Энуэмент

      … В зале «Noyade», как и на его открытой веранде, было на удивление пусто; обычно у дверей заведения, открывшегося в начале лета, очередь собиралась ещё за полчаса до начала рабочего дня.              Пустота зала казалась сюрреалистичной, но в жизни Кеннеди такой пиздец происходил, что он уже не обращал толком внимания.              В конце концов, может, это он один, на весь Сиэтл, такой ёбнутый, раз решил утренний кофе выпить не дома. Ведь, если б кофе убежал, — а он бы точно убежал — то у Леона бы в жизни руки не дошли до того, чтоб засохшую гущу с плиты оттереть.              Блять, — он едва не оскалился. — Была бы бытовая инвалидность единственной причиной нахождения здесь, то я прыгал бы до потолка.              Но хер там; официантка, принёсшая Леону чашку кофе, стояла в другом конце зала и пыталась незаметно зевнуть с закрытым ртом. Получалось у неё откровенно плохо, но Кеннеди не смел судить — ибо собственные попытки выглядеть спокойным, как он чувствовал, были такими же неудачными.              Дёргающаяся коленка была тому подтверждением.              Ругаясь себе крепко под нос и дёргая удушливый воротник чёрного поло, он взглядом цеплялся в толпу в поисках лица Мишель.              Мимо летней веранды «Noyade», на которой Кеннеди сидел, проходило не больше трёх людей в минуту. На удивление — все или старики, которые, если и должны были куда-то торопиться, то только на кладбище, или семейные пары с хохочущим на всю авеню ребёнком.              Сиэтл, уподобляясь блядскому Раккун-Сити, будто бы весь вымер в ночь на двенадцатое сентября — день, когда условились с жёнушкой встретиться и в очередной раз сотрясти воздух разглагольствованиями о судьбе их брака.              Усмешка застряла в горле вместе с горькой гущей; будто бы там было, что ещё обсуждать.              Всё, кажется, было уже давно решено, но решением нелегитимным.              О чём, в конце концов, они могли договориться? Уж пятьдесят шесть дней прошло, — с того только момента, как Мишель представила документы о разводе, а с мига, когда всё пошло под откос, и без того счёт шёл на, наверно, год — а с мертвой точки дела не сдвинулись.              Не сдвинулись… — втихаря добавлял Кеннеди, — …и Слава Богу — первый раз эта ёбаная удача на моей стороне.              Хотя, блять… — сразу же в голове, как набатом, отбивал контраргумент, — …какая это удача — если время идёт, а ничего не меняется?              Устремлённые в никуда глаза упустили мимо низкую, шарообразную фигурку, прошмыгнувшую в «Noyade». По тяжёлому, запыхавшемуся вздоху:              — Доброе утро, мистер Кеннеди! — и появившейся перед ним небольшой и, наверняка, липкой, ладони, Леон узнал Шенкара.              Взгляд тяжёлый и холодный, от которого у самого Кеннеди заболели глаза и переносица, омыл адвоката Мишель, как волной Западных Ветров. Шенкар чудом не затрясся осиновым листом, когда второй рукой, занятой папкой, поправил круглые, как у Гарри Поттера, очки.              Кеннеди самому себе пообещал руку пожать потом.       Сразу, как Мишель явится.              Но заместо стука каблуков жёнушки и шлейфа духов, перебивающего привкус нервной кислятины на корне языка, раздалось только смущённое покашливание Шенкара.              Иными словами — хер там, а не Мишель.              Леон сидел на месте, но, наблюдая за тем, как адвокат, плечи сутуля и скручиваясь узлом в груди, садился за столик напротив диванчика Кеннеди, мог поклясться — своим вопросом:              — Мишель где? — он будто бы дёрнул сидение из-под Шенкара.              Тот, хлопая глазками так, что это было почти слышно, приоткрыл рот. Что-то непонятное проблеял:              — Я не знаю, мистер Кеннеди, — и прежде, чем Леон наградил адвоката взглядом, от которого Шенкара мог схватить инфаркт, пробормотал следом: — Думаю, мисс Лафар задержится на несколько минут.              