Энуэмент

      …Жёлтый кэб с шашечками на боку не привлёк бы внимания Леона, если бы водитель, стоящий у открытого багажника, не окликнул его:              — Сэр. Не будет прикурить?              Кеннеди, едва замедлив шаг, подошёл к такси поближе и с внутреннего кармана куртки достал зажигалку. Иронично, что последнюю свою сигарету он выкурил в полицейском участке Раккун-Сити, стоя над трупом мутировавшего Марвина, умершего ни то от G-вируса, ни то от трёх патронов в грудную клетку, — а огниво продолжал носить.              Зачем? Видимо, для того, чтоб давать прикуривать таксистам.              Водитель от первой затяжки распустился, точно цветок, и со взглядом на его довольное лицо Кеннеди сильно засомневался, будто бы курение действительно убивает.              — Спасибо, — просмаковал мужчина, салютуя сигаретой. — Вы человека спасли!              Леон едва кивнул; ему к тому — к спасению людей — было не привыкать.              Взгляд опустился, когда он зажигалку возвращал в карман, а потом замер на чемодане, выглядывающим из раскрытого багажника. Чемодан, корпус которого обили терракотовой тканью, был слишком хорошо знаком — равно, как и спортивная сумка рядом.              Точно такие же лежали где-то в глубине их с Мишель шкафа.              Кеннеди, машину обходя, прошёлся так, чтобы лучше вещи в глубине багажника рассмотреть. И если чемодан ещё мог быть совпадением или самым уебанским подтверждением теории вероятности, то вот с сумкой был провал.              Шеврон Стратегического командования США, наклеенный на боковую сторону сумки, исключил — или, точнее, подтвердил — всякие ошибки и совпадения.              Это были их вещи. А скорее всего — её вещи в его сумках.              Таксист рядом с ним щёлкнул костяшками, разминая руки — а Леону послышался хлопок, с каким закрылись мышеловка и дверь в отеле за ним и Адой тогда, девятого числа — когда всё, в прямом и переносном смысле, пошло по пизде.              Кеннеди виду не подал, но в подъезд пошёл быстрее.              Сердце в груди до того не ощущалось так, как забилось, едва жёлтый кэб остался за спиной. А теперь он, комок мышц, ударом отсчитывал по секунде до детонации взрывчатки, заложенной… где-то. Где-то поблизости — ни то в квартире их, ни то промеж рёбер Леона, ни то под первой же ступенью подъезда, ведущей к дому.       Лифт, когда он через консьержа прошёл, стоял на восемнадцатом этаже, на том же этаже, где расположилась их квартира, — и очередное совпадение, не предвещающее нихера хорошего, вынудило Кеннеди нажать на кнопку с бо́льшим нетерпением, чем это того стоило.              Большой палец заболел, когда Леон, вдавливая кнопку вызова лифта в основание панели, снова и снова надавил на неё так, что та замигала возмущённым красным.              С недавних пор Леон цвет этот возненавидел — как возненавидел и дурное чувство напряжения где-то в животе, одновременно склизкое, холодное и распирающее.              Цифры на указателе этажей сменялись с издевательской медлительностью.              — Ну, давай, — рычание само вырвалось через поджатые челюсти, хотя у Кеннеди промеж челюстей зажат был, точно поводьями, собственный язык.              Консьерж, со стула привставая, взгляд на лифтовую зону бросил, когда дверцы наконец-то раскрылись.              Закрылись створки куда быстрее — первым нажатием на кнопку восемнадцатого этажа, вторым — на кнопку, закрывающую двери, Кеннеди не стал держать лифт, даже когда откуда-то с главных дверей донёсся писклявый голос с просьбой подождать.              Лифт чуть дрогнул на тросе и потащился наверх. Так медленно… Осознание, что, оказывается, спускался он ещё быстро, пришло вместе с мелодией, заполнившей тишину кабины.              Кеннеди, не сдержавшись, фыркнул и запрокинул голову к потолку. Лампы глаза резанули флюоресцентном, давшему бы фору свету ламп над хирургическим столом, но он всё равно прищурился, ища выступы лифтового люка.              