Энуэмент

      Леон сделал ставку на казино «Флэш-Рояль».              Не на «Вашингтон казино», не на «Вест Кард», и даже не на безымянную игорную контору, расположившуюся в подполье провонявшего бара. Именно «Флэш-Рояль» — и на это было множество причин: от фешенебельного вида казино до высоких сумм, с каких начинались минимальные ставки.              Но основная причина — в одном из постоянных гостей.              Чёрная Toyota Camry с госномером NLC4084 за последние три с половиной недели на камерах парковки «Флэш-Рояля» засветилась восемь раз. Шесть раз — в выходные дни, дважды — в будни. Потом ранним утром двадцать седьмого сентября, когда в казино остались только нажравшиеся в говнину игроки да крупье, уже не пытающиеся скрыть зевоту, Леон прошёл в охранный блок со конвертом — и со стволом в кобуре, на всякий случай — потребовал записи с камер в зале за все те восемь раз.              Тогда и вскрылось, что в игорном доме Кеннет был даже не восемь раз, а одиннадцать. Оставшиеся три визита он совершил сначала на такси, а потом пешком.              Кеннеди сделал ставку не только на сам «Флэш-Рояль», но и на конкретную дату.       Двадцать девятого сентября, как и в любую среду, в казино на Линкольн-авеню за ставку выше двух тысяч при игре в холдеме выдавали фишки на две тысячи пятьсот долларов.              Ублюдок, за те двадцать дней просравший «Флэш-Роялю» больше семи штук, вряд ли упустил бы возможность отбить их назад.              По крайней мере, — думал Леон, бросая взгляд с циферблата наручных часов на толпу, которая из азартных игр знала только рулетку да блэкджек. — Он должен захотеть их себе вернуть. Уёбок, который разводит девчонок на дерьмо по типу микрозаймов, влезет в любую петлю, если через неё увидит смятый бакс — что уж при таком раскладе говорить про пять сотен.              Он за столиком сидел, кажется, уже минут сорок, если не больше. Лёд в стакане с виски давно растаял, бухло за шестьсот пятьдесят баксов превратив в разбавленное пойло, но Кеннеди к выпивке так и не притронулся. Ему трезвая голова нужна была позарез, но, помимо того, Леон считал «Black Jack» не более, чем переоценённым пойлом, какой пить могли лишь псевдо-интеллигенты.              Таких, к слову, во Флэш-Рояле было немало — пили одно и то же, курили одно и то же, и одевались-то одинаково; у всех женщин, чуть ли не поголовно, каблуки, образующие неестественный подъём стопы, платья с каким-то невъебенным шлейфом, розовое шампанское в бокалах — и чтоб обязательно с кусочком клубники на краю бокала. Мужчины же собой образовывали вторую половину той серой массы, что по казино разрослась заразой с одинаковыми квадратными бокалами под виски, сигарами заместо сигарет и костюмах, какие, вероятно, надевались на абсолютно все мероприятия, от дней рождений до похорон.              Не сказать, что Леон осуждал. Сам со стороны был типичным представителем «того самого» посетителя казино, который видом своим силился пустить пыль и без жалости расстаться с парой-тройкой тысяч долларов, только б перед окружающими не ударить в грязь лицом.              И сейчас это было очень кстати. Собственная работа не раз доказывала, что умение мимикрировать под толпу составляло чуть ли не половину успеха.              А если учесть, что ничей взгляд за Леона не зацепился с сомнительным прищуром, — бармен не в счёт, ушлый разливайка явно ждал отмашки, чтоб обновить виски — то он с уверенностью мог сказать, что не зря сегодня выглаживал стрелки на сраных брюках.

***

             …Костюм этот Кеннеди крайний раз надевал где-то в мае месяце. Тогда причиной была встреча с высшим руководством, — чиновниками с министерства обороны и наставниками военно-агентурных отрядов Федерального Бюро Расследований — в результате которого Кеннеди одарили орденом. Он не помнил, что<i/> это была за награда, но помнил, <i>за что<i/> на его грудь прикололи медаль.       То была та самая операция под Кейптауном в апреле, с которой он вернулся с сепсисом и шрамом под лопаткой.              Ещё помнил, что не сдавшийся и даром орден по возвращении домой сразу полетел куда-то за стальную стенку сейфа.              И помнил, как Мишель, заставившая Кеннеди заместо парадной формы надеть официальную «тройку», чуть ли не с порога на плечах у него повисла:              — А вот и мой герой дома, — пробормотала тогда, привставая на цыпочки.              Леон не слишком жаловал слащавых сравнений, но Мишель в объятиях тёрлась, совсем как кошка. Всё щекой елозила по ткани тёмно-синей жилетки, чуть кожу себе царапая Медалью Почёта вопреки бормотанию Кеннеди, мол, «брось, нашла героя, тоже мне…».              Жёнушка не сдалась, носом ткнулась в шею Леону, втягивая запах одеколона и слабый аромат дубовых пробок — ибо ни одно собрание высокопоставленных чинов не проходило без открытой бутылки бренди.              — Тогда красавец мой дома, — Мишель одёрнула чуть рукав его рубашки, поправляя швы на плече и прищуриваясь с лаской: — Или с этим тоже спорить собрался?              Наклонившийся к ней с поцелуем Кеннеди не спорил. Просто опустил руки со спины Мишель на бёдра, приподнимая жёнушку от пола, и мысленно себе указал найти повод, чтоб тёмно-серую «тройку» надеть ещё раз, если уж костюм ей так сильно нравился…

