Энуэмент

      Город спал. Леон ему завидовал.              Как и основной части Сиэтла, которая в одиннадцатом часу ночи ложилась спать, чтоб через часов семь-восемь подскочить по будильнику, ему тоже хотелось просто с заходом солнца перестать функционировать. Глаза закрыть, с утра проснуться, будто и не было ни одной из тех ночей, когда Кеннеди время до рассвета коротал на балконе с эн-ным количеством сигарет, кончающимся ещё до того, как на востоке едва начинал дребезжать свет.              Но хер бы там. Сон был милостью — а если учесть, что его бессонница давно переросла в хронику, невольно напрашивалась мысль, что Леон её, милости этой, и вовсе не заслужил.              Обычно Кеннеди на балконе стоял и курил. Да, как еблан, часа два, а то и все три он был для ночных снайперов идеальной мишенью, о местоположении сообщая огоньком сигареты. Смотрел на фонари под собой, на редкий свет в окнах, гаснущий прежде, чем Леон успевал моргнуть. Иногда, когда ночь становила уж слишком холодной, брал с раскладного стула плед — одну из немногих вещей, какую Мишель забыла забрать в тот блядский день — и на плечи его накидывал.              А сегодня, вопреки пятидесяти градусам и ночной прохладе, он не мёрз.              Сложновато было замёрзнуть, когда заместо крови по венам текла лава — как там, в кафе.              Со встречи в проклятом «Noyade» прошло уже более двенадцати часов, а состояние не изменилось. За столом кафетерия Кеннеди будто на протяжении всех сорока семи минут — он специально посчитал, сколько прошло с момента, как переступил порог кафе, до того, как разорвал очередной пакет документов получше любого офисного шредера — пытали. Слово, конечно, чересчур громкое, но очень точное.       Для него — мужчины, который… просто один раз оступился, да, облажался конкретно, но, сука, готов был этот косяк хоть как-то перекрыть — тот концерт, устроенный Мишель, был ничем иным, как издевательством.              Потому что… блять, да за руки и ноги привязали, как к стулу-транквилизатору, и заставили смотреть, как какой-то пидор за его жёнушкой ухлёстывал — словно Мишель снова была мисс Лафар, а не миссис, мать её, Кеннеди.              И эти картины — как уёбок из машины помог выйти, руку вытягивая, будто сам хотел посмотреть на Мишель со стороны, как на что-то, чем обычно хвастаются; как наклонялся, чтобы сказать что-то, что чужим ушам слышать было лишним; как руки медленно, но уверенно расположил на пояснице жёнушки, когда она вместо поцелуя в губы позволила авансом прикоснуться к щеке — из головы не пропадали. Застряли где-то между подкоркой мозга и гипофизом, как кассета с дешёвым немецким порно, заевшая в видеомагнитофоне в общей комнате общежития курсантов-младшекурсников полицейской академии.              Кровь что тогда, что сейчас превращалась в коктейль, наполненный гормонами. В середине девяностых — от возбуждения, щекочущего основание позвоночника, смытого волной страха, предвещающего выговор, если кто-то из комендантов узнает, кто «кино» смотрел последним. Сейчас — от злости.              Прятаться от неё было всё равно, что в прятки играть с собственным отражением. Иными словами — бессмысленно.              Леон и не прятался. Скорее даже наоборот, чтоб заживо разорвать, он намеренно искал… кого?       Себя самого, Мишель? Это её недоразумение, которое она представила «клиентом», но имеющим слишком тесные связи со своим заказчиком в её лице?              Диас, мать его, Кеннет; жёнушка имя это протянула, как патоку, а Кеннеди оно на вкус было горелой резиной. Горькое, что аж блевать тянуло.              Кто такой? Откуда взялся?              И, что самое главное — какого хера ему было надо от Мишель?              Вопрос, по крайней мере, последний, был риторический, — но ответ Кеннеди никак не устраивал.              Потому что… блять, да что тут вообще объяснять?       Потому что Мишель — все ещё его жена, и будет ею до той самой поры, пока судейский молоток не стукнет, а в паспорте у них обоих не появится штамп о разводе.       В планах Леона это должно было произойти, ну, примерно никогда. Поэтому всякий мистер Кеннет и прочие мудаки, захлёбывающиеся слюной при взгляде на женщину типа Мишель, могли спокойно пройти нахуй.              