Зубочистки, услужливо предоставленные посетителям вместе с салфетками, так и просились Леону в руки, чтоб сломаться с тихим хрустом.       Пусть ему казалось, что это и без того понятно было, был готов повторить. Не раз и не два, — но ему до мисс Лафар не было дела. Пусть ходит невесть где, пусть «Noyade» огибает стороной и даже близко не подходит к столику, за которым Леон ждал миссис Кеннеди.              Минута, какую адвокат потратил на заказ стакана воды, была для Шенкара форой для размышлений, каким образом прикрыть задницу своей клиентки — потому что сразу, как сонная муха в лице официантки отошла от их стола, Кеннеди задал вопрос без права на молчание в качестве ответа:              — Она вообще будет?              Шенкар взглянул ещё глупее и испуганней — словно вопрос задал не сам Леон, а мушка его пистолета, упирающегося в высокий лоб. Пока адвокат губы жевал, Кеннеди просил себя об одном. Просто дышать.              Блять. Мне, может, надо спросить о ней на иврите, чтоб он меня понял?              — Мисс Лафар не предупреждала меня о смене своих планов, мистер Кеннеди, — наконец-то выдал Шенкар, когда Леон среди толпы заприметил фигуру, смутно похожую на Мишель, но после брошенного внимательного взгляда — отличающуюся от жёнушки… всем.              Ему потребовались долгие секунды, чтоб парой глотков протолкнуть сердце, подскочившее к трахее, назад в грудную клетку.              Теперь замешательством воспользовался уже Шенкар; руки, маленькие и морщинистые, напоминающие куриные лапки, потянулись к папке. Та открылась с щелчком, с каким обычно закрывался капкан:               — Но, если вы торопитесь, мистер Кеннеди, вы можете обсудить всё, что вас беспокоит, со мной.              Леон не успел у самого себя спросить даже, почему ему не подпалил — ни то очередной пакет документов о разводе, ни то язык Шенкара — зажигалкой. Просто рубанул словами:              — Не тороплюсь, — даже вопреки опозданию Мишель на добрую четверть часа.              И, к счастью, адвокату дважды повторять не приходилось. У Шенкара только дрогнули руки, когда он, как в обратной перемотке, бумаги убрал снова в папку, но Кеннеди на том внимания не акцентировал — чтоб тот снова не залепетал что-то, что вынуждало уши гудеть и гноиться.              Официантка мелькнула передником на периферии зрения Леона только для того, чтоб принести Шенкару воды и сразу же исчезнуть. По-хорошему, ей бы не помешало остаться на подольше — ибо адвокат стакан осушил чуть ли не залпом.              Что, так нервничает? Почему? Руки марать о него точно не буду. Если ему и стоит бояться кого — то только Мишель и её очередного психоза.              Жалость у Кеннеди давно атрофировалась и превратилась в рудимент, но в моменте, когда адвокат заёрзал на плетёном стуле и рот принялся вытирать, Леон нехотя задумался.              Шенкар ведь, вероятно, с ними двумя тоже тут уже откровенно заебался.              И, возможно, если б тогда, в середине июля, Шенкар хоть примерно представлял, что выйдет из звонка Мишель и очередного дела по бракоразводному процессу мистера и миссис Кеннеди, то, наверняка, не взял бы это дело в жизни.              Потому что это был не развод, а ёбаная клоунада.              Он, в конце концов, адвокат; его дело — это бумажки оформлять по законам и, при необходимости, душещипательно пиздеть в зале суда для защиты своего клиента. А Шенкар чем занимался? Только наблюдал из раза в раз, как все его документы взмывали ошмётками разорванной бумаги под потолок.       Смешок застрял в горле, и Кеннеди, притворяясь, закашлялся, когда бросил очередной взгляд на циферблат своих часов; да уж… Это дело наверняка подпортит Шенкару репутацию.              И, разглядывая небольшую рябь в чашке кофе, к которому Леон так и не притронулся, он задумался — зачем это всё продолжалось?              