, но она, видать, была той ещё кровопийцей, раз продолжала молчать.              Вместо ответа — очередная блядская усмешка и какой-то белый прямоугольник, брошенный в сторону Кеннеди.              Леон его поймал рефлекторно, ещё в полете бумажки уверенный — это какая-нибудь визитка. Или клочок первой попавшейся под руку бумаги, на котором Вонг данные некоего Кеннета нацарапала.              Но прямоугольник картона на деле оказался пластмассовой ключ-картой от восьмого номера в мотеле.              Кеннеди чувствовал себя голодным человеком, которому вместо куска хлеба бросили лишь горсть засохших крошек.