Кажется, если бы он в шахту выбрался и за трос дёрнул, себя самого поднимая вверх по грузоподъёмному канату, то на восемнадцатый этаж бы добрался быстрее.              Дыхание надо было перевести — и Леон переводил, как каждое второе воскресенье марта переводил часы на шестьдесят минут вперёд. Только вот подстава — июль в Сиэтле и без того был душный, а лифт и вовсе напоминал газовую камеру, в которой не было ни глотка кислорода…              …Створки раскрылись.              Леон был уверен, что сразу, как появится между дверцами лифта лишний миллиметр — он вылетит из кабины прочь. Ан-нет; секунды — одинаково долгие что там, внизу, на первом этаже, что здесь, на восемнадцатом — тянулись, пока Кеннеди прикладывал силы, чтобы разжать сжатые кулаки.              Кожа, сухая и потрескавшаяся на костяшках, краснотой разгорелась в следах полулунок, оставшихся от ногтей, когда Кеннеди на выдохе вышел из кабины с уже закрывающимися створками.              Лестничная клетка — светлая, просторная и со стоящим в углу горшком грёбанного папоротника, заботливо поливаемого пожилой миссис с квартиры напротив — была… обычна. Всё, как всегда, и из недостатков — только съехавший чуть вбок коврик возле одной из входных дверей.              А Леон, к шорохам прислушиваясь, смотрел себе под ноги так, словно думал низко-низко, где-то на уровне икр или лодыжек, заметить тонкую леску растяжки, какую в спешке не увидеть и не услышать. Ни пищания, ни нитки минной ловушки не было.       Зато был скрип входной двери.              Леон знал — это была дверь их квартиры. Потому что Мишель ему мозг выедать могла только тремя вещами — собственной ревностью, ненавистью к его профессии и требованиями смазать петли входной двери.              Когда жёнушка, на локти себе вешая сумки, а в ладонях держа незакрывающуюся картонную коробку, появилась в дверях квартиры и на глаза Леону попалась, Кеннеди понял: начался их конец.              Он пошёл вперёд, чувствуя, как громыхало в груди, где рушились кости.              Жёнушка вздрогнула, и для того, чтоб стать совсем похожей на воришку, обносящей их квартиру, Мишель не хватало только балаклавы с прорезями для глаз. В остальном — идеальное сходство; на загорелом лице, в тот миг побелевшем, точно под светом допросной лампы, алмазной пылью заблестела испарина.       Подельник в лице таксиста тоже внизу её, видать, уже дождался.              Мишель думала миг. Другой. А потом вдруг, не дожидаясь риторических вопросов и не давая таких же риторических ответов, крепче вцепилась в картон коробки и направилась к лифту.              Кеннеди не нашёл в себе сил даже фыркнуть над её наивностью. Только собою преградил путь.              Зная, что в следующий же миг на голову обрушатся обвинения — уже не столь беспочвенные, как неделю назад, — и брань, соседей отвлекающая от просмотров шестичасовой сводки новостей, он жёнушку перехватил за локоть.       Реакция не заставила себя ждать; Мишель через зубки выпустила указ с такой строгостью, что послушаться её мог бы разве что дрессированный щенок:              — Пусти.              Кеннеди ожидаемо не пустил; если уж жёнушка себя сама в руках держать не могла, то он за неё это сделает.              — Такси внизу за тобой?              — «Пусти» сказала, — на вопрос благоверная не ответила, но по заевшей пластинке одного указательного слова стало понятно: да, это за ней.              — А я задал вопрос, — Мишель упрямо выжигала глазами дыру в подъездной стене перед собой. Леон, смотрящий на неё в профиль, наблюдал, как венка на шее колыхалась. — Такси тебя ждёт?              — Меня! — плюнула так, что, если бы в глаза Кеннеди смотрела, то ядом бы роговицу выжгла в бесполезную, слепую склеру. — А теперь пусти. Сам же сказал, что меня ждут.              