Не в том смысле, что, «почему Шенкар все ещё не махнул рукой?» — ответ был внутри портмоне адвоката. А в том смысле, «почему сам ещё не плюнул?».              Квартира? Леон дёрнул щекой, сминая меж пальцев салфетку — хороший вариант, но, если взглянуть трезво… Даже если жёнушка и отвоюет жилплощадь да пожитки Кеннеди выкинет все за порог, то новую крышу над башкой своей найдёт без проблем.              И что тогда?..              Он бросил снова взгляд на проспект за пределами веранды; люди, будто бы отходя от субботне-воскресного похмелья, вышли на улицы, да и внутри «Noyade» официанты задвигались уже активнее, но Мишель так и не было. Кеннеди взглядом зацепился за жёлтый кэб, — точно такой же, какой в июле и увёз её прочь из их дома — но такси проехало мимо под смачное «сука», шёпотом выпущенное через челюсти Леона.              …За те дни, что друг от друга отделили встречи с жёнушкой, он нашёл объяснение, какое Леону понравилось — что, может быть, и дальше стоило продолжать упрямиться, отказываться подписывать документы хотя бы для того, чтоб Шенкар заломил за свои услуги настолько охуевшую цену, что Мишель просто бы бросила затею разводиться.              Хотя бы потому, что это было бы дешевле.              А ещё… это было бы понятнее. Для них обоих; в конце концов, мужем и женой они были без малого два года, — а вместе жили и без того чуть ли не с начала нового тысячелетия.              Не вся, конечно, жизнь — но и тех лет было слишком жалко, чтоб просто бросить в топку, даже не попытавшись сделать… хоть что-то.              Хоть что-то, кроме чтения бумаг Шенкара, которые он раз за разом вскидывал в воздух, ожидая, когда же те под взором жёнушки вспыхнут и в чашку Кеннеди осыпятся пеплом. Что-то, кроме попытки убедить себя — это не настоящий развод, а, так…              Очередное донесение, которое может бесконечно — без подписи его — крутиться в бюрократическом аппарате гражданского суда штата Вашингтон.              И он тогда возвращался к изначальному своему вопросу, — «почему не подписал документы?» — на какой заместо ответов нашёл только неубедительные причины.              Может, из принципа. Может, из вредности.              А может… просто «потому что». Потому что всё, что было у них с Мишель — громкие скандалы на кухне; ещё более громкие примирения на первой попавшейся под руку, или правильнее будет сказать «под ногу», горизонтальной поверхности; одна на двоих привычка стул использовать заместо шкафа, — не должно превратиться в безликие чёрно-белые строчки в документах Шенкара.              Леон, который за страну свою пули вколачивал в чужие черепа и сам их зачастую ловил, слишком хорошо знал, как ебаная система могла обесценить всё.              Он зажмурился; голова шла по кругу от размышлений, и Кеннеди с усталым рыком пустил свой череп кататься по плечам, разминая круговым движением шею:              — Твою мать, — а потом взгляд остановил на бледном и немного потном Шенкаре, который наблюдал за ним, почти не дыша: — Она точно придёт?              — Я…       Леон уже догадывался, что услышал бы от адвоката, тянущегося в карман за носовым платком и утирающим испарину со лба, и потому сам оторвал позвоночник от диванчика:       — Я не знаю, мистер Кеннеди…              — Понятно всё, — и взгляда не опустил даже на клавиши телефона, когда открыл телефонную книгу с двадцатью четырьмя контактами.              Курсор, замерший на контакте «А.», сместился в конец списка — на «Жёнушку».              Леон прижал телефон к уху, зная, что от гудков в трубке у него, скорее всего, лопнет барабанная перепонка. Взгляд едва зацепился за Шенкара, который стакан воды закусывал собственными губами, — что, всё-таки не придёт, ты её прикрываешь просто?.. — а потом снова перемахнул через перила уличной веранды кафетерия.              