Энуэмент

      В глазах потемнело. Первостепенной причиной Леон счёл азарт, отчего химия его крови забурлила, но с наибольшей вероятностью за то стоило благодарить освещение пространства, куда Мишель за собой завела.              Это оказался кафетерий. К удивлению Кеннеди, почти пустой кафетерий. Лишь трое мужчин в чёрно-белых смокингах елозили ножами по тарелкам, разрезая гратен. Остальные столы пустовали, словно зал закрыт был на спецобслуживание.       Внешне обеденная зона от основного не отличалась — всё тот же пол из красного ковролина, что в полумраке казался бордовым; стены с декоративными элементами, украшенные позолотой; и запах пыли, что в казино пахла дорого, а не так, как в брошенных домах, где Кеннеди прослыл куда более частым гостем. Залы были идентичны целиком и полностью, и если б не портьера, то разницу бы было заметить сложно. Заместо люстры, что диодными «свечками» освещала всё пространство в «Флэш-Рояле», под потолком кафетерия не было ничего, даже цокольной лампочки без ободка. Только на стенах, в расстоянии где-то в два метра между каждым, расположились светильники с имитацией под подсвечники. Они едва ли освещали вазы с сухоцветами, стоящие на каждом столике, что уж тогда говорить было про целый зал.              Леону идея в полумраке затеряться понравилась, но идее этой не суждено было долго прожить.              Мишель продолжала вид делать, словно встреча их была случайностью. Не столик дальний заняла, а остановилась у барной стойки, которая была вторым источником света в помещении; та тёплым светом, вписывающимся в общий антураж «Флэш-Рояля», подсвечивала со стороны стеклянных полок бара и фигурку жёнушки обнимала.              Леон ведомый, как на свет в конце туннеля, к супруге ступил.              Высокая, тонкая, почти худощавая. Белое платье по Мишель струилось атласом, делая смуглую от природы кожу контрастной. На ближайшем стуле валялся клатч, который из-за локонов пышных Мишель могла и не увидеть. Не самый предусмотрительный жест с её стороны; мало, что сумку могли дёрнуть, так и со спины бы ещё подкрались, зажимая её между чужим телом и стеклом барной стойки.              Мишель вряд ли того не предугадала. Хотя бы потому, что Кеннеди своего приближения не скрывал. С головой могло выдать одно только дыхание, изменившееся после того, как портьера, от пыли тяжёлая, отрезала шумы игорного зала за спиной.       Словно тут воздух по составу был другой, отравленный — он вдыхал, а того всё было мало; как при сильной жажде не мог напиться, так и сейчас не выходило отдышаться.              Руки капканами щёлкнули по обе стороны от Мишель, к нему показавшейся спиной, и язык о зубы высек искры в приветствии:              — Ну, здравствуй, жёнушка.              Мишель не вздрогнула, не огрызнулась даже на прозвище в привычной своей сучковатой манере, что стремилась от фамилии Кеннеди быстрей отвязаться. Только чуть за плечо посмотрела с чем-то, похожим на лень, и протянула:              — Кого я вижу… — взгляд возвращая к барной стойке. Леон разговор продолжал с её слишком ровной спиной:              — Не делай вид, что удивлена.              Не нужно было смотреть в лицо Мишель, чтоб увидеть, как та губы сложила в трубочку на немом фырканье а-ля «хорошо, не буду». Потом протянула руку к коктейлю, какой перед ней поставил бармен; по лайму на краю бокала Леон узнал «Маргариту».              Парнишка в галстуке, который явно местного разливайку душил, уставшими глазами посмотрел в сторону Кеннеди с немым вопросом. Леон таким же немым указом прекратить уши греть, отданном одними глазами, его отослал куда-то за дверь комнаты для персонала.              Однотипной работой затраханный бармен толком даже не возмущался. Просто взял из-под стойки полупустую корзину с лимонами и её пошёл наполнять на склад.              Мишель хмыкнула. Кеннеди сомневался, что решением поговорить без лишних ушей и глаз он её удивил сильнее, чем смог бы удивить собственным присутствием.              Пальцы сильней чуть сжали стойку.              — Ждала?              — Н-нет, — Мишель и эти слова протянула так, что первая буква ложью завибрировала на губах. Поймать её на вранье было проще простого, но прежде, чем Леон это всё-таки сделал, она сама обман свой заменила полу-правдой: — Так… догадывалась.              Кеннеди тогда будто иголочкой, той самой, которой на Древнем Востоке всё лечили, от заусенцев до перитонита, ткнули под рёбра. Хмыканье само вырвалось из поджатых челюстей:              — Да ну?              — Ага, — в тоне Мишель прорвалась знакомая кислинка, от которой сводило лицевые нервы похлеще, чем от лайма в её коктейле. Не неожиданно, но… спонтанно: — Женская интуиция, знаешь ли, не подводит.              Первой реакцией была вторая к ряду непрошенная усмешка, мол, «да уж, тебя хер поймёшь — что женская логика, что интуиция… Всё одна и та же загадка». Второй реакцией стало уже напряжение, позвоночник превратившее в жестяной столб; «или это ты так на Вонг мне намекаешь?».               Тело в оба раза подвело — и с усмешкой этой, и с внезапной сухостью во рту. Голова чуть потяжелела; нос кончиком коснулся волос Мишель, что тёмным шоколадом струились по спине.              Да, это в твоём стиле. Очень на тебя похоже — с миловидным лицом сладким ядом прыскать.              Почему-то прошила дрожь. Причина нашлась сразу же и крылась в осознании, что Мишель к нему стояла спиной, — значит, доверяла — что вырваться не думала, едва оказалась зажатой, и говорила нормально. Почти нормально — для любого другого человека, а для супруги и вовсе это можно было назвать «сговорчивостью». Словно этот разговор был не больше, чем очередной безобидной склокой на кухне, которой суждено закончиться с первым же поцелуем в переносицу.              И Кеннеди рискнул. Рукой, что не дрожала, но пальцами перестала быть гибкой, он провёл по волосам длинным.       Удача, как говорится, любит смельчаков и им именно разливает по-гусарски шампанское.              Мишель чуть обернулась, напоминая кошку, которая поглаживаний не ждала, но им не противилась. Просто… принимала, не вырываясь.              Это был более, чем хороший знак.              — Зато вот я не думал увидеть тебя тут, — кончик пальца один из локонов поймал и медленно принялся его закручивать в спираль. Тот вокруг фаланги скользил мягко.              Мишель, точнее, спина её, оскалилась хлёстким:              — Врёшь.              Щекой дёрнул; отчасти так и было. Да, Кеннеди врал — и потому тут столько просидел. Не для того, чтоб Диасу кадык почесать дулом пистолета, и уж тем более не для того, чтоб бабло просрать в блэкджеке.              Мишель, как всегда, была и причиной для него, и следствием.       — Так и всё-таки, солнце, — лучшим ответом на сие обвинение Леон счёл контратаку в сопровождении лёгкого наклона головы к уху благоверной. — Ты тут что делаешь?              — Так… — жёнушка от ответа увиливала не только словами, но и движениями своими. Серёжка в её ухе качнулась, едва не попав висюлькой по плечу голому. — Развлекаюсь.              — С ним?              Вопрос прозвучал с интонацией, близкой к обвинительной. Мишель, если того и напугалась, виду не подала.              — С ним, — и под скрип ногтя по стеклянной ножке она снова чуть оглянулась за плечо, из-за волос выглядывая, как из-под балдахина. — Или ты имеешь что-то против?              Леон был против и показал это не раз — взглядами, словами и неконтролируемым языком тела, которое всё поджималось в напряжении, как в подготовке к удару с правой. Какой язык нужно было ещё выучить, чтоб то до жёнушки наконец-то дошло?       Или, может, азбукой Морзе отстучать шифром по её виску точками и тире? Чтоб пульс совпал с жёстким ритмом, отбивающих лаконичное «пошли все нахуй. Моя ты».              — Мишель, — голос хрипотцой присел, но риск сейчас горло слюной смочить и сказанное до конца не довести был слишком высок. Пришлось над ухом её почти хрипеть: — Тебе с этим пидором не по пути.       — Это всё? — Мишель хмыкнула в чём-то, напоминающем напускное разочарование. Словно то, что между ними сейчас искрило, было не голой откровенностью, а не более, чем театральным этюдом для трёх мужиков за дальним столом: — Я думала, ты придумаешь что-то более оригинальное, нежели клише про «он тебе не подходит».              Руки чесались от желания голову эту упрямую перехватить под подбородком, чтоб больше не отворачивалась и хотя б боковым зрением на Кеннеди смотрела — раз уж слова её не впечатляли, то пусть в глаза бы ему посмотрела.       Но заместо остроскулого лица Леону приходилось довольствоваться лишь стеклом барной стойки под пальцами.              — Я серьёзно. Ты знаешь, какой он на самом деле?              — Зато ты, как я понимаю, знаешь, какой он? — Мишель лицом оскалилась, и Кеннеди знал это даже без вещдоков в виде её недовольной гримасы, по голосу одному только было всё ясно. А потом она ещё и головой качнула, с серьёзным запозданием в десяток секунд прядку вырывая из плена пальца Леона.              Он оттого себя вдруг почувствовал псом, у которого отбирали и без того обглоданную кость — и так мало, а тут ещё и этого лишали. Только чудом вышло в ответ не зарычать по-настоящему:              — Уж явно побольше твоего.              — Ну, так просвети!..       Внезапно воскликнула Мишель, на эмоциях кругом развернулась к Кеннеди целиком, позвонки вжимая в барную стойку.       На миг показалось — вот она, наконец-то прорвалась та стерва, что ему жизни не давала со своими выкидонами в виде сцен по поводу и без. Только вот Кеннеди тому и обрадоваться не успел; собственным эхо смутившись, Мишель окаменела и, откашлявшись, вернулась к созерцанию стакана, к оседающей на дно лаймовой мякоти.              Это было не похоже на его жёнушку, что, на крик переходя, фаянсовым грохотом любила заполнять тишину после собственного вопля.              Ублюдок этот постарался? Его рук дело, что такая кроткая вдруг стала?              Мужики с единственного занятого стола лениво оглянулись, но возмущаться не стали. Когда тишина снова наполнилась лишь звуками скрежета ножей по тарелкам и отяжелевшим дыханием Мишель, Леон вызов принял с тихим и едким:              — Как пожелаешь, солнце, — и прежде, чем жёнушка от ласкового прозвища снова зашипела протестом, выдохнул: — Всё, что у него есть — это чужое. Машина оформлена на контору, где он числится, и деньги…              — Не ври, — Кеннеди руку был готов отдать на отсечение, уверенный, что Мишель тогда нахмурила брови на переносице: — Квартира принадлежит Диасу. Была бы это «чужая» квартира, то у него бы юротдел не принял запрос на перепланировку.              Она, что, специально все слова швами наружу выворачивает? Я ей про одно, а она мне про свою контору, блять, лепит.              — По документам, да, там всё чисто, и Диас твой — самый порядочный из всех собственников, — Леона от раздражения, царапающего грудную полость изнутри, самым натуральным образом передёрнуло. — Но ты не подумала, милая, откуда такая квартира у сраного юриста с окладом в тысячу восемьсот?              Как в хорошей партии в холдем, он, руку свою вскрывая, главный козырь — в лице двух бывших миссис Кеннет — держал до талого. Потому обвёл пространство вокруг них ладонью:              — Отсюда вот как раз, — и пусть Мишель и не оглянулась, она поняла, что имел в виду Леон именно казино. На собственный вопрос отвечая, Кеннеди чуть вильнул вбок, намеренно в поле бокового зрения Мишель влезая: — Я тебе не конкретно про «Флэш-Рояль» говорю. В карты резаться он много где может, но тут твоего уёбка все охранники в лицо уже знают. Но не потому, что Кеннет этот — такой пиздатый игрок.              — Я знаю.              Из них двоих именно Леон у жёнушки должен был землю из-под ног выбивать, но с Мишель никогда не получалось следовать плану. Всё вышло с точностью наоборот. Она фыркнула показательно — мол, «тоже мне, открыл Америку» — и дёрнула плечом.              На нём, помимо бретели платья, висела ещё и лямка лифчика — тонкая, но вблизи бросившаяся Кеннеди в глаза рисунком полупрозрачного — белого, естественно — кружева.              — Диас сам мне это рассказал.              