***

             …Повод был, и не один, — но Леон их проебал так же смачно, как регулярно эти олухи, снующие по «Флэш-Роялю», проёбывали свои бабки.              Оглянулся в очередной раз по сторонам, наблюдения своего не выдавая движениями головой. Только глазами водил по толпе, что была почти карикатурная в своей типичности; платья с секондхэндов, костюмы с выпускных вечеров или свадеб, омерзительные псевдо-кубинские сигары… Малость от того однообразия у Кеннеди заболела голова.              Леон ремешок часов на запястье поправил. С момента, как он сел подальше от столов с рулеткой, прошло тридцать семь минут.              За это время ублюдка Кеннета он не наблюдал. Телефон тоже молчал — даже с учётом того, что он договорился с охранниками, сидящими в комнате видеонаблюдения, чтобы те предупредили его СМС-кой сразу, как утырок засветится на камерах.              <i>Придёт. Обязан прийти — хотя бы для того, чтоб потешить эго.              Кеннеди тронул телефон, хотя и знал, что то было откровенно лишним; сборище винтиков, аккумулятора и сим-карты лежало экраном вверх со включеным звуком. Иными словами, пропустить СМС-ку было бы нереально.              Леон в этом — что уёбок появится — не сомневался. Единственное, в чём Кеннеди был не уверен, так это в компании Кеннета.              Потому что, если Мишель «повезло» попасть в капкан к альфонсу, то «Флэш-Рояль» для места проведения какой-нибудь хитровыебанной аферы подходил идеально. Ибо он знал жёнушку. Знал, что любит подобное, что Мишель поведётся за всю эту чепуху с столами из сукна, всплеском игрового азарта и прочей мутотой. Поведётся хотя бы потому, что это красиво.              А жёнушка была той ещё сорокой. Всегда внимание обращала на то, что блестит.              И, блять, это понял, кажется, не только Леон…       

***

             — …Стоп.              После того, как в кармане куртки охранника исчезла скрученная пачка долларов, вряд ли бы он стал Леону отказывать в просьбе остановить запись в перемотке. По первому же указу картинка на экране компьютера, ретранслирующаяся дополнительно на телевизоры, замерла — и Кеннеди взглядом впился в набор пикселей, складывающихся в женскую фигуру, выходящую из машины Диаса.              Качество оставляло желать лучшего, конечно. Только, наверно, потому Леон не торопился срываться с цепи от догадки, что под руку ублюдок из тачки выводил его жену.              Кеннеди мог бы убедить самого себя, что это не Мишель. Что качество плохое; что шла затылком; что, скорее всего, это другая женщина — такая же глупая и готовая влезть во всякую херню, только б от утырка слышать нежности.              Но — сука, куда без этого блядского «но»? — даже едва различимые пиксели, фигуру гостьи превратившие в сборище цифровизированных кубиков, не смогли до неузнаваемости изменить привычку чуть качать бедром при ходьбе на каблуках.              Леон узнал бы эту походку даже в кромешной тьме. Даже если бы ему выжгли глаза раскалённым шомполом.              — Кто с ним?              — Не знаю, — охранник переключать камеры стал прежде, чем Кеннеди дал на то отмашку. Защёлкали на экранах кадры с систем видеонаблюдения, но после выхода с подземной парковки на записи в залах, где толкалось людей побольше, чем в метро в час-пик, Кеннет потерялся. — Дамочка не представлялась.              — Лицо запомнил?              В ответ Леону только плечами пожали с равнодушным:              — Если ещё раз увижу — узнаю. Но так… вроде, ничего примечательного. Волосы тёмные, высокая. На латинку похожа чем-то.              Кеннеди поджал губы. У Мишель со стороны матери были колумбийские корни…       