За восемь гудков мимо дверей «Noyade» прошли одиннадцать девушек. Одна зашла внутрь — но на Мишель она походила только наличием пары икс-хромосом. И жёнушка не объявилась ни возле их столика, ни в его трубке голосом.              Кеннеди челюсти поджал, когда в телефоне голос механизированной женщины отпиликал ему, что абонент недоступен и стоит попытаться позвонить позже.              Он знал, что попытается — и не раз. Но в момент, когда перед ним сидел тот, с кем Мишель бы была более разговорчива, телефон отбросил от себя; тот чудом не скатился со стола.              — Звони, — и не повернулся к Шенкару, даже когда почувствовал на себе испуганно-непонимающий взгляд из-под стёкол толстых очков. Снизошёл до повтора:              — Звони ей. До тех пор, пока не возьмёт трубку.              Но больше бы та милость не повторилась. Шенкар, к их обоюдному счастью, приоритеты расставил правильно, и спустя десяток секунд колебаний и несколько судорожных глотков вытащил из внутреннего кармана мобильный телефон.              Давил он на кнопки так, что Леон ненароком подумал — это была пытка. На месте Шенкара бы давно уже напечатал западающими кнопками телефон жёнушки, пока подобие её адвоката нажало только на третью кнопку после +1.              Чтобы глаза не закатились под ноющую переносицу, Леон их с тихим, страдальческим стоном прикрыл; Господи, дай ему сил…              Но у Бога, кажется, проблемы — или со слухом, или с сочувствием; Шенкар мучился с трубкой так, что Кеннеди серьёзно уже сомневался, будто бы адвокат умел обращаться с телефоном.              Кофе в его чашке стало напоминать по цвету нефть.              Леон не прикоснулся, — потому что, если кофе походило на горючее не только цветом, но и прочими характеристиками, то он бы мог попросту вспыхнуть. Взорваться от огня, что угольками тлел под рёбрами.              Голова качнулась в попытке сбить с неё жар. Подскакивающее под столом колено предупреждало, что это вряд ли поможет.              Кеннеди только сильнее задёргал коленкой, единожды стукнув подошвой обуви по доскам веранды, как молотком, и нарыл в кармане белых брюк пачку сигарет. Те по столу прокатились, повторяя траекторию телефона, едва Леон щёлкнул огнивом.              Пламя зажигалки едва не лизнуло по лицу, когда ветер, коснувшийся лица, вместе с жаром огонька принёс Кеннеди рык автомобиля.              Он остановился, так и не прикурив. Только поверх сигареты, качающейся где-то под носом, бросил взгляд на проспект.              Неподалёку от «Noyade» припарковалась машина. По профессиональной привычке Леон бросил взгляд на номер; от этого проку было больше, чем от марки, цвета и модели кузова.              Единственное, что было информативнее номера — владелец.              Из-за руля вышел, крутя на пальце кольцо от ключей машины, мужчина — ну, конечно; Кеннеди не был женоненавистником, но, если б увидел водителем поддержанной машины женщину, то посчитал бы вопрос о способе получения автомобиля исчерпанным и решённым самым примитивным, для прекрасного пола, способом. Но нет; юноша в рубашке — хорошей, но ему малость не по размеру, слишком большой в плечах — и брюках со стрелкой, — такой острой, что ей, наверняка, можно было бы по-настоящему распороть горло — машину обошёл спереди.              Ветерок принёс шлейф одеколона. Что-то горько-сладкое. Что-то… шоколадное?              Кеннеди думал до того момента, что его нелюбимым ароматом был запах разлагающихся кишок, в какие мог наступить впотьмах на очередном задании. Ан-нет, оказывается, от приторного аромата вырвать тоже могло.              Водитель, исполняя роль клерка и джентльмена сразу, открыл заднюю дверь и протянул руку пассажирке.               И по одной только ступне с каблуком, чья длина и острота больше походила на орудие убийства, чем на элемент гардероба, он узнал Мишель.              