А если этого не понимают по-хорошему… это уж ну никак не моя проблема.              Один из тридцати трёх позвонков тихо хрустнул, когда Леон распрямился в манере хищника, почуявшего дичь; в конце концов, сколько раз он пулями вышибал мозги? А сколько раз предлагал — без права на отказ — сперматоксикозникам, заглядывающим в декольте супруги, выйти «поговорить», а возвращался в одиночестве, с пальцев утирая кровь из чужого сломанного носа?              Такого числа Леон попросту не знал — и, возможно, только потому, что этого числа ещё не придумали.              И, что, подумать можно, после этого всего дерьма — после Раккун-Сити, «Хавьера» и прочего десятка миссий, откуда заместо солдат возвращались цинковые гробы — не разберётся с одним-единственным мудаком, подумывающего занять место подле его Мишель?              Он фыркнул в ночь. Аж самому смешно, блять, стало.              И, по-хорошему, Леон мог ни себя, ни Диаса не задерживать. Сейчас прям, пока город спал, а ксива с печатью Стратегического Командования открывала все двери, вместе с тем закрывая чужие рты и глаза, Кеннеди мог бы съездить к Кеннету — и разговор бы не был долгим. Большее бы время потребовалось, чтоб разузнать, в каком из, наверно, десятка тысяч домов Сиэтла жил мудак.              Но, вот же ж, блять, незадача: всё было до пиздеца просто только в очередном заражённом квартале — беги, стреляй, ножи втыкай в спины и глотки, не забивай голову вопросами этики, чести и справедливости.       Всё, короче, можно делать, вообще что угодно, только б не сдохнуть самому.              А тут сложнее. Не потому, что ему этого Диаса было бы жалко или что-то в этом роде, — упаси Господь — но просто прийти, чтоб сделать то, что Кеннеди умел делать лучше всех…              А если там будет Мишель?              Кеннеди эту мысль отбрасывал подальше в сторону, но по итогу она всё равно догнала и обожгла, точно жидким азотом. Нутро обледенело, и пар изо рта Леона, больше напоминал то морозное сияние, что шло от ледяных скульптур. И он, такой же холодный, сам не понял, как кулаки стиснул на тонких перилах балкона.              Те, скрипя едва расшатанным каркасом, взвизгнули тем же звуком, каким бы могла хрустнуть шея Диаса.              Если она там будет… блять, я ведь точно руками голыми разорву уёбка.              Закон вероятности работал против Кеннеди; мало того, что жёнушке бы, скорее всего, желание отомстить горло жгло, так ещё и Мишель по натуре своей не была той, кто долго размышляет и варианты взвешивает, прежде чем делает.              Да что уж тут говорить. Леон помнил, что впервые с Мишель переспал на третьем свидании, а третье их свидание пришлось на шестой день знакомства. И точно помнил, что, когда будущую жёнушку довёз до старой, служебной квартиры, где условились посмотреть кино, именно она первая пожаловалась на духоту, — хотя и был ноябрь, — и сняла свитер, оставшись в майке, из-под ткани которой выступили соски.              Кеннеди, чувствуя тогда, как возбуждение прошило насквозь, через пах и основание позвоночного столба, тогда наощупь убавлял звук телевизора. Вторая рука его — вспотевшая, но уверенная — была уже занята под белой майкой.              Моя. Моя Мишель. Жёнушка моя…              Вдох поглубже. Ночной воздух не успокоил. Леон просто с силой задрожал ни то от прохлады, ни то от приступа чего-то, пиздецки похожего на собственничество.              Я не отпущу. Не хочу. Не буду тебя отпускать. Я не отпущу, мать твою.              Слюна в горле стала горькой. Будто где-то под десной у Кеннеди была припрятана ампула с цианистым калием, и та попала под зуб, подписывая ему смертный приговор — хотя, приговор был подписан уже другому.              Мистеру Диасу Кеннету, который, видать, последним желанием своим загадал чужую жену.              Не отдам. Не ему. Никому не отдам. Нет. НЕТ.              Мало того, что не отдаст… Леон поймал себя на мысли, что заберёт, а что забрать не сможет — разрушит. Не в прямом смысле этого слова, — и пусть даже тактика «прийти и разъебать» была варварской, но самой действенной — столько в косвенном. Искусство тихой, холодной войны было лучше, чем отрытые переломы, разбитые черепа и осколки стекла во всех отверстиях, которые только могли бы быть у человека.       