***

             …Леон не хотел, чтоб это действительно была она, и на то был ряд причин — от надежды до ярости.       И где-то там, в районе золотой середины меж них, была мысль, что, может, если на тех камерах с Диасом засветилась не Мишель, а какая-нибудь другая дура, то, значит, у него ещё был шанс.       Хотя бы один грёбанный шанс, чтоб жёнушку, приперев к стенке, наглядно объяснить, что не всё то золото, что блестит.              Конкретных слов, какими бы мог благоверную огорошить, с небес сразу спуская на землю, у него не было. Единственное, что Леон знал так же хорошо, как знал схему разбора своего «Глока» — так это то, что Мишель ни в жизни б ему так просто не поверила.       Она бы противилась. Брыкалась, отпиралась. В ответ на слова Леона, что обрывками крутились где-то на периферии мозга, но никак не собирались в целые мысли, отвечала бы визгами — мол: «от кого я это слышу? Имей силы уйти достойно!..» и прочая херня, что для Кеннеди была всё такой же заевшей пластинкой.              Если б то и произошло, то с огромной вероятностью, Мишель бы свалила, его не дослушав.              Но там же, где слова отказывались собираться в толковые обвинительные тезисы в адрес ублюдка, где-то в мозжечке застряла картина, достойная отдельного зала в Лувре.       Рот Мишель, дрогнувший, но не произнесший ни звука; глаза с ресницами-иглами, колющими в первую очередь, её склеры, затуманенные розовыми очками, и смягчившиеся запястья в руках Кеннеди.       Его бы спросили — и картина бы получила название а-ля «Прозрение».              Леон затянулся, — не тем подобием кубинских сигар, предложенных барменом за какую-то ебанутую цену, а своими сигаретами — словно от глубины его вдоха зависело, насколько реальной станет возможность увидеть это. Своими глазами стать свидетелем тому, как Мишель избавляется от руки Диаса и идёт… если не к Кеннеди, то хотя бы просто прочь из этого сраного казино.              Он не хотел соглашаться на то, что не устроило, но учётом всего, что сейчас между ним и Мишель происходило, Кеннеди был не в том положении, чтоб сейчас крутить недовольно ебалом.       На том и было подытожено: в первую очередь — Мишель. Потом… потом разберёмся.              Сигарета была недокурена, но Леон ткнул в пепельницу так, что та чудом не пошла сколом.       Глупо.       Пиздец как глупо.       Прям… до тошноты, сука, тупо.              Потому что… блять, он готов был простить Мишель этого мудака, провонявшего дешевой шоколадкой. Закрыть глаза на увлечение, мимолётную слабость в лице Диаса… Ведь оба устали: он — от скандалов на ровном месте, она — от командировок, откуда возвращался, будто через мясорубку пропущенный.       Ещё и сука в красном добавила во всё это марево нехилого такого пиздеца.              В общем… что-то у них наебнулось конкретно. Это… бывает — и с этим можно было работать, если оба этого хотели.              Леону далеко за примером даже ходить было не надо. Примером потому что была каждая их склока, что по итогу кончалась или сексом на кухонном столе, или поцелуем в висок. Значит… не все ещё было потеряно у них тогда — и не будет потеряно и сейчас, если с жёнушкой поступят, как взрослые люди.              Ответа на вопрос «как это — как взрослые люди?» у Леона не было. Точнее, было то, что отвечало на вопрос, что значит не по-взрослому.              Не по-взрослому было отдать жёнушку на растерзание альфонсу, который в его Мишель не видел нихрена, кроме кредитной карты; или позволить щёголю втоптать её в грязь, выжать по капле всё, из чего Мишель в принципе состояла, а потом выбросить использованным расходником — как это было с Флетчер.              Леона снова передёрнуло, — так содрогались люди, уверенные, что плохие мысли были материальны — и снова закурил.              Нет. Этого пиздеца Кеннеди допустить не мог.              Глубоко затянулся. Дым, горький и горячий, жёг лёгкие изнутри вплоть до покалывания под рёбрами.              Господь к нему был глух, но Кеннеди, закрывая глаза, Богу шептал о том, как сильно это место ненавидел.              Ненавидел залы, где тесно было от игровых автоматов, запрограммированных никогда не выкидывать три «лимона» в ряд, и столов из зелёного сукна. Ненавидел запах, родившийся от перемешанных ароматов десятков духов и одеколонов и дерьмовых сигар.              Но больше всего? Леон ненавидел это место за то, что оно ему с нихуя подарило беспричинную надежду.              Где-то возле игровых автоматов вдруг ни то ахнули, ни то взвигнули фальцетом:              — Джекпот! Джекпот!.. — и захлопали ровно в такт весёлой мелодии лохотрона, разразившегося победными фанфарами.              Кеннеди табаком выдохнул. Радоваться за дуру в арендованном платье не получалось. Ей выходило лишь завидовать в желании так же спустя некоторое время завопить радостное «джекпот!».       Судя по тому, как с плохо скрываемым раздражением на рыжую оглянулись игроки за соседними автоматами, Леон не один такой циник и эгоист тут был — ведь, если теории вероятности верить, возможность остальным сорвать тот же самый джекпот прямо на глазах растаяла.              А джекпот был нужен всем тем, кто в очереди выстроился у банкоматов.              Леон был менее циничен. Единственный нужный ему джекпот — это Мишель с выражением лица, в котором будет хотя бы толика сомнения по отношению ко всему происходящему.       Это было не так много — в сравнении с теми фишками, что разменивались на настоящие купюры. Но с тем вместе настолько дохуя в сравнении с тем, что Кеннеди вообще мог просить.              Вот тебе и парадокс, сука, весь — ни много, ни мало. Но получается, что чуть ли не вся жизнь, чтоб её…       