На миг захотелось фыркнуть — с того, насколько всё было… просто. Предсказуемо; конечно, блять, кто же ещё мог так появиться, — с опозданием, под рёв мотора, в компании какого-то уёбка, но при полном параде — как не она?              Так предсказуемо, что даже по́шло.              Кеннеди удержал усмешку где-то в горле, — что-то из разряда «кто бы тут ещё говорил про пошлость» — как и взгляд удержал на Мишель.              Жёнушка, ожидаемо, была при параде. Каблуки, начищенные так, что редкие солнечные лучи отражали ничуть не хуже зеркала; чёрное платье скромное, до щиколоток — но облегающее настолько плотно, что на миг Леон в принципе задумался, как она умудрялась двигаться свободно, без хруста рёбер и натирающих следов в области шеи; волосы — прямые, как иглы…              Рука. Та, с которой хорошо сочетались золотые украшения, ухоженные ногти и эти её чертёжные карандаши, какими рисовала макеты домов и планировки городских квартир.              Та, что лежала в руке Леона, когда священник их венчал в полупустой церкви, где едва ли собралось с десять-пятнадцать гостей с обоих сторон; что хваталась за его локти всякий раз, когда он уходил на очередную миссию, с какой мог вернуться в цинковой коробке с флагом великой Америки на крышке гроба; что для пощёчины взмывала, стоило почуять тонкий, несуществующий запах чужих духов от волос Леона.              Теперь эта рука скользнула в ладонь шоколадного уёбка. Действительно скользнула — сначала кончиками пальцев, потом фалангами пролезла в этот капкан, какой схлопнулся на её ладони таким же гладким движением подушечки большого пальца по костяшкам Мишель.              На миг стало тихо. А потом кровь в висках забурлила в требовании прорычать мудаку одно-единственное:              — Отпусти.              Хер бы там; чужая ладонь — слишком маленькая для мужчины, но чересчур уверенная — уже обвила пальцами руку Мишель, будто имела на это право.              Будто не было клятв, колец. Не было ночей, когда они ссорились, только чтобы потом помириться — прямо на полу, дико, но нежно, почти что по-звериному: с укусами в шею, неглубокими царапинами поверх его шрамов и слезами, катящимися по щекам ни то от злости, ни то от наслаждения.              Леон на её ухажёра не смотрел — боялся, что с места подскочит и, перемахнув через перила веранды, уёбку локтем по затылку всечёт. Сорвётся, одним словом. Потому смотрел на Мишель.              Потому что в одном её кивке бы было больше пищи для размышлений, чем во всём этом фарсе…              

***

             — …С тобой пойти?              Диас головы не поворачивал к веранде заведения, куда они ехали, намеренно не торопясь и игнорируя звонки телефона Мишель, разрывающегося в клатче на заднем сидении машины. Она тоже шеей лишний раз не двигала, но из-под волос, какие ветер перебросил на правую половину лица, глаза-таки скосила.               Кеннеди напоминал мраморное изваяние. Сколько бы Мишель не косилась, он не двигался. Возможно, даже не дышал.              А Мишель дышала. Немного судорожно, но полной грудью — ни то в отместку, ни то просто за двоих.              Дрожь в кончиках её пальцев от Диаса вряд ли укрылась, но бывшая — или, правильнее будет сказать, будущая — Лафар успела наклонить голову так, чтобы все сомнения на собственный счёт выкорчевать:              — Думаю, я разберусь, — и шаг сделала в сторону, плавный, как в медленном танце, когда обогнула Диаса с левого бока. — Спасибо.              Пальцы, какие с приходом осени — именно календарной осени, просто мистика какая-то — начинали шелушиться, скользнули в руке её кавалера так, словно были намазаны не кремом, а облиты маслом. Мишель, позвоночник держа отвесной скалой, Диаса оставила за спиной и с предвкушением, от которого потяжелело в районе желудка, уже ступила на порог «Noyade».              Уйти по-английски не получилось.              — Уверена? — и Диас пальцы чуть сильнее вдавил в её ладонь, запрещая хватке разорваться.              Мишель, притянутая обратно в чужое личное пространство, в своём решении заходить в кафе в одиночестве была так же уверена, как и в решении разводиться с Кеннеди, — но Диаса не перебила.              И даже рук его, лёгших на талию, не отбросила, когда где-то у лица услышала:              — Не хотелось бы тебя оставлять там без защиты.              Язык во рту вился змеёй, так и просясь, чтоб плеснуться ядом — мол, «если ты со мной пойдёшь — то это тебе понадобится защита». Мишель чудом сдержалась, когда Диас, искорки в глазах воспринимая за то, за что хотел бы их принять, протянул руку и волосы, растрёпанные тихоокеанским ветерком, за ухо заправил.              Осознание, что Диас этим подписывал себе смертный приговор, расцарапало горло смешком, какой Лафар решила не сдерживать:              — У меня есть адвокат, — и интонация мягкая, почти что игривая, её из стервы, не терпящей чужих пальцев на лице, сделала дурочкой, которая бы с радостью прикинулась совершенно немощной, только бы кто-то пришёл на помощь.              И Диаса не надо было просить дважды:              — Шенкар-то? — большим пальцем скользнул по её подбородку.              Мишель задержала дыхание, чтобы случайно не пропустить грохота, с каким мог опрокинуться стул Леона.              — Прости, малыш, — он чуть покачал головой, когда Лафар, в пожарище засыпая новый килограмм пороха, аккуратно прижала обе ладони к груди Диаса в виде одновременного контакта и барьера. — Но, честно? Такого, как Шенкар, на лопатки без труда уложишь даже ты. Что уж тогда говорить про этого твоего… спецназовца? Или кто он там, напомни?              Мишель враньё перекатила во рту кубиком сахара:              — Полицейский, — и губу прикусила, только бы не фыркнуть с самонадеянности Диаса, закатившего глаза куда-то под переносицу.              — «Служить и защищать», да? — рука, до сих пор греющая её крестец, гладящим движением прошлась вверх-вниз. — Только вот кого защищать? И, что ещё важнее…              Диас, прищуриваясь в манере Шерлока Холмса, пространство между ними заполнил запахом собственного парфюма — и как бы Мишель не любила сладкое, в тот миг на миг напугалась, как бы не подскочил в крови сахар от приторного одеколона:              — …От кого защищать?              — М-м. Хороший вопрос, — то было почти что настоящее мурлыканье, когда следующая фраза Лафар больше напомнила шипение:              — Но, думаю, со своим мужем я и сама справлюсь.              То, что Диас не отшатнулся, было или чудом, или дуростью, но он только прицыкнул языком; зрачки напомнили угольки, на которых плеснули горючим — ещё не подпалили, но щелчок спички мог организовать файер-шоу такого размаха, которым не могли похвастаться даже опытные факиры:              — Ты хотела сказать, «со своим бывшим мужем»? — и новая, играющая улыбка Диаса сверкнула перед лицом Мишель, точно остриё кинжала.              Примерно такого же, какой Леон иногда приносил домой, чтобы как следует наточить лезвие боевого ножа. Примерно такого же, какой прилетел ей под рёбра пропущенной контратакой.              Смотря в глаза, Мишель не привыкла первой отворачиваться — в гляделках выигрывала с раннего детства. По большей части, из-за своего упрямства; тот случай не стал исключением — прищур расслабился, но края зрения всё равно затемнились, точно виньеткой.              — Пока, Диас, — и вес на стопу перераспределила так, чтобы каблук мягко стукнул по брусчатке, ставя точку.              Так, чтоб сразу, как руки на спине пропадут, развернуться и со спиной, одновременно лёгкой и попросту не сгибающейся, выйти из огня — и сразу в полымя.              Не тут-то было; Диас намёк понял, у Лафар не было в этом сомнений — иначе б ладони на её талии не превратились бы в нательные кандалы, сжимающие крепче, чем минуту назад. И, понижая тон на мягком, ответном:              — Пока, Мишель, — не стал бы наклоняться ближе к её лицу…              