Это виртуозно — всё равно, что наблюдать, как тихо вся жизнь Диаса рушится с шелестом карточного домика.              Для Кеннеди — секунда, для Кеннета — весь мир.              Найти. Разузнать. Такие, как он, чистыми не бывают. У таких отдельный шкаф для скелетов — от неоплаченных штрафов за парковку в неположенном месте до… блять, насколько фантазии хватит.              А Леону, чтоб худшее вообразить, хватало не только фантазии, но и опыта.              Он вздохнул поглубже. Выдох совпал с гулом чужого двигателя где-то по магистрали неподалёку от его дома — и тогда-то Кеннеди вспомнилась та машина, на которой приехал Диас.              Нихеровая такая была тачка, чёрная, с затонированными задними стёклами, заниженным клиренсом и матовым покрытием. Леон, бо́льшее предпочтение отдающий джипам, нежели седанам, не особо оценил этот полу-спортивный болид даже после рыка мотора со ста семьюдесятью лошадьми под капотом, но сумму за машину мысленно прикинул.              Чтоб прикупить подобную, пришлось бы жизнью рисковать в каком-нибудь Богом забытом селе с толпой инфицированных ублюдков. Вышла бы, конечно, полная комплектация со страховкой и ещё парой приблуд по типу домкрата, комплекта зимней резины и ароматизатора в салон.              Но всё равно — дорого. Даже для него. Точнее, особенно для него.              Чем же тогда надо промышлять обычному гражданскому, чтоб купить такую?              Вариантов было море. Нелегальная карьера, теневой бизнес, мошенничество, подделка документов, подпольная деятельность, наркокартель, сутенёрство… Да мало ли дерьма на свете!              И не приведи, блять, Господь Бог, если Мишель в этом измажется.              Пальцы превратились в крючки, зацепив из кармана домашних брюк пачку сигарет, а с ней вместе ещё и мобильный телефон. Потом парой нажатий на жёсткие кнопки открыли список контактов — где-то среди двух десятков номеров был телефон одного человека, который бы мог помочь за чисто символическую плату навести справки.              Только справки — потому что прицел Кеннеди и сам навёл бы без чужой помощи.              Курсор замигал на первом, в алфавитном порядке, контакте, обозначенным лаконичной буквой «А.»              Кеннеди закурил снова.              По-хорошему, нельзя было упускать тот факт, что как-то слишком точно Вонг припомнила Леону какого-то уёбка, отирающегося подле Мишель и раздумывающего над тем, чтоб занять место, нагретое самим Кеннеди.              Потому что «Кеннет» — редкое имя, и ещё более редкая фамилия.       Потому что сука не наводила справки, когда это ей на руку не играло.       Потому что совпадение было слишком точным, чтоб считать это обычным совпадением.              Выдыхая табак, Леон вдруг понял, что рёбра дрожали, как ржавые железные трубки, коррозией разъедаемые изнутри.              В голове, что в позднем часу больше напоминала решето, он держал напоминание, что синонимом к имени Ады было одно простое слово — «фикция». Правды или честности от Вонг добиться было нереально — и не то, чтобы Кеннеди пытался… После того, как сука, истекая кровью, хлещущей из простреленного бедра, вокруг пальца обвела его, Леон вообще едва ли хотел с наёмницей иметь хоть что-то общее.              Иными словами, Аду в качестве достоверного источника информации воспринимать было б неправильно.              Кеннеди это помнил. И потому бы, с вероятностью огромной, повел себя точно так же, как там, у порога восьмой комнаты в мотеле — фыркнул, закатил глаза, махнул рукой с мыслью из разряда «могла бы что-то и поинтереснее несуществующего ублюдка придумать, если хотела разозлить».              Но сука впервые, кажется, не блефовала.              Новая затяжка вынудила горло высохнуть. Леон сглотнуть не пытался; по виску била кровь и, азбуку Морзе используя, толчками этими отстучала один вопрос:              Зачем?              Пепельница стояла на перилах полупустая, а Кеннеди всё равно пепел с окурка вниз.              