***

      — …Чёрт!              Мысли оказались быстрее взгляда, как всегда скорость света была больше скорости звука. Уже поднимая глаза на шум, разорвавший гул чужих голосов и звук джаза, льющихся откуда-то с потолка, Кеннеди знал, кого увидит.              Сердце, уподобляясь Хардинг, в груди выписало кульбит.              Мишель выделялась из толпы, и это было не субъективным мнением Леона, сколько фактом. Сколько он сидел, сканируя посетителей, и не увидел ни одного белого платья; гостьи «Флэш-Рояля» ходили в чёрных, винных платьях, иногда в вырвиглазно-розовым, — но белых платьев, уместных только в часовнях при церквях, не видел.              Музыка так и играла, а в стихших беседах до уха Леона сквозь шум собственной крови всё-таки долетело раздраженное шипение:              — Девушка, вы куда смотрите?!.. — и тогда Кеннеди, силой отрывая глаза от ступни Мишель, огибающей взявшуюся из ниоткуда лужу на ковролине, перевёл глаза на уёбка Диаса.              В белой рубашке и чёрных брюках он напоминал офисного клерка, существующего только для выполнения элементарных махинаций из разряда «принеси-подай-свали». Единственным, что в Диасе не вызвало отвращения, были часы на запястье — естественно, хорошие, вряд ли б нарцисс купил себе что-то не от «Swatch» или «Tissot».       Остальное… блять, такая же серость и клишированная пошлость, как и у всех. Особенно — поведение. Он стоял посреди зала, руки вскинув и взглядом с полом сравнивая официантку, которая с подноса опрокинула стакан из-под виски:              — Поаккуратней как-то можно?              Та пробормотала что-то извинительное, не способная уёбка нахуй послать хотя бы в силу служебного положения, но и того, кажется, Диасу было мало. Прицыкнув языком, он официантку передразнил:              — «Извините»… — а потом указал: — Салфетку дайте!..              Короче говоря, пришёл Кеннет в уверенности, что его тут будут охаживать с самого порога только потому, что из всех казино выбрал именно «Флэш-Рояль».              К превеликому сожалению, так и вышло. Девчонка с подносом, едва подобрав опрокинутый стакан, принялась салфетку доставать из нагрудного кармана жилета.       К ещё большей горести Кеннеди, но официантку опередила Мишель. Из клатча выудив платок, — белый, как платье — жёнушка тот протянула ублюдку.              Диас поленился, чтоб челюсти расцепить в одном-единственном «спасибо». Только с ебалом таким, что Леону захотелось заместо салфетки пули в ротовую полость Кеннету напихать, принялся яростно оттирать что-то с рубашки своей.              Сколько б Леон за действом этим не наблюдал, не мог разглядеть пятна на рукавах.              Волосы жёнушка откинула за спину, когда отошла на шаг, чтоб оценить формат «катастрофы». По движению шеи Кеннеди понял — что-то говорила. Может, спрашивала. Того Леону узнать было уже не суждено, — как, вероятно, не выйдет узнать и добрую половину их разговоров потом.              Выровнявшийся тон разговоров, наполняющих главный зал «Флэш-Рояля», скрыл не только слова жёнушки, но и ответ Диаса. Платком Кеннет тёр так, что чудом не прожёг дыры на рубашке. Потом всё-таки вскинул голову, затолкал платок Мишель в карман брюк и… улыбнулся.              Сука, он улыбнулся. Ей улыбнулся.              Леону послышался треск. Словно ледяная глыба, начиная траверс, расколом пошла с самого низа — на поверхности ещё не трескаясь, а на деле уже запустив необратимый процесс.              Но самое херовое? Самое интересное?              Кеннеди знал, что это было лишь началом.              

***

              Сорок две минуты — это был максимум, на который хватило Леона, чтоб скрыть дёргающуюся коленку под столом. В момент, когда Диас вернулся с обмененными деньгами — видать, чтоб лишнего не просрать, это имиджа альфонсу не сделает — и пресс банкнот протянул Мишель, Кеннеди бокал с виски сжал слишком уж крепко.              Слова, какие Диас припас для жёнушки, слышать остальным, видимо, было запрещено — иначе бы ублюдок к уху её не наклонился, лишая других игроков возможности подслушать. Мишель же, напротив, рассмеялась, другим давая послушать, как смеётся, когда в глазах — вся эта пыль, а на языке — привкус розе́, какой Кеннет неустанно обновлял.              Желваки выступили, кожу едва не обугливая — потому что Мишель предпочитала не только цветы белые, но и вино.              Красное не пила, потому что оно казалось кислым. Розовое вино попросту ненавидела. Диас не удосужился даже того спросить, прежде чем заказать.              А Леон до сих пор какого-то хера это помнил.              Почему-то о своей ненависти к приторной забродившей газировке жёнушка забыла тоже. Она смеялась — так же, как смеялась с Леоном, когда он забыл убрать шампанское в холодильник и полкухни залил «Mumm Napa». Отпила из бокала так мало, что даже уровень в нём не изменился. Так, губы просто намочила.              Потом клатч взяла и, говоря с ублюдком о чём-то настолько отвлечённо, что рот толком не шевелился даже, деньги убрала внутрь.              Стакан в его руке давно согрелся и, мало того, должен был уже в кулаке Кеннеди взорваться. Убрала деньги. Зачем? Обманный ход Диаса? Чтоб она подумала, будто контролирует всё?              Или чтоб деньги эти восприняла как подкуп — «мол, мой выигрыш уже лежит в твоей сумочке. Значит, он уже наш«?              Щека дрогнула, дёргаясь; неплохо, сука. И очень херово — если догадка Леона хоть на долю совпала с реальностью.       Стоило, возможно, отвернуться, чтоб собственные расшатанные нервы лишний раз не дёргать. Но какой в том был толк? Проще было бы встать и уйти, если собственная психика стала вдруг важней, но утырок волосы Мишель с плеча отбросил.              Он в плечо благоверную поцеловал — и это было новой проверкой Леона на стрессоустойчивость.       Проверку эту Кеннеди провалил с таким грохотом, словно рухнул всей тушей на прохудившиеся от гнили доски.              Стакан, к какому не притрагивался за эти полтора часа, резко опустел…              