***

             …Отпусти.              Леон буквально заклинал его взглядом, дожидаясь, когда немой указ, азбукой Морзе стучащий в висках, сработает на мудака, в компании которого приехала Мишель — Мишель Кеннеди, на минуту, его, сука, жена.              Жена. Жёнушка, блять — и в объятиях какого-то ублюдка, который пахнет, как ёбаная шоколадная фабрика.              Я сказал: отпусти. Руки, блять, от неё убери.              Зубочистка промеж пальцев Леона крутилась, как кунай, царапалась и всё пыталась в подушечках оставить занозы. Кеннеди был бы только рад, если б это его отвлекло от зрелища, напоминающего… издёвку — его Мишель стояла, зажатая в руках какого-то пидора.              Как-то с ним мурлыкала, щебетала и даже не делала вид, что не замечала, как старательно сокращалось расстояние между их лицами.              Нет.              Во рту вдруг стало кисло, будто он за щёку себе засунул батарейку — и та напоследок долбанула током куда-то в десну, отчего стиснулись зубы до немоты челюстей.              Нет, блять.       Не прикасайся.       Не смотри.       Не смей.       Поцелуешь её — и я отстрелю тебе рот.       И нахуй последствия.              В груди где-то лопнула жила, и теперь горячая, липкая кровь заливала внутренности — иного объяснения, почему нутро тлело, просто не было.       Три шага назад — и уёбывай отсюда. Пока я ещё добрый.              Леон поймал себя на мысли, что… Боже — лишь бы в кофе была отрава. Пусть увиденное — мираж, вызванный галлюциногенной хернёй из таблицы Менделеева.              Но хер там; абсурд не прекращался. Белые, почти что женственные своей нетронутостью руки мудака, лапающего его жену, только сильнее стиснулись на спине Мишель, контрастируя с её чёрным платьем.              Иными словами — указы, вертящиеся на кончике языка травящей остротой, на… «этого» не сработали.              Зато сработали на Мишель.              Когда до губ жёнушки оставались сантиметры, — те, каких Леон, если б стоял на месте того пидора, даже не заметил, считая то мизерное расстояние уже «территорией» её рта — Мишель дрогнула.              Точнее, не дрогнула — слишком уж плавно она двигалась для той, кто мог сомневаться.              Нет… Она отвернулась намеренно, и в этом у Кеннеди не было никаких сомнений. Как и не было сомнений в том, что сегодня — ровно два месяца, как Мишель собрала вещи и смоталась от него в никуда.              И Леон, наблюдая, как Мишель лишь слегка повернула голову — так, что губы мудака коснулись не её рта, а щеки — не успел даже обрадоваться тому, как жёнушка его обломала.              Потому что жёнушка позволяла. Допускала даже в теории ёбаную возможность того, чтобы её целовал какой-то хер, которого и на горизонте не было ещё вчера.              А ублюдок даже не оскорбился. Наоборот, улыбнулся так же, как Мишель — со снисходительной хитростью. Словно получил то, на что и рассчитывал.              Словно сегодня он намеренно проиграл бой, чтобы завтра выиграть войну.              И самое пиздецовое? Леон знал, что такая тактика работала безотказно — как сотни лет до него, так и тысячелетиями вперёд тоже будет действовать наравне с законами физики.              Блять.       Зубочистка в пальцах Кеннеди щёлкнула — так же, как щёлкнуло что-то в рёбрах с тихим, противным хрустом, с каким обычно ломались хрящи.              Убью. Разорву. Выпотрошу суку.              Он отбросил её щелчком куда-то в сторону Шенкара, который сидел бледный, как скатерть «Noyade», и только и делал, что платочком из внутреннего кармана утирал пот со лба. А потом освободившиеся руки Леона даже без его отчёта на то дёрнулись куда-то к поясу брюк.              