Очередная провокация, скорее всего. Крючок, который Вонг закинула в правильное время, — не слишком рано, чтоб не забылась эта дурацкая фраза, но и не слишком поздно, чтоб не создалось впечатления, что Ада узнала об этой интрижке позже самого Леона. Крючок, который Кеннеди после событий последних сорока восьми часов не мог не заглотить.              Почему?              Потому что узнала что-то, что Кеннеди могло заинтересовать, — но в жизни бы того не сказала за «просто так»?              Но первопричина в чём? В простом интересе? Скуке?              Леон затянулся глубже, наблюдая, как тух экран без движения, — в жизни в пиздёж такой не поверю — а на выдохе постучал костяшками по лбу прежде, чем движение кулака перехватил.              Стук указом, — думай, думай — по черепу отозвался ответной глухотой.              И Кеннеди думал. Активно, неразборчиво, бешено, не исключая даже самых абсурдных вариантов — даже если они и вызывали выразительное фырканье спустя секунду-другую; мысль, что сука намёком тонким, возможно, лишней встречи с ним искала, и вовсе чуть кровь горлом не пустила.              А потом Кеннеди задумался.              Потому что Ада что-то знала. Ада нашла путь, каким смогла узнать о недоразумении, что воняло шоколадом. И даже с учётом, что жёнушка никогда особо-то не скрывалась, а найти о ней информацию свежую было проще, чем собаку пустить по следу пятиминутной давности, это не отменяло того факта, что Вонг пробивала её.              Думай. Думай. Думай, блять…              Палец ткнул на кнопку, запрещая экрану потухнуть окончательно. «А.» резала глаза неоновой вывеской.              Ну, даже если и допустить, будто бы он повёлся на не слишком хитрый, но достаточно действенный ход Вонг. Набрал бы с требованием выдать всё, что сука смогла только по каналам своим, Кеннеди не знакомым, нарыть на Диаса — просто чтоб время сэкономить и перейти к следующему пункту.              И что, так просто бы, после одного «говори», Вонг бы раскололась?              Поверить в это было так же глупо, как поверить, что через минуту в двери заскребётся ключ, на пороге Леону явив его Мишель. И челюсти сами по себе поджались, чтоб удержать в себе что-то на грани болезного стона и раздражённого рыка; бред какой… И то, и другое.              Кеннеди, туша́ сигарету о перила, на которых при свете солнца особенно в глаза бросались следы пепла, бычок скинул с восемнадцатого этажа.              Череда кратких вопросов и кратких ответов, что друг другу отвечали короткой пулемётной дробью прекратилась — потому что после «Что из этого следует?» в башке Леона осталась только пустыня с одиноким перекати-поле.              Потому что… блять, а что из этого следует? Что Вонг от него может быть так сильно надо, чтобы устраивать цирк ебучий с фразами, брошенными «к слову»?              Мысли у Леона были, но его не устраивали эти рассуждения. И потому от дурацких картин, рисующих тело суки, что мягкой становилась только обнажённая, отмахивался, как от назойливых мух, — в конце концов, Вонг так обычно не извращается, если хочет просто потрахаться, просто место и время пишет, а тут вдруг придумала… хер пойми что? Не, бред полный.       Кеннеди только разводил руками, ответа на своё «что из этого следует?» не находя. Но что куда более важно…              А так ли мне её информация нужна?              Телефон экраном снова стал гаснуть. Рефлекторно Леон ткнул на первую попавшуюся кнопку.              В квартире было пусто, — конечно, блять, пусто, когда тут крайний раз был кто-то, кроме меня самого? — но будто чьи-то руки прикоснулись к его плечам. В теле оттого отозвалась тяжесть, отдавшая свинцом в рёбра.               Что знала Вонг? Что за Мишель теперь по пятам следует какой-то утырок? Что в паспорте у него вписана фамилия «Кеннет»? А ещё?              Что такого могла найти Ада, что мог бы не найти Кеннеди?              И, в конце концов… это же Ада, блять. Сука врала, не паникуя, даже когда мутировавший ублюдок Амбреллы, которого ни одна пуля не брала, по всему полицейскому участку Леона гонял, как щенка. Иными словами, пиздела, когда Раккун-Сити оставалось жить несколько часов.       Будто после такого не могла соврать в мирное время, — если можно было «мирным» назвать те месяцы, которые Кеннеди провёл, просыпаясь после кошмаров. Всегда тихо.              