Взгляд скользнул вглубь коробки в руках жёнушки, забитой настолько, что та даже не закрывалась. Ворох одежды, какую обычно Мишель держала выглаженной на полках шкафа, был сюрреалистичен своей мятостью — словно наспех всё кидала, только бы успеть дверью хлопнуть прежде, чем с поличным словят. Не удосужилась даже скотчем замотать.              Кеннеди риторических вопросов не любил, но гадать, воплощались ли в реальность его худшие представления, было ещё хуже, чем выставлять себя непонятливым дураком. И он спросил:              — Куда собралась?              Зубы жёнушки чудом не раскрошились, когда она выдавила:              — Не важно, — чем-то средним между воинственным рыком и змеиным шипением. Ну, точно гадюка…              Леон её уж третий год знал, а иммунитета к яду супруги так выработать и не сумел.              — Мишель. Куда?              Она вздохнула, но вряд ли тем смогла себя утешить. Только головой тряхнула, и волосы цвета тёмного шоколада прошлись по лицу Кеннеди пощёчиной. Язык щёлкнул, точно плёткой, когда жёнушка к нему повернулась раздраженным лицом:              — От тебя подальше. — и голос задрожал, но не так, словно думала взорваться от злости или расплакаться. Задрожал, как горы, с вершин которых осыпалась лавина.       На Мишель не похоже.              — Такой ответ устроит?              Кеннеди взгляд ей исподлобья встретил и ответил так, что в перерывах между ударами пульса в ушах свистнули мечи:              — Нет, не устроит, — и прежде, чем супруга очередным зубоскальством кровоток ему траванула, почти прошептал: — Пойдём.              Он не понял, был то указ или просьба. Точно так и не понял, как Мишель это тихое его эхо разобрала и брови нахмурила вместе со сжатием кулаков на картоне коробки:              — Куда это?              Леон сначала сглотнул слюну, больше напоминающую пену, а потом только ответил:              — Вещи твои забирать из такси, — и даже шагу с места не сделал. Ни в сторону квартиры, чья дверь, точно пасть зверя, так и осталась за Мишель широко раскрытой, ни в сторону лифта, а жёнушка вспыхнула в возмущении так, словно её силком на плечо, подобно безвольному мешку с мукой, взвалили.              — Ещё чего!..              — Сказать тебе — «чего»?       Нервы Кеннеди, расхлябанные, как растянувшиеся бинты, теперь натянулись в канаты, что на них, точно на струнах, играть можно было. И Мишель тогда играла что-то из разряда «Реквиема по мечте».       — Сядем сейчас спокойно и поговорим нормально, без скандала. Как давно надо было поговорить.              Леон сам едва в свои слова верил, что возможно им без криков, летающих над головой тарелок и обвинений беспочвенных говорить. Смешок супруги эту уверенность слабую добил, как булыжником размножил затылок:              — Толку-то? Скажи мне, что толку? — и Мишель приблизилась лицом. Дыхание её было горячим, и только чудом не вспыхнула обветренная и искусанная кожа губ Леона, точно папирусом, когда она оказалась так близко: — Я столько лет пыталась — а итог всё один. Как со стеной разговариваю.              Кеннеди, способный то же самое мог сказать, — ему и за примером-то далеко ходить не надо было, вот он, прямо сейчас, разворачивался, он говорил, а Мишель не слушала, — на выдохе только плюнул в ответ:              — Не разговариваешь ты, — напряженные синапсы высекли искру, и рычание само по себе вылетело откуда-то из гортани: — А с ума сходишь конкретно.              — Ну, так радуйся!..              Мишель вспыхнула ежесекундно — и это было ожидаемо; бывало, что жёнушка от обычного вздоха Леона загоралась, точно сухой хворост, а тут… Чудом только жёнушка не вытащила из коробки какой-нибудь своей кофты и возле шеи Кеннеди не обмотала рукава удавкой. Вместо того оскалилась бешено и почти что рявкнула:              — Радуйся, что я, истеричка такая, валю куда подальше!              