Леона огрели бутылкой по голове. Иных причин, по которой он мог объяснить чувство, будто ослышался, найти попросту не получилось. Сердце зажали в капкане, и хер пойми, что было тому ощущению виной — не то возмущение, душащее комом в глотке, не то близость Мишель, которая духами его дурманила, как последнего опиушника.       — Что он тебе рассказал, Мишель?              — Что играет, — она вздохнула так тяжело, словно третий час к ряду объясняла, почему дважды два равнялось четырём, а не пяти. Грудь на вздохе чуть приподнялась. — Он, вообще-то, полу-профессионал.              Хотя то и было не в характере Кеннеди, но он собственные слова забрал назад — вот теперь он ослышался.              — Он не полу-профи, Мишель, — стекло барной стойки должно было пойти сеточкой трещин от давления пальцев, но пока что даже не скрипнуло, в отличии от терпения Кеннеди, что висело на ниточке: — Он — сраный лудоман, и не более.              Куда справедливей, на самом деле, Кеннета было назвать «охуевшей мразотой», как минимум. Леон, сам не понимая, зачем, но сдержался — даже вопреки тому, что жёнушка его нецензурщину не то, что слышала. Сама ей могла пользоваться так, что временами у Кеннеди уши сворачивались в трубочку.              Слова — грубые и не очень — застряли в глотке, когда Мишель отпила «Маргариту», чуть запрокинув голову.              Макушка ткнулась Леону во впадину промеж ключиц.       До того момента расстояние между его грудью и её спиной не казалось таким маленьким.              Наконец лицо жёнушки можно было рассмотреть вблизи.       Ресницы иглами кололи, даже когда она пила коктейль и глаза, что на взгляд такими же острыми были, сильно закатывала, чтоб ответно взглянуть на Кеннеди. На губах, накрашенных так же ровно, как это было всякий раз, едва Мишель переступала порог квартиры — сначала его служебки, потом их квартиры, что по документам проходила как «совместно нажитое», а сейчас и вовсе того клопушника на Холман авеню, — остались следы краста. От соли на ободке бокала жёнушка чуть поморщилась.       Леон не удержался. По впадинке промеж бровей провёл большим пальцем. Неторопливо, так мягко, как только мог, чтоб старым заусенцем не поцарапать.       Зачем снова «Маргариту» берёшь, глупая? Изжога ведь потом мучает.               Она не одёрнулась. Только ответным движением с губы стёрла кристаллы соли и следом чуть облизнулась. Аккуратно — Леон бы так не смог. Он бы языком по рту провёл так, что от помады этой остались бы одни воспоминания и липкие следы на щеках и подбородке обоих Кеннеди.       Чёрт, а… Верёвки ведь вьёт из меня — и не старается даже.       Хотя, я, можно подумать, сопротивляюсь…              Словно перевернули вентиль. Кеннеди, уверовавший в то, что после беседы их взвоют противопожарные датчики, ненадолго прикрыл глаза.       Лоб потянулся к виску жёнушки, как намагниченный.              — Мишель, ну, не глупи ты, родная, — на выдохе сорвалось прежде, чем Леон стиснул зубы, кнут неосознанно сменяя пряником: — Кому ты лучше сделаешь, если с этим уродом свяжешься по-настоящему? Мне? — ответ на собственный риторический вопрос себя ждать не заставил:       — Вряд ли. И себе тоже не услужишь. Останешься ведь ни с чем, кроме разочарования, — и чуть ли не в ухо спросил: — Вот тебе это надо?              Неужто я тебе мало боли причинил, раз ты ещё проблем себе ищешь, а, солнце?..       Она нечленораздельно фыркнула. Пробормотала что-то закрытыми губами, будто буквы, на какие слова распались, во рту перекатывала. Кеннеди же, с ответом её не торопя, носом опустился ниже, к шее жёнушки, что духами пропахла, кажется, насквозь.              Сладкая. Какая же, бля, сладкая… Пахнет точно так же.              Он не знал аромата. Это просто было что-то, что у диабетика бы на нюх один вызвало бы сахарную кому. Производителя тоже не помнил. Но единственное, что точно знал, так это то, что флакон у Мишель был в форме цилиндра и украшался позолоченным бантиком — словно им она отмечала любимчика в нескончаемом парфюмерном полку.              Леон вздохнул поглубже; от духов, как от ванильно-медового наркоза, потяжелела голова. Язык, ударившийся о зубы, тоже стал непослушным.              — Знаешь, что ещё я тебе расскажу, милая?       Подбородок ткнулся в острую ключицу Мишель, коля, как штыком. Леон оттого не дёрнулся; плата за возможность щеку прижать к её плечу была слишком низкой, чтоб Кеннеди того не смог бы вытерпеть.       — Меньше, чем неделю назад, этот фраер просрал почти десять штук в рулетке.              Он округлил, причем неслабо так, почти три косаря докинул. Но… похуй. То было вторично; если б того требовала ситуация, Кеннеди семёрку, проёбанную Диасом, «копейками» сравнял бы до миллиона — и глазом не моргнул.       Жёнушка через нос выдохнула, тем напоминая быка в стойле, который всё ногой топтал землю, готовясь вырваться, не жалея набоек своих каблуков. Но это потом было бы, а пока Мишель стояла, позволяя Кеннеди по шее сладкой елозить носом, как раньше.              Леон возможности ею надышаться, точно хлороформом, не упускал.              — Твой уёбок поставил всё на «зеро», — слова прозвучали с тихой ленью, словно Кеннеди говорил не об уроде, собравшемся вокруг пальца обвести его жену, а о ком-то другом. — Ну, и какой из него профи?..              — Он со всем рассчитался.              Мишель пробубнила то себе под нос. Если б Леон так близко не стоял, то, может, и не услышал бы ответа на стыке объяснений и ответных обвинений.              — Рассчитался, — Кеннеди чуть отодвинулся, но в сравнении с недавней близостью его лица и её шеи казалось, что это было далеко. — Твоими усилиями, я полагаю?              Перегнул. Леон понял это, когда резким движением корпуса вбок Мишель отодвинулась и тем сбросила странный морок, что тёплой тяжестью давил на голосовые связки до хрипотцы и на низ живота до приятно знакомого ощущения, что не спутать.              — Как низко, — жёнушка оскалилась, брови снова хмуря. Теперь за попытку фривольно разгладить морщинку большим пальцем Кеннеди бы наверняка откусили фалангу. — Мы договорились, что не играем не больших ставках. Максимум — пятьсот, — и словами следующими будто шпагу вогнала под рёбра ему: — Диас сам мне так сказал.              Что-то щёлкнуло. Леон осознал: это у него стоп-кран сорвало окончательно. В мясо, в ебеня.              — Сказал он тебе…              Шансов у Мишель сохранить личное пространство неприкосновенным больше не было. Кеннеди одним шагом, прижавшим спину жёнушки вплотную к собственной груди, эти шансы в пыль растоптал.              — Что этот ублюдок ещё тебе сказал, а?              Рука, гладящая до того волосы Мишель, претерпела метаморфозы следом, превратившись в кандалы. Пальцы — под подбородком её; теперь не отвернуться.              — О двух бывших жёнах он не упомянул случайно?              Попал.       Мишель вздрогнула. Причина, может, была в пальцах Леона, что на контрасте с разгорячёнными щеками напоминали сосульки. Кеннеди же куда больше верить хотелось в то, что от услышанного у жёнушки земля из-под пошатнулась, и только его тело, прижимающее Мишель к стойке чуть ли не вплотную, остановило от падения.              Леон знал, что поймает, если ноги действительно подведут. Потому и добивал:              — Он был женат, — каждое слово шепча в ухо, чтоб жёнушка его ни буковки не пропустила мимо. — Дважды. Оба раза — по паре месяцев.              Она стиснула челюсти, готовая выплюнуть в ответ колкость. Кеннеди это почувствовал ладонью, под которой дёрнулись желваки; конечно, жёнушка собой бы не была, если б так просто сдалась.              Признаться честно? Леон бы сильней удивился, если б благоверная от услышанного в миг разрыдалась.              Нет… Мишель несгибаемая же; губу оттопырила, словно саму себя пыталась убедить в отсутствии странной закономерности:              — Бывает, — и в вызове дёрнула бровями, будто говоря: «Это всё? Пф, ничего интересного».              Всё, родная. Допрыгалась.              — Да уж, бывает, — кивнул, вдруг поняв, что лицо на миг растянулось в улыбке. Жёнушка не отшатнулась только потому, что отшатываться было попросту некуда. — Чистой воды совпадение, Мишель. Особенно то, что первая его супруга за те четыре месяца, что в браке была, распродала имущество по дешёвке, а вторая после развода и вовсе побежала оформлять банкротство.              Громкие слова про «имущество, банкротство и развод» били. Мишель били по ушам, — видел, как она жмурилась вся и сжималась под ним, будто тем защититься старалась. Леона изнутри тоже били, стучали по внутренней стороне рёбер, силясь наружу вырваться.              Кеннеди им, словам этим, не препятствовал.              — Потому что твой Кеннет, чтоб его, нахуй…              Губы Мишель дрогнули, раскрывшись, когда он снова притянул её поближе к лицу своему. Что сказать хотела? Чтоб руки убрал? Что Кеннет этот вовсе не её?              Леон не знал. Единственное, в чём Кеннеди тогда был уверен поболее, чем в собственном имени, что сейчас жёнушке было бы лучше помолчать. Чтоб окончательно не сорвало крышу, чтоб не залепил рот благоверной собственным при первой же её попытке высказать возмущение.       — …Он повесил на бывшую микрозаймы, которые от тысячи разрослись до нескольких десятков штук. Но сильно сомневаюсь, что он тебе и это тоже рассказал…              И сжал подбородок чуть сильней, совсем каплю, почувствовав под пальцами протестное шевеление; нет, милая, погоди, не дослушала.              — …Вряд ли это ладится с легендой ебаного альфонса, м?              Мишель, им зажатая в угол не только словами, но и телом, взглянула на Кеннеди тогда. Глаза — глаза эти, сука, ночами снятся, а я потом просыпаться не хочу — не поменялись ничуть; искры в них, как огонёк по фитилю, бегали-бегали и всё приближали момент, когда ёбнет окончательно.              Леон этого момента в обычные их ссоры терпеть не мог. Теперь ждал, думая, когда же маска спокойствия, что на лице знакомом держалась на удивление крепко, наконец-то разлетится куском дешевой фанеры.              Кеннеди всё делал, чтоб тот миг приблизить максимально:              — Поэтому сейчас, родная, — большим пальцем захотелось по нижней губе её провести, но помада даже в полумраке блестела предупреждающим «смажешь — убью». Пришлось довольствоваться тем, как подушечка проскользнула с лёгким нажимом по подбородку Мишель: — Ты вот что сделаешь… Глаза красивые наконец протрёшь, взглянешь на этого своего «клиента» и поймёшь, что он — не принц никакой, а просто сраный нищеёб. Потом посмотришь на меня, и поймёшь различия между тем, кому нужны твои деньги, и тем, кому нужна ты. Даже со всей твоей оравой тараканов в голове.              Требование, которое ни одним юридическим языком не оформить нормально, громыхнуло; если б у Кеннеди руки не были заняты, то первым бы делом подумал на собственные кулаки, что, со стуком по барной стойке поставили точку.       Мишель не вздрагивала больше, только молчала — и оттого Леону тоже стало тихо. Пропали десятки голосов за тяжёлой портьерой, немые чопорные мужики в сюртуках за столом тоже прекратили елозить ножами по фаянсу.       Пространство сменилось вакуумом, где ни звуков, ни воздуха. Сплошной коматоз.              Кеннеди бы остался в этом состоянии, если б жёнушка, сглотнув, не бросила почти шёпотом:              — Твоими стараниями, Кеннеди… я же теперь тоже чья-то бывшая жена.       Так просто, словно вопрос их развода был уже решён, а сама Мишель на его же собственных глазах кольцо обручальное вышвыривала куда-то в дремучие ебеня.              Кровь похолодела. Вены и аорты превратились в ледяные от собственной бесполезности трубки.              — Блять, Мишель… — даже разгорячённые щёки жёнушки в его руках ему пальцы не согрели. — Не говори ты так.       Ты не чья-то. Моя ты. Была и будешь.              Леону не хотелось верить, что будто бы жёнушка о том забыла по-настоящему. По фырканью Мишель и лицу её, что в руке у него напрягалось скулами, только тот вывод и напрашивался. Это пугало. Но страх порождал из себя злость, — что вызов ему бросала, свадебные клятвы ставя под сомнение, — а та перетекала уже в изуродованную радость — что Мишель не сдавалась. Брыкалась, продолжая у Кеннеди откуда-то из грудной полости клешнями вытаскивать чувства и слова, какие Кеннеди по военной привычке годами заливал бетоном.              А потом жёнушка развернулась лицом окончательно.              