***

             …Леон вспомнил, как целовал будущую жёнушку впервые.              Отношения между ними развивались со скоростью сверхскоростного болида, и потому уже на первом свидании, каким была прогулка по парку, украшенному ко дню всех Святых, Мишель прекратила играть в недотрогу. У общаги её, до которого Кеннеди, естественно, Лафар проводил, она остановилась и притворилась, что что-то с щеки его стирала большим пальцем.              Он намёка не понять не мог — в конце концов, не настолько уж тупой — и подался вперёд прежде, чем Мишель пальцем прикоснулась к его полыхающей щеке.              Чудом только в вечерней тишине не раздался стук зубов друг об друга, когда Леон за талию будущую супругу перехватил так сильно, что едва рёбра не сломал. Мысль о том, что поторопился, успела зародиться, но не проросла раньше, чем Мишель в рот ему рассмеялась.       Кеннеди тогда, языком по нижней губе размахнувшись, будущую жёнушку парой шагов припёр к стенке. Ладонь успел под затылок подложить, чтоб головой не стукнулась.              А потом были другие поцелуи. Те, что оставлял на шее тогда-ещё-Лафар ранним утром, пока Мишель спала, а он уже просыпался и прикасался так аккуратно, как только мог — только б не проснулась. Были и те, после которых у Леона, не страдающего проблемами с вестибулярным аппаратом, кружилась голова и дыхание сбоило; когда уже-Кеннеди без повода мужа отвлекала от дел, будь то чистка оружия или бездумный просмотр теленовостей, и не целовала, нет, кусаться начинала так, что потом отекали губы.              Леон ей в том ни разу не отказывал позволял по одной простой причине: его Мишель любила оставлять следы — а он любил, когда она их оставляла.              Ещё были поцелуи, после которых на языке чувствовался привкус крови.              Когда семейное гнёздышко от воплей жёнушки содрогалось, а Кеннеди молчал до тех пор, пока не приходило понимание, что, «всё, больше не могу». То не поцелуй даже был, а спецоперация, отточенная пошагово: пальцы хватались за её подбородок, расстояние между телами взрывалось с тихим хлопком ладони Мишель, стукающей по его груди в знаке протеста. Леон на мелкие провокации не вёлся.              Она сопротивлялась. Конечно, сопротивлялась; когда вообще эта безумная ему легче делала? Царапалась, кусала и в рот ему пыталась чуть ли не орать, — но ноги у жёнушки подгибались прежде, чем Мишель начинала отвечать.              После такого обычно молчали. В тишине было слышно пульс Мишель; в промежутках между её ударами стучало уже его сердце.              Так и бились они — одновременно, без перерыва. Вечное «тук-тук, тук-тук».              Но больше всего запоминались те моменты, когда целовал её просто так.              Без причины и повода. Когда просто прошёл за её спиной в ванной; когда просто передал Мишель соль за ужином; когда просто выходил на почту за посылкой. То были короткие, лёгкие прикосновения, после которых Мишель улыбалась, даже не вздрагивая.              Жёнушка подтрунивала всякий раз, когда поцелуй был чересчур неожиданным:              — Соскучился, что ли?              Леон притворялся, что её бормотаний себе под нос слышал, и просто прижимался лбом к виску родной, его Мишель.              Медленно. Чтобы запомнить — будто того могло бы никогда не повториться.              Но судьба была не иронично ироничной сукой. Она, судьба эта, каждый из поцелуев, что у Леона на подкорке мозга записали через шрамирование, делала последним.              Просто тогда ещё Кеннеди о том не знал…              