И на миг, на долю секунды, — такую короткую и быструю, какую ни одним таймером ещё не засекли — Леон думал послушаться её. Отпустить локоть, острый, как пи́ка, и вздохнуть с облегчением от мысли, что больше не будет беспричинных ссор на ровном месте и скандалов, идущих неизменной приправой к ужину.              Как там говорят? «Всё, что не делается к лучшему»?              Желание процедить сквозь зубы саркастичное «Слушаюсь и повинуюсь» пропало в тот же миг, что Мишель в привычной темпераментной манере дёрнула локтём, думая высвободиться.              Кеннеди не отпустил. Потому что всё, что не делается…              — Ещё «спасибо» мне скажешь, — жёнушка же продолжала клыки показывать. — Теперь с девками своими спокойно сможешь трахаться.              И с восхищённым аханьем ресницами-иглами хлопнула так, что на щеке Леона могла оставить сотни мелких борозд:              — Ну, не прекрасно ли?!..              Почудился странный звук. Леон не сразу понял, что это рёбра у него щёлкнули, сходясь с тошнотворным хрустом возле диафрагмы.       Пальцы сжали предплечье Мишель чуть сильнее на каком-то непонятном рефлексе.              Она на Кеннеди смотрела глазами огромными, раскрытыми настолько широко, что видели даже то, чего и в помине не было — например, шлюх этих фантомных, карикатурных блядей с грудью, не влезающей ни в одно декольте, и мундштуком промеж пальцев.              По крайней мере, их не было — ровно до девятого июля. Точнее, ночи с девятого на десятое число.              В горле пересохло так внезапно и сильно, что Кеннеди спешно сглотнул; вот же ж дерьмо…              Мысли выстроились бегущей строкой, и самой первой, громкой из них было одно простое слово — где.              Где мог он так проебаться? Где выдал себя? Кеннеди картинно хмурился, прикидываясь раздражённым от очередной ревностной истерики, а сам продолжал перебирать грязное бельё на затворках сознания.              Что выдало?              Духи суки в красном? Возможно — на ароматы у жёнушки же нюх, не уступающей нюху гончей.              Только, вот несостыковочка, блять — той же ночью Леон под душем в гостинице стоял до тех пор, пока заживо не сварился, лишь бы не оставить на себе удушливый запах Ады, не говоря уж о коротких волосах Вонг, которые Кеннеди старательно сжимал в кулаке, чтобы те, не дай Бог, не остались на одежде его.              Захотелось оправдаться прежде, чем Мишель окончательно бы припёрла его к стенке.              Леон силился мысли тупые, ненужные, загнать, как овец, в стойло, под корку мозга. Откашливаясь, с таким же старанием Кеннеди сделал глоток воздуха, — как учили на курсах допросов.              Сжались в кулаки пальцы свободной руки, чтобы не дрожали так явно.              Температура крови едва ли упала, но он силы приложил, чтобы в голосе было что-то, хотя бы отдалённо напоминающее спокойствие:              — А тебе не кажется, дорогая, что это всё как-то…              Верхом его связок оказался шёпот, вынуждавший наклоняться почти что к уху Мишель, что снова упрямо локтём, зажатым, будто бы в тисках, задёргала, и взгляд упрямо направила в подъездную стену.              — … несерьёзно, что ли?              Её всю передёрнуло, будто бы на руке были не его пальцы, а кровососущие твари типа пиявок.              — Всё серьёзно, — и подбородком воинственно ударила о воздух, точно им ставила точку.              Леон точку превращал в запятую, когда снова наклонился, чувствуя, как в наихеровейшем предчувствии внутренние органы слипались комок дешёвой жвачки. Всё так же прошептал:              — Да ну? — и новый шаг сделал. Ключица Мишель акромиальным концом ему упёрлась в диафрагму: — Сбегать втихаря — это, думаешь, серьёзно?              Жёнушка один оборонительный блиндаж теряла за другим. Леон же одну красную линию переступал за другой.              — Не втихаря, — она в ответ только сильнее вытянула шею в сторону, зубов толком не разжимая. — В гостиной записка. Почитай на досуге, — и лицом к нему повернулась контратакой:              — В перерывах между своими шмарами.              Взглядом в лицо его вперилась, словно думала поймать момент, когда по физиономии пробежится нервная волна, Кеннеди сдающая с потрохами. А Леону этот взгляд бешеный, в котором яду было столько, что оставалось загадкой, как он саму Мишель ещё не отравил, только новой издёвкой стал.              Она всегда смотрела так?              Если да, то раньше этот взор было вынести легче.              — Мишель… — имя его благоверной, что отвернулась снова, с языка Кеннеди сорвалось ни то злобным рыком, ни то усталым стоном, ни то болезной нежностью. — Ну, что за бред…              Слова из разряда «нет девок никаких, не выдумывай» шли привычным продолжением, но встали в горле предательски; скажи она это ещё неделю назад — и Кеннеди бы даже не соврал.              Пиздец какой-то, Мишель, блять, почему же ты так не вовремя…              Леон вздрогнул вдруг так, что, пытаясь расхлябанные нервы спрятать, локоть жёнушки стиснул сильнее. Чтоб не рванула прочь.              Мишель не рванула — напротив, только выдохнула через ноздри, напоминая этим быка. Но, развернувшись к Леону лицом, была от злости не раскалена, а ледовита — и его поймала вопросом:              — Где ты был?              Кеннеди буквально почувствовал, как на пальцах этим взглядом ему Мишель надела датчики прибора — смеси полиграфа и шокера. Солжёшь — и током ёбнет так, что один уголь останется.              А правду сказать… тоже, блять, не вариант; все равно, что выбирать между молотом и наковальней.              Леон выбрал наковальню:              — Когда? — и неосознанно сглотнул слюну, невесть откуда взявшуюся в пересохшем нахрен горле.              Мишель поджала челюсти, с тем вместе сжимая и Кеннеди. Он не знал, как выглядел со стороны, но мог только надеяться, что на щеках его, под футболкой и джинсами не вспыхнули флюоресцентными отпечатками следы Ады — её прикосновений, слюны и липкой естественной смазки; что артерия на шее не содрогалась в свидетельствовании против самого себя; что плечом, прижатым к груди Леона, жёнушка не почувствовала подскочившего пульса.              Хотя, не надеялся — молился.               Зубы едва не заскрипели, когда Мишель процедила:              — Ночью с пятницы на субботу.              И небеса, равнодушные и циничные к Кеннеди всё то время, что только он себя помнил, и в этот раз остались к просьбам Леона глухи; Мишель вопросом ожидаемым его загнала в угол. И знал, знал ведь, что не упустит она из внимания ту ёбаную ночь, когда он отправился в никуда, — а оказалось это чёртово «никуда» номером в отеле — знал, что спросит, куда пропал…              Но чего точно не знал — так это того, что соврать окажется так сложно.              В жизни своей, по вине одной только работы, предполагающую постоянную ложь, — пусть и во благо — Кеннеди пиздел столько, что, возможно, дышал реже, чем врал. А сейчас, когда в руках у Мишель была коробка с барахлом, губы даже не размыкались, чтобы озвучить шаткое алиби — что-нибудь про ночёвку у какого-нибудь друга, какого у Леона и не было-то толком.              Это было бы даже смешно. Только вот Кеннеди не смеялся.              Кеннеди стоял и только жёнушку свою ответно давил взглядом в попытке настрой её переломить раньше, чем сломается сам.              Но Бог шельму метил горящей на голове шапкой — а клеймом Леона стало поджатие челюстей вплоть до выступа желвак.              Мишель додавила движением подбородка, каким к лицу Леона дёрнула, точно в вызове. И он тогда, буквально чувствующий, как на коже, где была кожа Ады, вылезал химический ожог, на выдохе опустил глаза.       Блять.              Сглатывая слюну, Кеннеди казалось, что он проглатывал ампулу с цианидом.              