Леон взглянул на неё, как впервые — хотя, то и было впервые. Впервые за семьдесят восемь дней Мишель, наконец-то, в глаза смотрела, одновременно с тем своей грудью прижимаясь к груди Кеннеди так плотно, что ладонь бы даже ребром не прошла.              — Как — «так»? — и, руку его под подбородком игнорируя, всей собой бросалась, точно на амбразуру.               Боже блядский… Как же я по тебе скучал, а.              Нечто, похожее на удовольствие, в очередной раз претерпело метаморфозы. Мутировало в дикую смесь восторга и возбуждения, от которой у Леона дыхание вырвалось хрипом, а ладонь с нежной силой голову Мишель чуть запрокинула назад.              Она послушалась, но напоминало это не поддавки, а принятие изменившихся правил игры. Зрительный контакт с Леоном не нарушила, прищуром лишь сильней уколола под ребро, и без того уже в мясо истыканное и затянутое мелкими шрамами.              Кеннеди не знал, какими только силами не разложил её прямо на той барной стойке.       — Словно этот уёбок — это не просто твоя большая, несмешная шутка.              Мишель вздохнула глубоко, словно вынырнула из-под глубины впервые за час, и зрачки тоже затерялись в карей радужке. Леон по паре этих признаков предугадал скорый крик возмущения, каким бы не побоялась припомнить ему собственную ошибку, носящую имя суки в красном.              Позволить то сейчас было всё равно, что криво поставить кость и разрушить дорожку из домино, какую строил, не дыша. Иными словами — самоубийство.       Кеннеди не был в таком отчаянии, чтоб всё похерить в очередной раз. Действовал наперёд:              — Мишель, — шипение сменилось шёпотом с тихим щелчком, с каким пальцы на шее жёнушки дрогнули. Рука мягче не стала, но чуть разжалась и переместилась вниз и вбок. — Просто… скажи мне, что тебе нужно, чтобы это всё прекратилось.              То была чуть ли не настоящая капитуляция. Он не верил, будто бы Мишель того не поняла. Слишком часто жёнушке предлагал топор войны в лице бракоразводных документов зарыть на глубину трёх метров, чтоб ни он, ни она ни разу более не дотянулись. Слишком старательно себя выворачивал швами наружу, чтоб жёнушка в его кровать, квартиру, в будни его вернулась.              Рука вторая, живущая собственной жизнью и не ждущая разрешения Мишель, опустилась на талию её мягким поглаживанием. Большой палец туда-сюда провёл по выступающему краю рёберной клетки.              Мишель же в ответ на ласку оскалилась, как представитель семейства кошачьих, которого против шерсти погладили:              — А то ты не знаешь, — губы её, так близко к лицу Леона расположенные, своими движениями его отвлекали от смысла слов, что в пространстве промеж двух тех глохли. Когда улыбнулась левым уголком, обнажив клык, Кеннеди на миг и вовсе будто человеческую речь понимать разучился. — Подпиши мои бумаги, Кеннеди — и всё прекратится. Раз уж ты так сильно этого хочешь.              Во рту стало вдруг много горькой слюны. Леон буквально почувствовал, как адреналин ударил в голову, будто через височную вену чистым кубом ввели.              — Квартира нужна тебе — или тому недоразумению на ножках?              — Господи Боже, — Мишель глаза тёмные закатила, видать, чтоб на него меньше смотреть. — Квартира эта уже поперёк горла. Сколько времени и нервов на неё убила…              Первым порывом было выдохнуть полной грудью, мол, «хорошо, Кеннету квартира эта хотя бы не нужна, уже неплохо». Но, выдохнув, он почувствовал, как вместе с гипоксией приближалось желание как следует долбануться головой о барную стойку.              — Тогда я тебя, блять, вообще не понимаю.              Мишель возможности в очередной раз укусить не упустила:              — Это заметно, — и Леон ладонью почувствовал, как жёнушка напряглась, подавшись чуть вперёд. — Кроме развода, мне от тебя уже ничего не нужно.              Враньё. Он понял это, когда Мишель сглотнула. Венка на горле дрогнула; Кеннеди это не только увидел, но и пальцами почувствовал. Ладонь, держащая за шею сзади, подушечками прощупала пульс — слишком быстрый для той, кому «ничего не нужно».              — Но знаешь, что самое забавное, Кеннеди?              — Ну-ка, — в очередной раз пришлось себя силой удерживать от желания просто размазать помаду по рту Мишель. — Просвети дурака.              — Ты сам ещё не до конца понимаешь, что, на самом деле, тебе ведь тоже от меня больше ни хрена не надо, — ненавистью, с которой жёнушка в лицо ему зашипела, можно было уничтожать города, точно повальным огнём. — А причина в том, что ты и без того ведёшь себя так, будто уже разведён, раз трахаешься со своей Вонг, или любой другой бабой.              Прищуром своим, как фехтовальным ударом, заменила «туше»:              — Признай это уже. Хотя бы себе.              И тогда стало вдруг тихо, особенно тихо, как всегда звенела тишина после особо громкого заявления.              Кеннеди не дрогнул, но только видом. Пока где-то под эпидермисом его за миг будто с головой макнули в жидкий азот, превращая в лёд, он притворялся спокойным. Потом швырнули в жерло вулкана, где Леон даже не успел отогреться — сразу попросту разорвался острыми ошмётками.              Иными словами, злость от услышанного была такой ледяной, что обожгла не на шутку.              — Вот так ты, значит, думаешь?       Ступать было некуда, между их телами и без того не было уже свободного пространства. Но Леон сделал очередной шаг, упираясь коленом промеж её бёдер.              Мишель не поддалась. Только сильней стиснула ноги, их перекрещивая в лодыжках, ближе не пуская.              — Не думаю. Я это знаю.              Единственное, в чём ему жёнушка поддалась, это в том, что голову позволила запрокинуть и в глаза заглянуть. По всяким тупым поверьям, поговоркам и прочей фольклорной поеботе глаза были зеркалом души.       Только вот у Мишель не зеркало было, а осколки, при взгляде на которые по всё тем же сказкам следовало семь лет бесконечных неудач.              Кеннеди едва ли этим можно было напугать. Он у фортуны никогда в любимчиках не был, привык уже к тому, что всё шло по пизде в самые ответственные моменты — как, например, сейчас.              