***

             …Пусть у Диаса это тоже будет в последний раз.              Мысль в голове Леона пронеслась со свистом метеора, за собой всё выпалив в пепелище. Кеннеди не почувствовал ничего — как при шоке, блокирующим нервные окончания, чтоб от боли не охуеть.              Пусть не узнает, что у Мишель автоматически сжимается, если поцеловать её слишком внезапно, но она расслабится, когда проводишь пальцем под подбородком. Он же не знает этого… так и пусть не узнает вообще. Меньше знаешь — крепче спишь, как говорится.              Сука, пожалуйста.              Но Диас трогал. На глазах у всех, словно его фамилия, все ещё стоящая возле её имени, была пустым звуком. Подбородком уткнувшись в оцелованное плечо, он Мишель держал за талию; рука, та, что другим игрокам за столом не видна, улеглась на поясницу благоверной, как на нагретое солнцем место.               Кеннеди, какой по родным пятнышкам Мишель по памяти мог составить топографический атлас, помнил — у неё там родинка. Чуть вытянутая, бледноватая в сравнении с кожей медовой.              Его любимая родинка. Потому что только он её видел. Только ему она показывалась.              А Диас сейчас был тем самым уёбком, который решил прикоснуться к музейному экспонату шутки ради. Одним словом, Кеннет её сейчас порочил.              И самое херовое? Мишель это позволяла, прикосновения поощряя отсутствием реакции из разряда «расцарапать рожу», «влепить по морде» и прочее.              Она вела себя… спокойно. Ровно так же, как в день, когда Кеннеди пришёл на день рождения к другу — ну, как сказать, «другу», скорее сослуживцу, с которым довольно часто его направляли на миссии, где не было выбора, кроме как спины друг другу прикрывать — вместе с Лафар и руку перекинул руку через спинку её стула, этим отвечая на все заданные вслух и неозвученные вопросы.              Неужели уже успела к чужой руке привыкнуть?              Как-то раз во время операции в Малой Азии Леон в узком проходе, зажатый тройкой инфицированных мразей, в толпу «выронил» ручную гранату из набедренной сумки. Ощущение, как чужие внутренности окропили спину, не поблёкло спустя время. Казалось, от липкой, тёплой каши мертвецких мозгов Леону уже не отмыться.              Даже тогда он не чувствовал себя таким грязным, как сейчас.       Откровенно херовое виски он выпил за три глотка, ни сразу даже не поморщившись.              Диас, не отпуская от себя Мишель даже на соседний стул, в руки взял карты, её поставив между собой и игорным столом. Для Кеннеди это было чем-то, что говорило что-то из разряда: «если моя рука проиграет, и я влечу на бабки — то первым делом с девчонки спрашивайте, всё у неё, вы сами видели, я пустой».              Глаза прикрылись. Чернота под веками превратилась в красноту, словно кто-то в ебальник светил хирургической лампой. И в этих красных силуэтах, конвульсивно дергающихся под веками, Леон узнал себя, с места встающего, подходящего к игорному столу Диаса и из-под задницы его вырывая стул.              В следующую секунду от стула остался бы лишь подлокотник, а от тошнотворной ухмылки Кеннета — чёрная полость беззубых дёсен.              Кеннеди себя словил на мысли, что хера с два после бы первого удара остановился. С огромной вероятностью, продолжал бы ублюдка перемалывать в кровавое месиво вплоть до открытых переломов каждой из конечности Диаса.              Интересно, если я утырка этого убью, — по-настоящему, прямо тут вот — она… вообще отреагирует? Хоть как-нибудь. Заплачет? Или глаза закатит с предъявой, типа, «Кеннеди, ты опять всё похерил»?              Интерес был… чисто научный, теоретический. Но чем бессовестней Диас жался к Мишель со спины, тем сильнее кобура под рубашкой натирала на позвонки поясничного отдела. Будто напоминала, что в любой момент он мог это узнать.              Кеннеди сдерживался. Из последних сил сдерживался.              — Сэр.              Официант был чёртом, выскочившим из табакерки, и указал глазами на стакан из-под виски, где кубики льда превратились в маленькие круглые гранулы.              — Вам обновить?              Леон кивнул. Он сосредоточен был слишком на другом, чтоб искренне задумываться, так ли нужен ему был второй бокал посредственного пойла.              Официант, как тихо появился, так же тихо и ушёл, пообещав вернуться через минуту-другую. Кеннеди даже взгляда не отводил, но за ту секунду, что холёный мудак с подносом отвлёк Леона, что-то поменялось — хотя на вид и осталось прежним.              Мишель стояла со скрещенными руками. То считалось позой неудачников, но жёнушка выглядела так, словно была олицетворением слова «эго» — даже в платье, какое не выглядело уж слишком дорогим в сравнении со шмотками других стерв, слоняющихся от покерных столов к столам с рулёткой, и в туфлях, которые Кеннеди помнил, сам их благоверной своей покупал около года назад.       Бумажник в кармане брюк вдруг начал жечь бедро, будто деньги просились на зелёное сукно игрового стола.              Любая ставка — от заржавевшего цента до пресса стодолларовых купюр. Только б Мишель посмотрела на него сейчас.              Вероятно, жёнушка бы напугалась первым делом. Не только потому, что вряд ли думала тут увидеть, сколько потому, как Кеннеди, вероятно, выглядел со стороны: не дышащий, не двигающийся, не моргающий будущий-бывший муж, каждое её действие записывающий на подкорке чуть ли не под диктовку.              Сложно тут не испугаться. Но, честно? Это было бы не самое худшее.              