Туда, где обычно болталась кобура, отяжеленная пистолетом. Туда, где сегодня было слишком легко.              Судьба даже патрона на него жалеет — вот насколько он, сука, жалкий.              Кеннеди тогда же и пожалел, что пришёл на эти блядские переговоры с Мишель «пустым» гражданским, а внутри закипела чернота — густая, как мазут.              В лёгких гарь скапливалась вместе со смогом, который только чудом виньеткой не затянул зрение Леона. Нет, неведение бы было слишком высокой ценой — и он потому следил за Мишель, выпутывающейся из объятий блядского поклонника, как снайпер следил за своей целью.              И если бы Кеннеди упустил хоть миг — он бы выстрелил. В самого себя.              Жёнушка говорила что-то. Что именно? Это было плохо слышно, а прочитать по губам Леон не смог — не потому даже, что не был липридером, а потому, что Мишель к нему стояла спиной.              Попытку вслушаться в городскую какофонию и разобрать тихие звуки разговора, который был не для ушей Леона, но точно предназначался для его глаз, прервал ёбаный Шенкар, блеющий что-то с платком у лица:              — О, вот и мисс Ла…              Кеннеди даже не оборачивался. Только палец вскинул в назидание молчать — будто я сам, блять, не вижу, что «мисс Лафар» приехала — и прищурился, отметив смену положения ладоней Мишель.              Руки лежали на чужой груди, выступая одновременно барьером и контактом. Держали на расстоянии, что сокращалось, когда жёнушка подалась назад, а с ней — и пальцы, скользнувшие вниз от плеч к рёбрам этого уёбка.              И даже не дрогнула ведь.              А Леон уже не контролировал ногу, чьё колено под столом скакало вверх-вниз, как у больного Паркинсоном.              К дрожательному параличу присоединился — без ведома Кеннеди — симптом Вернике; глаза попросту не могли оторваться от Мишель, которая уже разворачивалась кругом от сопровождающего, и, казалось бы, сейчас он сможет выдохнуть — даже если кислород, спущенный в лёгкие, только сильнее разворошит пожарище в рёбрах.              Но хер там. Слишком ухоженный, пахнущий какао ублюдок на прощание положил руку — тоже, наверно, шоколадную, как у тех невкусных конфет из рождественских подарков — на поясницу Мишель. Чуть выше её бедра.              Там, где лежала рука Леона всякий раз, когда мистеру и миссис Кеннеди удавалось уснуть вместе.              Зубочистки, сломавшейся в пальцах, теперь мало. Руки требовали под собой шею мудака, прилюдно лапающего его жену. Уши просили хруст гортани, а глаза — зрелище выпученных, красных от лопнувших капилляров глаз, чудом не вытекших от подскочившего артериального давления.              Но приходилось довольствоваться малым, и Кеннеди просто кашлянул. Сухо, как старик — потому что даже воздух теперь казался угарным газом.              Он проводил взглядом Мишель — ровно до того момента, как она не скрылась в дверях «Noyade», пропав из поля зрения, но появившись стуком каблуков в поле его слуха. А в этом коротком промежутке, когда фигура жёнушки пропала, чтобы появиться позже, глаза без спроса метнулись ещё раз к шоколадному утырку.              Кеннеди себя самого за это успел похвалить, но похвала вышла усмешкой — над грёбанным ухажёром Мишель, который больше напоминал того клишированного, женоподобного гея, в котором девушки видели не парня, а подружку с членом.              Тот уже дверью машины стукнул, садясь внутрь и газ выжимая раньше сцепления. Тачка взревела и чудом не сожгла резину по асфальту, а бампер с антикрылом махнул на полупустых дорогах, точно в знак прощания.              Леон крайний взгляд бросил ещё раз на номера — NLC4084 — и мудилу, до поры, до времени, отпустил с миром.              Потому что со стуком каблуков Мишель, раздавшихся где-то по правую сторону от Кеннеди, к нему приближалась его война — длинноногая, худощавая и в чёрном платье.