Пальцы не дрожали, но стали будто деревянными в своей непослушности, когда нырнули в волосы Мишель, её лицо подставляя под блёклый свет. Мишель злыми огоньками тлела изнутри. И, всё той же откровенности ради, в тот миг Леон от неё едва ли отличался. От тоже горел, обугливался и трещал по швам так, словно ему кости ломало в порошок.              Но разница всё-таки была, и была довольно весома.              Ярость Мишель слепила жёнушку, словно глаза раскалённым шомполом выкалывала. Оттого рвать была готова и метать всех и вся — и в первую очередь доставалось, по законам жанра, своим же. А Леона ярость будто бы в лёд макала головой, вынуждая пошире всё те же глаза раскрыть и прозреть прежде, чем всё вокруг стало казаться попросту недостойным сохранения.              И вот разница вся. Она — громкий деструктив, он — тихий конструктив. Вместе — сраный Инь и Янь, которые друг без друга могут, но баланса по отдельности не создадут. Только вместе. Через поломанные кости, сорванные голоса и битые тарелки.       — Когда же ты поймёшь-то, а… Я не хочу разводиться, мать твою.              Рука сама взмыла и по лицу провела вниз в попытке с кожей вместе снять чувство, которое Леона вынуждало унижаться, как сопляка, а с тем вместе не позволяло плюнуть и уйти просто, всё пустив на самотёк.              — Я тебя хочу снова в жизни своей видеть. И семью нашу назад хочу. Всё. Остальное мне нахер не упёрлось.               Наружу нарывом рвался вопрос из разряда: «Неужели я так много прошу? Просто ты — и всё, больше не надо ничего». Кеннеди его остановил прежде, чем окончательно всё пошло не по плану. Просто сжал челюсти, с тем вместе чуть сжимая волосы на затылке Мишель, и напряг мышцы шеи, чтоб с ней не соприкоснуться лбами — как тогда, когда их в маленькой церквушке обвенчали.              Самое забавное, но, вероятно, там, в храме святого Юлиана, Кеннеди ей свадебными клятвами сказал всё то же самое. Только, конечно, более приличными и литературными словами, какие Леону поддались куда хуже любого оружия.              Мишель говорить умела красивей, чем он, но слов, стоя у барной стойки, не выбирала.              — Что ты там хочешь, меня интересовать перестало, — только прищуром его пилила напополам, плюясь, точно ядом: — А уж что там в хер тебе упёрлось… это и вовсе отдельная история.              На миг зажгло скулу. Кеннеди удержал руку, рефлекторно проверяющей, не полоснули ли слова Мишель по лицу, точно лезвием. То вполне было реально, ибо язык у жёнушки был острый, как бритва, а сам Леон по краю этого лезвия продолжал идти, игнорируя резь в ступнях и кровавый аромат, царапающий нос изнутри.              Со всё тем же злым, ослеплённым взглядом Мишель исподлобья пришло осознание: вот оно, настоящее ранение. Не пуля, не нож, ему вбитый чужими руками в бедро, в сравнение не шли с тихим скрипом где-то в мозжечке. Звук напомнил тот, с каким клинок разрезал единственную нить, удерживающим Кеннеди от падения в беспросветную мглу.              А самое херовое? Даже если первым порывом Кеннеди и думал обвинить Мишель, что их дом превратила в минное поле, где-то глубоко — возможно, на дне той самой пропасти — на виски давило осознание: он сам себе страховку перерезал.              Леон не думал того признавать, но дыхание, ускорившееся по поверхности, и обледеневшие конечности выдали ебучий страх.              — Мишель…              Он попытался её обнять, но прежде, чем пальцы на спине сомкнулись в капкане, какой нельзя было бы раскрыть, только челюсти металлические распилить, пальцы стиснулись в кулаки. Разжать их не вышло, как не вышло и заткнуться:              — Не будь глупой. Пожалуйста, блять, я устал повторять — хочу вернуть всё, как было. Пожалуйста.              Голос Мишель едва задрожал. Словно тронули случайно струну арфы, и та на ноте «ми» зазвенела, точно хрусталь.              — А я не устала! — взмах руками в тесном пространстве их тел был невозможен. Ладони открытые шлёпнулись о грудь Кеннеди, но не толкнули, просто ударились, как волны о скалы. — Ты думаешь, мне это всё не надоело?!              — Надоело, — голос подвёл, и заместо рявканья Кеннеди прошептал то с надрывом, сразу же лицо Мишель прижимая к своему вплотную. — Знаю, устала. Так давай я исправлю всё. Как смогу. Не сразу, да, но я исправлю.              Лбы соприкоснулись в клятве, и глаза оказались близко настолько, что чуть поморщился нос жёнушки от случайного прикосновения его волос к скуле Мишель, чувствительной к щекотке. Даже так жёнушка умудрилась в руках его дёрнуться:              — Ты мне много в чём клялся.       И, вроде, за всё то время, что с Мишель у них шёл этот разлад, на куски ломающий весь привычный уклад жизни, много было сказано и им, и для него. Бывало и пожёстче. Но почему-то особо сильно засаднило промеж рёбер именно тогда — будто благоверная взялась за нож, ему воткнутый в лёгкое, и прокрутила, вместе с воздухом наружу выпуская и литры крови.              Кеннеди зажмурился. Пальцы рефлекторно сжали складки платья на её спине, чтоб только не ушла. Само по себе вырвалось односложное:              — Исправлю.              Кивок головой был таким резким, что нужно было быть совсем конченным кретином, чтоб не понять — Мишель слушать не хотела. Леон не осуждал, он понимал, но принимать того не хотел. Руки, сжимающие в ответ талию жёнушки так же рвано, то говорили ещё чётче.              Не отталкивай только.       Всё равно не уйду ведь.       Сама знаешь, когда надо, я не меньший упрямец, чем ты.              — Знаешь… — она вдруг на него взглянула и будто бы по-настоящему Леона увидела. Под пальцами Кеннеди пропало ощущение живого тела. Крайний стук пульса — и Мишель вдруг окаменела, как разгоряченный металл, опущенный в воду и в ней в миг схватившийся остротой: — Может, мы с тобой сыграем?              — Чего, бля?              — Что слышал, — жёнушка с реакции его даже не улыбнулась. Только чуть отодвинулась, чтоб лицо Кеннеди, вытянувшееся от конкретного ахуя, видеть лучше, и пояснила, как для умственно отсталого: — Партия. В холдем.              