А жёнушка только усмехнулась.       По-настоящему, мать твою, оскалилась — словно в издёвку. На просветлевшем лице на миг появилось то самое выражение, которое заменяло выразительное «что и требовалось доказать». Будто Мишель только и ждала, чтобы её обвинения были правдивы. Ждала подтверждения тому, что не зря столько лет строила в голове своей извращённую реальность, где Леон, выходя из квартиры, действительно снимал всякий раз кольцо.              Только чудом жёнушка не воскликнула что-то вроде: «Ну, я же говорила!..».              Но прошёл миг. Другой.              На третий миг её улыбка окаменела. Потяжелела и уголками губ, ни то саркастично приподнятых, ни то презренно поджатых, поползла вниз — и рот приоткрылся на выдохе.              Немое «нет» прогрохотало звуком глазка, скребущегося по входной двери одной из соседних квартир.              Челюсть жёнушки едва шевелилась всякий раз, когда она начинала что-то говорить, но замолкала прежде, чем воздуху набирала в грудь. Вся делалась округлой, — рот напоминал букву «О», глаза были всё равно, что пятаки, и грудь её поднималась колесом от глубоких вздохов, что кислородом не доходили до лёгких — и вообще, вся Мишель тогда напоминала Леону круг.              Его персональный круг ада, смотрящий так, что у Кеннеди на языке крошилось стекло.              Блять. Она ведь не думала действительно, что он сможет изменить.              Леон тоже не думал, что сможет.              Сука.              Это был пиздец. Просто полный пиздец.              Жёнушка головой качнула. Раз. Два. Три. На четвёртый кивок голова закачалась так быстро, коротко и часто, что это было сложно заметить невооруженным взглядом.              Леону не хотелось того признавать, но он запаниковал.              — Мишель.              Она вздрогнула так, что должна была рассыпаться, — в осколки, обломки и песчаные крошки сразу — но не молчала и мига:              — Пусти.              Указ — как удар наотмашь. Лучше б в самом деле стукнула. Леон, жёнушке уподобляясь, качнул головой; пальцы локоть сжали сильнее, вторая ладонь движение повторила. Благоверная вырываться начала так, словно бы, оказавшись в его объятиях, саму бы себя заковала в кандалы, и с новой силой принялась вырываться.              Мишель рванулась так, что костяшки его пальцев побелели от напряжения. Ещё секунда — и кость хрупкую сломает.              Никогда Кеннеди не позволял себе боль ей причинять и дёрнуть хорошенько, но сейчас готов был не одну, обе руки ей сломать, лишь бы не отпускать.              Лишь бы не ушла. Не так.              — Не надо, — это всё, что смог прорычать. Просьба, указ? Что-то между.              Что-то, что на жёнушку не сработало.              Ещё раз дёрнулась — не столько даже для того, чтоб вырваться. Больше лишь удостовериться хотела, что он и правда не понимает — оставаться рядом не будет.              Но Леон понимал — жёнушка всё равно прочь рванёт. Даже если без руки останется, даже если та оборвётся под самое плечо, оставаясь Кеннеди памятным трофеем — как символ собственного блядства.              Уподобляясь Мишель, вырывающейся из его хвата, прочь из коробки в руках жёнушки вылетели и её вещи. Пара кофточек, какие она, кажется, так и не надела ни разу, выпали на пол и смягчили падение полетевшей следом фоторамке.              Леон снимок узнал раньше, чем взглянул за стекло — потому что в белой рамке у них в спальне стоял только свадебный снимок.              Вместе со взглядом, брошенным на пол, на фотографию, сделанную сразу после венчания, у Кеннеди куда-то вниз рухнуло и сердце — или то, что от него, комка мышц с застрявшими осколками в сухожилиях, осталось. Хотя, мог и не смотреть.              Знал, слишком хорошо знал тот снимок, уверенный в одном — если в один из дней не вернётся с задания, то фото со свадьбы будет красоваться на его могильном камне.              