Испуг — хоть что-то. Не сраный взгляд в сторону и не указ подписать бракоразводные документы. Это показатель, что не всё ещё потеряно.              Я хочу, чтобы ты на меня посмотрела, Мишель.              Мысль была быстрой и короткой, как свист пули где-то в миллиметрах от виска. Леон мог отмахнуться, как за последние два месяца по привычке отмахивался от любой мысли, хоть криво-косо, но связанной с его Мишель.              Но сейчас отмахнуться не смог от дурацкого предчувствия, что ледяным по́том окропило спину — мол, «если не сейчас, то потом… Потом это, может, уже никому и нахер не будет нужно».              А ему было нужно. Чтоб Мишель посмотрела — и Леон признавал это сейчас, челюсти поджимая, чтоб того случайно не сказать вслух.              С испугом, ненавистью, отвращением?       Мне вообще насрать.       Просто посмотри на меня, Мишель, родная.       Посмотри, чёрт возьми.       Посмотри.              Мишель не смотрела. Может, потому, что мысли его читать не умела, и нужно было действительно вслух жёнушку окликать — будто «про себя» это была не такая откровенность, которую с собой уносят в могилу. Хер её пойми. Но Мишель стояла так же возле стола, за которым курились дерьмовые сигары, а ублюдок всё так же прижимался вплотную к её позвоночнику.              Трогает.       Там же, где были мои руки.       Сука.              Кеннеди на вздохе принялся искать стакан. Не потому, что захотел вдруг выпить; ему нужно было что-то под пальцами, чтоб желание придушить Диаса не переросло в потребность и уголовную ответственность.              В ладони жёнушки легла вдруг карманная рука, какую до того держал Диас. Лёгким кивком на зелёное сукно он подбодрил вскрыться и руки на талии острой сцепил клешнями ещё до того, как Мишель выложила карты на стол.              Хронология была нарушена. Новым поцелуем в голое её плечо утырок отпраздновал срыв банка прежде, чем один из игроков за столом в сердцах ругнулся, а крупье обезличенным жестом указал в сторону рассмеявшейся Мишель:              — Стрит до десяти у дамы.              Леону не нужно было даже прислушиваться, чтоб услышать, как она залепетала, наблюдая за стопками фишек. По любому уточняла, точно ли выиграли — хотя Диас уже одной рукой загребал башенки к себе.              Кеннеди вытер лицо ладонью; блять, этот мудак на неё не оглянулся даже, когда им озвучили выигрыш.       Леона чудом не накрыло с головой. Вот она, Мишель, его Мишель, стояла подле другого мудака в платье, которое Леон помнил сорванным на полу их спальни, и даже не смотрела в сторону Кеннеди. Осознание этого факта напоминало что-то гнилое, спёртое — как воздух в склепе с открытым гробом.              Если она сегодня уйдёт с ним — я, наверно, просто сожгу это казино ко всем хуям.              — Сэр.              Официант второй раз объявился в момент, когда рядом с Леоном вообще никого не должно было быть в радиусе пяти миль. На этот раз задержался на подольше. Ему сраный этикет мешал оставить стакан с виски и съебаться поскорей — парниша в сюртуке, в каком вряд ли едва получилось бы не задохнуться, столик сервировал, как на банкет, раскладывая тканевую салфетку, бумажные одноразовые полотенца, само бухло…              — Ваш виски. Выдержан в дубовой бочке с тысяча девятьсот девяносто второго года. Шотландия.              Кеннеди, откровенно говоря, насрать было, что окажется на рубашке заискивающего пидора, если он не заткнулся б в ближайшую секунду. И то, кажется, на его лице было написано на всех языках мира, но официант рассказ о Пертшире оборвал на полуслове.              — Сэр. Прошу прощения. Но… — он оглянулся, а потом наклонился под предлогом замены пепельницы, забитой окурками: — Какие-то проблемы?              — Не у меня.              Этого было достаточно. Официант, ограничившись кивком и глухим звуком проглоченной слюны, испарился, словно его и не было тут никогда. Себя выдал тем, что пока шёл до двери с табличкой «только для персонала», в сторону Леона оглянулся раза три.              Его Мишель таких глупых ошибок не совершала.              Кеннеди не сразу даже понял, что она действительно смотрела на него. Более вероятной казалась мысль, что жёнушка, за чёрно-красными картинками на сукне устав наблюдать, осмотрела зал, чтоб попросту не заскучать, а взгляд на Кеннеди задержала, только чтоб удостовериться, что ей показалось.              Но судьба жестокой, видать, бывала не только с Леоном — и по лицу Мишель мелькнула тень узнавания.              Время треснуло по шву.              Мишель не дрогнула. Она даже не выглядела удивлённой, к его собственному удивлению. По крайней мере, не в тот миг, когда Леон взгляд карих глаз поймал. Может, в момент, когда он, официантом отвлечённый, дёрнул щекой, Мишель скривилась в попытке понять, не поехала ли у неё крыша, отчего чужие лица слишком делались похожими на физиономию Леона.              Кеннеди того не знал. И, откровенно если уж говорить, ему то было слабо интересно — потому что Мишель на него смотрела. Как он и просил.              Видать, хоть одна истина в Библии всё-таки была; то пресловутое «просите — и дано Вам будет» работало. Пусть и редко.              Улыбка Мишель не исчезла. Для остальных, кто на неё взглянуть мог таким же мимолётом, она внешне и не поменялась будто. Зато Леон видел, как натянулись уголки губ, тени на лице сделав глубже. И глаза прищурились, точно стремились уравновесить показную сдержанность и привычную темпераментность.              