Леон хмыкнул не потому, что ему было очень весело от жёнушки подобное предложение слышать. Причина была в воспоминании, которое от ветхости должно было уже разложиться, от себя оставив только путающиеся где-то в чертогах памяти отрывки, но заместо того вдруг перед глазами мелькнуло двадцать пятым кадром.              Щёлк — и Мишель в один дождливый день появилась на пороге гостиной с игральными картами, завалявшимися где-то в дальнем ящике при переезде со служебной квартиры Леона. Щёлк — и Кеннеди, колоду тасуя, жёнушку предупредил, что в полицейской академии даже Стивенсона как-то раз надул на ремень из натуральной кожи. Жёнушка только ехидничала и предлагала игры «на интерес» пропустить, чтоб перейти сразу к чему-то более существенному.              Щёлк — и после пары партий она уже корячилась, силясь не отпустить ладонь от груди, с которой в прошлой партии пропал лифчик, пока Леон, концентрацию потеряв вместе с домашней майкой, пытался козырную шестёрку побить дамой крести.              Дождь кончился к ужину, но в «карты» они играли, пока не стемнело.              — Мишель, — голос дрогнул. Леон того признавать не хотел, но в качестве первопричины между воспоминаниями о сексе, после которого диван превратился в сборище скрипящих пружин, и предложения жёнушки, в каком не удавалось найти даже намёка на рациональность, он выбрал второе: — Какой нахуй покер? Ты играть не умеешь. Вальта с джокером путаешь.               — Тебе это только на руку, — в ответ благоверная взглянула так, словно Кеннеди вовсе не её сейчас отговаривал.              И тут случилось невообразимое. Совсем неожиданное. Такое, по сравнению с чем одновременное извержение вулкана с очередным апокалипсисом, государственным переворотом и высадкой инопланетян могло показаться не больше, чем будничной рутиной.              Мишель ему улыбнулась.              — Я серьёзно, — тело Леона подводило, но в тот миг Кеннеди ему доверился, и не зря. Пальцы чуть сильнее впились в спину жёнушки, и её встряхивая, и самого себя избавляя от морока. — Ты понимаешь, что это — не то же самое, что на кухне поиграть, когда скучно?              Не сработало. Мишель, вряд ли знающая, какая комбинация в холдеме называлась «каре», уголком губ дёрнула так, словно Леона заманивала в ловушку.              И самое херовое? Кеннеди это понимал — и позволял. Целиком и полностью.              — Не вижу разницы, — слова она растянула, точно патокой, а потом ладоням Леона доверилась, став вдруг податливой, на них чуть откинувшись. — В покере всё зависит от удачи. И не более.              Ебануться. Она же не серьёзно это сейчас?              — Правда, родная моя?              Руки Кеннеди слишком долго и хорошо знали тело Мишель, чтоб ждать разрешения. Пальцы в стороны расползлись с жадной быстротой, сжавшись на талии и под лопаткой жёнушки прежде, чем та успела возмутиться.              Он едва подавил глухой, полный дикого восторга рык прежде, чем тот сорвался в вопрос:              — Как думаешь, ты первая, кто так думает, а потом уходит с пустыми карманами?              Мишель скривилась в улыбке, говорящей лучше любых слов, и подалась ближе. Шёпотом куда-то в уголок губ Леона об этом напомнить риторическим вопросом:              — А кто сказал, что играть будем на деньги? — и на него снизу-вверх посмотрела так, что на миг Кеннеди подумал, что с большей бы охотой швами наружу вывернул портмоне, чем принял ставку жёнушки.              Хрипя, Леон хмыкнул:              — Боюсь спросить, что тебе в голову пришло.       Не соврал; да, тогда действительно стало пиздецки страшно. И не зря.              — Если я выигрываю, то ты подписываешь все документы на моих условиях.              Мишель в жизни не держала огнестрельного оружия, — то подобие дробовика из пластмассы в парке развлечений во Флориде было не в счёт — но словами Кеннеди подстрелила.       За стол они даже не сели ещё, а Леону уже казалось, что ему предлагают ва-банк.              Хотя, так и было. Чуйка не подвела, на ухо нашёптывая, что жёнушка условия поставит «эдакие» — ей, в конце концов, в голову если что-то приходило, то можно было на стену лезть. И, откровенным уж если быть до конца, то Кеннеди бы не слишком сильно удивился, если б из клатча Мишель выудила те пресловутые документы, над пунктами которых трясся Шенкар после каждого отказа Леона их подписать.              Леону не привыкать, но каждый раз, как в первый, трещала грудина, когда в его руках оказывались эти бумаги. А теперь не требовалось даже в глаза их видеть. Достаточно было представить, как его подпись размашистая под всеми инициалами замаячила.              — Ты серьёзно сейчас?              — Более чем, — Мишель в руках его запуталась, но оттого только исподлобья улыбалась дурой, что рвалась всё канкан станцевать на минном поле. — Может быть, ты сдержишь собственное слово, если то будет хотя бы карточный долг?..              А потом — пиздец. Она подалась ближе, что Кеннеди мог поклясться — ресницы острые ему скулы оцарапали вместе с шёпотом:              — …Раз уж супружеский долг для тебя оказался пустым звуком.              Леон не знал, что тогда случилось. Был то удар электричеством, оплеуха или попросту самая галимая из всех провокацией, на которые только была горазда Мишель, но всё, что дальше было, стало уже делом принципа.              Осознание, что назад он уже ни при каком раскладе не сдаст, пришло вместе с желанием усадить жёнушку за первый же попавшийся игорный стол.       — А если выиграю я? — вопреки бурлению крови, что в венах шумела кипятком, Кеннеди спросил так осторожно, словно шёл наощупь.              — Тогда разводимся через суд. И имущество напополам.              Он чудом только не заржал.              Нормально, бля, устроилась. Ей хоть победа, хоть проигрыш при таком раскладе — один хер.              — Ну, нет уж, родная, — пальцы стиснул сильней, предугадывая побег Мишель после его условий. — Если моя рука окажется сильней, тогда ты возвращаешься ко мне.              — Что?!..              Откровенно говоря, Леон прихерел не только от того, что Мишель ему за предложенную ставку не вмазала пощёчиной. Помимо того, казалось, что сам не понял, сказал. Точней, не то, что сказал, а то, как легко с языка сорвалось. Даже толком без раздумий.              