Он никогда не вскакивал с криками и воплями, если во сне снова появлялось покрытое трупными язвами лицо Марвина. Сумел себя приучить просыпаться с одним болезным ударом сердца и короткой судорогой, — чтоб в военном лагере, где на соседних койках спали такие же, как и он, солдаты, повидавшие не меньший пиздец, не разбудить никого.       Даже если казалось, что кошмар продолжается, молчал.              Обычно хватало простого взгляда на спящую по соседству Мишель, чтобы понять — он проснулся. Не нужно было обнимать её за талию, брать за руку с пальцами, мягкими ото сна, не было необходимости будить благоверную с требованием подтвердить, что всё — насколько то было возможно — хорошо, что это был просто плохой сон…       Даже если перед тем, как лечь в кровать, жёнушка мозг весь по херне очередной вытрахала, впотьмах Кеннеди просто смотрел на спину Мишель, и выдыхал.       А сейчас…              Слюна стала горькой. Кеннеди только головой качал, пытаясь из черепной коробки вытрясти линии плеч жёнушки, кутавшейся в одеяло даже при жаре под восемьдесят градусов, и жмурился.              Отплёвываясь, он качал головой; да какой это в пизду мир… Так, разъёбанные клочья того, что трещины дало давно.              Блять. Блять, блять, блять.              В момент, когда экран окончательно потух, а потом сразу же вспыхнул под пальцем Леона, стирающим из контактной книги телефон суки в красном, — сам разберусь; мне всё равно от неё не надо нихера — он снова передёрнул плечами. На этот раз, сбрасывая с них напряжение, то самое, которое ему не позволяло в самый важный момент нажать на курок.              Кеннеди единственный раз в жизни своей момент этот упустил. Тридцатого сентября девяносто восьмого, когда Аду на прицеле держал в подземельях лаборатории Амбреллы, рушащейся на глазах.              Больше так не облажается.              Среди двадцати трёх номеров найдя нужный контакт, он не колебался. Нажал «вызов», мысленно сразу прикидывая в голове своей карту Сиэтла в поисках круглосуточных магазинов с банкоматами.              Потому что Тайлер за «бесплатно» едва ли бы пальцем стал шевелить, — как любой человек, имеющий мозги, средства и чуйку на хорошие «чаевые».              Гудок. Второй. Третий. На четвёртом Кеннеди сжал перила так сильно, что, казалось, металлические прутья оторвутся и в руке Леона останутся куском спаянной арматуры.              — Индиго.              — Кондор-1.              Обмен кодовыми именами, что в его деле использовались активнее и запоминались в стократ лучше простых имён, произошёл на автомате. Всё равно, что способ установления связи — такой же стандартный, как каждый протокол, который Ханниган оформляла в тесной коморке, пока Кеннеди мотался по тем углам планеты, о каких сам Господь позабыл давно.              Дальше в трубке не раздались проверяющие щелчки компьютерной мышки и последовавшее следом:              — Не вижу, — от Тайлера. Короткое, будто бы рубленное — как ампутированная от гангрены конечность.              Кеннеди стиснул посильнее зубы; конечно, блять, не видишь. И не делай только вид, что ты удивлён — когда тебе крайний раз на личный телефон-то звонили, чтоб запросить данные?              — Надо без шума лишнего, — так же кратко Леон отвечал в ответ, проглатывая чужие имена — чтоб Тай раньше времени с крюка не сорвался.              Кеннеди, сколько себя помнил, ни разу не слышал, чтоб Индиго в таких мелочах, как наводка справок, отказывал, но Кондор-1 вдруг сделался до глупого суеверным, боящимся сглазить раньше времени. На миг даже стало легче на душе от мысли, что никто его в этот миг не видел и не мог пальцем у виска покрутить с немым вопросом: «Ты, что, рехнулся?».              Заместо Индиго на том конце провода ответили шумы компьютерных процессоров, что, наверняка, были мощнее самолётных двигателей. В этом гуле Кеннеди услышал тихое «неубедительно», какое Тайлер не произнёс сам.              Будто переживал, что потом запись разговора будет главным обвинением против него в деле о коррупции.              Леон рот открыл, но прежде, чем издал хоть звук, автоматически сглотнул. Сам того не понял за собой и не заметил. Но в горле вдруг оказались пески Намиба.              — Поможешь?              Вряд ли Индиго действительно сильно колебался, — Кеннеди получше многих знал, что в сделке с совестью Тайлер проиграл, когда впервые за «благодарность», не влезшую в конверт, пробил кого-то по номеру медицинской страховки.              Знал — но на всякий случай все равно приготовился сплюнуть трижды. И обязательно, чтоб через левое плечо.              — А, что…              Индиго поинтересовался почти что лениво; под колёсики компьютерного кресла, казалось, попали скопления нервных клеток Кеннеди — иначе боль в поджатой челюсти было попросту не объяснить.              — …Много надо?              Леон ответил молниеносно:              — Всё, что сможешь, — и сразу же понял, что этого бы было мало.              Ему было нужно больше, чем всё.              Адрес. Место работы. Номера документов, страховок, кредиток — да даже чеков, выписанных от имени Диаса. Логин от социальной сети. Пароль от электронной почты. Телефон матери. Досье отца. Доносы о просрочках кредитов. Квитанции о неуплаченных штрафах. Номер газового счётчика. Данные о бывших — девушках, невестах, жёнах. Сведения о взаимоотношениях с руководством на работе. Выписка из медицинской книжки — с особым вниманием к строкам об аллергиях и хронических заболеваниях. Характеристика из старшей школы Диаса. Да даже, блять, кличка пса, почившего в мир иной ещё в те времена, когда Кеннет пешком ходил под стол.              Это всё было обязательно. Просто обязательно.              Индиго вздохнул так, словно рассуждал, где уронить ту роковую запятую между «казнить нельзя помиловать».              Если после первого слова — и Диасу пиздец. После второго — и Кеннеди придётся информацию искать грязно.              Не совсем пиздец, но… слишком затратно по времени, которого у Леона и без того впритык.              — Ну, не знаю…              Леон едва не фыркнул. Тай в трубке ломался, как девственница — и это ни то смешило, ни то бесило. Даже с учётом того, что Кеннеди знал — это всё приличия ради.              — Ты меня знаешь, — перила втиснулись в ладонь сильнее. Леон сам этого даже не заметил. Только представил, как худеет его кошелёк после разговора с Индиго на значительный сантиметр: — Не обижу.              Давай, блять… Кончай уже прикидываться святошей.              Ответом был смешок. Тайлер в услышанном не сомневался — и не зря. Потому что, если не всё, то хотя бы всякая «приватная» информация, скрытая за двоичным кодированием и методом гибридного шифрования, спокойно покупалась и продавалась.              Нужно было только не прогадать с ценой, — а Индиго, если уж быть совсем откровенным, не просто «прейскурант» за подобные услуги знал наизусть. Он его сам создавал.              — Ну, слушай, — Тайлер откашлялся, словно Кеннеди предлагал что-то незаконное, но очень прибыльное. Хотя, почему «словно»?.. — Могу попробовать, конечно… По имени?              В стуке клавиш Леон услышал тот звук, с каким снайперская винтовка наводила прицел. И спина его распрямилась, окаменела — точно на позвоночник прикрепили мишень, в центр которой уже целились все виды огнестрельного.              — Диас Кеннет. Тачку заодно пробей — его или нет?               Тяжелый вздох на том конце — как показатель, с каким пищал банковский терминал в момент оплаты. Но вслух Индиго ничего не сказал; видать, обещанные Кеннеди деньги уже заткнули горло фантомными купюрами:              — Номера запомнил?              Обижаешь.              — NLC4084. Должен быть чёрный седан — по-моему, японец.              Ответом было очередное угуканье, — спокойное, но с толикой рабочего азарта — и последовавшее следом предупреждение:              — Разберёмся. Но чуда не жди.              Леон снова сдержал смешок на грани с фырканьем. Если б в Индиго сомневался, то вряд ли бы ему позвонил. Мыслям озвученным быть было не суждено, и он только тем же угуканьем, точно эхом, в ответ откашлялся.              Но прежде, чем Тай сбросил с однозначным «жди», Кеннеди добавил:              — Надо ещё адрес один найти.              В соседнем доме, в окне четырнадцатого этажа, потух свет. В глазах у Кеннеди тогда совсем стало темно.