Жёнушка так смотрела, когда знала, что делала, и делала, что хотела. В чертогах её разума черти ломали ноги, и Кеннеди едва ли рисковал угадывать, какую цель тогда Мишель преследовала. Но что она точно не хотела делать, так это Диаса дёргать за рукав, пальцем в столик Леона тыкать и шептать визгом, мол, «за нами смотрят!..».              Нет, она не отвлекала своего уёбищного компаньона от партии.       Для Леона это было одинаково хорошо и плохо.              Хорошо — потому что жёнушке ума хватило не отметать возможность их разговора. По крайней мере, не с первой секунды, как узнала, что была тут не одна — и речь шла даже не про компанию в лице Диаса.              Плохо — потому что, как у сопливого подростка, вдруг высохло во рту, и эти его мысли о разговоре, какой мог и не состояться, стали явью буквально… сейчас.              — Ты тут, — Мишель беззвучно голову наклонила, движением этим заменяя слова, что сейчас были не вопросом и даже не обвинением, а простой данностью. Палец Кеннеди стукнул в отрешении по краю бокала, бровь двинулась в таком же немом ответе:              — Удивлена?              — Не слишком, — контратакой ему был прищуром глаз, скрещенных в немом диалоге, больше напоминавшем Леону фехтование.              И вряд ли у «Флэш-Рояля» были проблемы с проводкой, но Кеннеди казалось, что воздух между ними заискрился. Иной причины, по которой у него центрально-нервная система пришла в боевую готовность в каждой мышце, кости и в каждом синапсе, просто не было.              С новым электрическим потрескиванием, от которого на висках выступила мелкая испарина, Леон чуть дёрнул подбородком:              — Поговорим?              Ответом ему был прищур.              То надо было принять за «нет», — или, с учётом обстоятельств, за куда более хлёсткое «пошёл-ка ты нахуй со своими разговорами, Кеннеди». Мишель не дёрнулась, чтоб тем привлечь чужие взгляды, но посмотрела на игорный стол с резкостью такой, словно думала, что, если отвернётся достаточно быстро, то Леон пропадёт.              Леон не пропал. Теперь же, когда у Мишель руки, скрещённые на груди, ещё и в кулаки сжались, Кеннеди понял — уйдёт отсюда только с ней вместе.              — Ну, солнце, посмотри сюда. Я тут.       Взгляд Кеннеди так и пилил с той же настойчивостью, с какой сама жёнушка ему затылок прожигала глазами всякий раз.              — Пойдём. Просто поговорим. И всё.              Она, видимо, не просто услышала — она послушала. Плечи, не дрогнувшие ни разу в этом немом диалоге, плавно перекатились, будто на них, как на качелях, ангел и бес всё силились переубедить Мишель в этом выборе между «идти-не идти».              А потом его благоверная эмоции выдала. Нет, не так даже. Эмоции сами прорвались, как росток через асфальт.              Мишель, прядь заведя за ухо, чуть развернулась к Диасу, в чьих объятиях-кандалах стояла.              Её плечо, какое утырок чуть ли не на виду у всех облизывал чванливыми поцелуями, ткнулось в грудь Кеннету, когда Мишель заговорила о чём-то, едва шевеля губами. Леон по губам читать не умел, но не был настолько туп, чтоб не понять, какой отмазкой воспользовалась жёнушка; по любому, это было что-то про припудренный носик или дамскую комнату.              Точной формулировки Кеннеди не услышал, но то роли особой не сыграло ни для него, ни для Кеннета.       Урод кивнул прежде, чем Мишель договорила, на флопе повышая ставку на три зелёные фишки.              Кеннеди едва удержался, чтоб не фыркнуть; он даже, блять, не заметил. Ни разу на Мишель не посмотрел за всё это время.              Осознание, что за отсутствие лишних палок, воткнутых в колёсах, Кеннета надо было только поблагодарить, пришло, когда ублюдок разжал ладонь на талии Мишель, и та, не задерживаясь, но и не торопясь, от стола отступила.       Бордовый ковролин поглотил звуки её шагов, но для Леона стук каблуков набатом отразился в грудь.              Держа её взглядом, точно прицелом, Кеннеди следил за траекторией. В потоке людей, что бездумно сновали туда-сюда, жёнушку можно было потерять, но белое платье выступило ориентиром.       Леон, засовывая пальцы в карман и наощупь ища купюру за дерьмовый виски, его, платье это, не выпускал из виду.              Мишель неспешно отодвинула портьеру, что заместо двери болталась в дверном проёме коридора. На секунду придержала, но не оглянулась — и тогда окончательно скрылась.              В голове пошёл отсчёт.              На «раз» Кеннеди оглянулся за стол Диаса; ровным счётом никому до ухода Мишель не было никакого дела, а на Леона, сидящего в «не игровом» конце зала, и вовсе не думали глазеть. На «два» он выкинул на стол пятидесятидолларовую купюру и залпом опрокинул виски.              На «три» Кеннеди с чувством, будто бы безбожно опаздывал, встал изо стола.              Ноги не подвели. Быстро, но не настолько, чтобы то бросилось в глаза, он обошёл столы, за которыми играли в рулетку, и повторил маршрут Мишель. Парфюмом её ведомый, подошёл к портьере почти что вплотную.              Прежде, чем Леон шмыгнул в неизвестность, покалывающую нервные окончания, в затылок, как пулей, отлетело:              — …Ставки, пожалуйста! — от крупье, перед которым собралось псевдо-элитарное стадо.              Кеннеди не оглянулся. Главная его и единственная за сегодня ставка была сделана в момент, когда Мишель переступила порог «Флэш-Рояля».              Он одёрнул портьеру.