Наклоняясь к снимку, Леон боялся жёнушку не удержать. Уверенность, что Мишель рванёт от него антилопой, была так же тверда, как пол под ногами, но она спонтанно замерла, будто бы в капкане одной ногой стояла и лишнего раза не шевелилась, только бы металлические челюсти не клацнули ей на берцовых костях.       Улыбающаяся в день их свадьбы Мишель со снимка на Леона смотрела, чуть придерживая вуаль, какую ветер всё силился обратно на лицо набросить; полупрозрачные кружева, отброшенные за спину, вокруг головы жёнушки образовывали точно купол. Будто бы нимб.              Тогда Мишель походила на ангела. Теперь же напоминала великомученицу.              Взгляд снова убежал к жёнушке, святой и осквернённой сразу, бессильной и готовой одними зубами ему выгрызть трахею. Словно бы воровка, пойманная с поличным, но сознаваться в краже не готовая.              Снимок думала с собой забрать — и забрала бы, если б Кеннеди её у самого порога не перехватил.              Зачем, если бежать вздумала?..              Жёнушка брови схмурила, только б не заплакать, когда почувствовала на себе глаза чужие, уже чужие. Перехватив поудобнее коробку и освободившейся рукой в рамку в руках Кеннеди вцепилась так, что только чудом белое дерево под ногтями её не осталось занозами:              — Дай сюда, — указ изо рта вылетел паром. Леон, только руку расслабивший чуть, снова сжал кулак, когда Мишель прошептала криком: — Выкину по пути.              Звучало, как клише — но Кеннеди этими словами будто бы по лицу ударили.              — Нет.              Жёнушка должна была упрямиться. Должна была гнуть свою линию до тех пор, пока та не закрутилась бы в мёртвую петлю, в какую только голову можно было б просунуть — но чёрта с два.              Мишель пальцы не разжала. Она, пихая фоторамку Леону в грудь, новым плевком яда наградила не только Кеннеди, но и всю лестничную клетку:              — Сам тогда выбросишь, — и перешла на восклицающие визги, когда угол рамки впился в ладонь: — А я на это святотатство смотреть не могу больше!..              Рефлексы и реакция Леона оказались не столь быстры в сравнении с пылом Мишель; подгоняемая злостью, коптящейся под рёбрами, жёнушка не только от рук его избавилась, но и снимок вырвала себе.              Кеннеди только руку протянул к коробке, уверенный — фотография со свадьбы пропадёт сейчас в ворохе разноцветной одежды.              Но, уходя, его истеричка снимком швырнула о ближайшую стену.       Хруст дерева рамки слился с опасным дребезжанием стекла, чудом не разлетевшегося на осколки, когда фотография упала куда-то в угол, за горшок с папоротником миссис Ричардсон.              Треснувшая рамка выступала краями, точно открытым переломом.              Леон, терпевший все сцены, какими жёнушка сопровождала свой уход, силами всеми своими едва не швырнул следом саму Мишель, замахнувшуюся — во всех смыслах — на святое.              — Что ты нахуй творишь?!              И первый порыв — подобрать фотоснимок, что был чуть ли не документом, равносильным по силе штампам в их паспортах — схлынул, едва жёнушка, уже в лифте стоящая, в спину ему бросила острое:              — Что давно должна была сделать! — она лишь на миг высунулась головой из кабины, чтоб гаркнуть с лестничной клетки то, отчего Кеннеди с места вмиг сорвался:              — Я ухожу. Надоело!..              И с пожитками, вываливающимися из незакрывающейся коробки, скрылась за закрывшимися створками.              Уебанское табло, на котором этажи горели, вмиг сменило «18» на «17» — словно лифт по тросу вниз не поехал, а полетел. Кеннеди по кнопке вызова ударил так, что стрелка должна была отпечататься на костяшках.              В тончайшую щель промеж створок кабины позвал жёнушку по имени, следом сразу стуча по ним ладонью.              Те ответили только металлической дрожью. А потом стало тихо.