Усмешка, в горле Кеннеди скребущаяся, когти о гортань его точила; видать, им обоим не занимать хамства.              Может, фамилия общая карт-бланш выписывала на всякую наглость?              — Что слышала. Ты дашь мне шанс. Нормальный шанс. Без…              Пауза была лишней, но без неё у Леона не вышло. Лицо, близкое к лицу его благоверной, скривилось в попытке подобрать относительно нейтральное описательное для всех ублюдков, которые своим существованием их брак разъебали в окончательные щепки:              — …Без всяких третьих лиц.              — Нет, — в голосе Мишель снова проскользнула та интонация, что звучала в компании тех самых третьих лиц, от Шенкара до Кеннета. Слишком деловая, упрямая и обезличенная интонация, стирающая все их годы. — Так я не согласна.              Кеннеди не попытался даже сделать вид, что удивлялся.              — Конечно, ты не согласна.              Тело действовало быстрей его мыслей.       Рука, что на спине у Мишель закрепилась, сорвалась. С глухим хлопком ладонь жёнушки Леон прижал к барной стойке прежде, чем она взялась за клатч и предприняла попытку выскользнуть из-под тела его, из пространства, где дышать-то было негде.              Пальцы старой, но не забывшейся привычкой переплелись. Не совсем взаимно; просто Кеннеди ладонь благоверной своей сдавил так, что Мишель было бы только больней, если б она не поддалась.              — Кто бы захотел идти навстречу после попытки прогнуть под собственные условия, а?       — Дело не в этом.              Он не поверил. Откровенности ради, жёнушка его в обратном убедить не пыталась. Может, попросту заебалась игры эти вести, где разгон у Мишель от ледяной суки до взбалмошной истерички был слишком энергозатратным, чтоб к концу этого представления удержать лицо.              Ему, откровенно говоря, игры тоже эти надоели, но отступить сейчас, когда маски треснули, было нельзя. Хотя бы для того, чтоб в следующий раз, — если б был этот следующий раз, — не начинать сначала.              — Знаю я, в чём дело.              — Да что ты.              — Тебе просто нужен повод, да?              От услышанного она подалась назад. В глаза Леону посмотрела в проверке, серьёзно ли он это говорит — будто до этого Кеннеди много слов на ветер бросал.              — Какой ещё, мать твою, повод?!              Кожа у жёнушки была горячей. Уверенность Леона в собственных убеждениях стала железобетонной.              — Предлог. Причина. Как хочешь называй. Суть от этого не поменяется. Но тебе нужно… что-то, чем бы ты смогла оправдать своё желание вернуться? Чтоб можно было бы сделать вид, будто нихера не было? Ни Диаса твоего, ни развода этого ёбаного, м?              Можно было привести много примеров, — от ушата ледяной воды, вывернутого на голову Мишель, до банального чувства, будто бы ослышалась — но жёнушка выглядела так, словно её ударили. Причём, сильно и без предупреждения.              Благоверная его в долгу не осталась. Так же стукнула в ответ — не менее сильно и неожиданно. Одной из рук свободных вдруг дёрнула так, что острый локоть копьём ткнулся под рёбра, и им надавила, точно рычагом, с тем вместе восклицая:              — Да пошёл ты!..              Ковролин поглотил цокот каблуков. Попытка побега обречена была на провал прежде, чем жёнушка её задумала воплотить в реальность, но за несгибаемость свою, что больше походила на самое обычное упрямство, Мишель заслужила подобие уважения.              Боже, блять, солнце… Ну, почему ты не была так настырна, чтоб брак наш сохранить?       — Это была твоя идея, Мишель, — заместо того, чтоб попросту её к себе прижимать спиной, Леон рефлексом супругу перехватил за локоть. Инерцией движимая, она едва удержала равновесие. — Не пасуй сейчас только потому, что я согласился.              Под смуглой кожей красными пятнами проступило не то смущение, не то возбуждение, не то элементарная ярость. Последний вариант был наиболее вероятен хотя бы за счёт взгляда, в грудине Кеннеди прожигающего дыру, точно лазером, но Леон продолжал надеяться на иное.              — Отпусти.              Мишель могла бы скорее попросить Леона самому себе отпилить пальцы по одиночке. Он бы на это согласился б скорее, чем на это её «отпусти».              Откуда-то изнутри сорвалось гортанный, будто бы вырванный заживо стон:              — Как ты собралась играть, блять, на наш брак, Мишель, если не понимала даже, что я тоже ставку сделаю?              — Я повторяю, — она себя в угол загоняла. По взгляду её было видно, что Мишель это понимала, отчего и скалилась: — Отпусти меня.              — Ты потребовала от меня ва-банк. И я пошёл, потому что, открою тебе секрет — когда идут all-in, то это поддерживают все игроки, кто ещё не спасовал. А если кто-то отказывается, то партия в принципе на том заканчивается. Или уёбок тебе правила даже не объяснил, что ли?              Мишель головой дёрнула, словно локонами думала по лицу Леона ударить. Куда удачней у неё вышло словами, как ножом, его резануть по нутру.              — Я по твоим правилам играть не буду!..       — Так и скажи… — на шёпот перейдя, он воспользовался тактикой, какую жёнушка за годы их брака себе приватизировала. Иными словами, ушёл в манипуляцию: — …Что ты попросту испугалась.              Сомнений, что данная тактика сработает, у Леона не возникало; тихое подначивание сработало, точно заточенный с обоих сторон клинок — ранил не только того, что от острия уворачивался, но и того, кто рукоятку сжимал.              Жёнушка вскинулась, как ужаленная:              — Ничего я не испугалась!              Его пальцы на локте Мишель тогда вдруг разжались. Он даже отступил чуть, но не для того, чтоб жёнушку отпустить с концами — просто встал рядом, подбородком дёргая в сторону портьеры, за которой придурки на кон ставили то, что для Леона в сравнении со ставкой, предложенной его жёнушкой, было не больше, чем бумагой.              — Тогда вперёд, — и только сам локоть свой выдвинул вперёд в жесте, слишком понятном, чтоб его объяснять.              Мишель явно не ожидала, что её отпустят. Это по лицу благоверной было видно, по губам поджавшимся, по взгляду, впервые за долгое время ставшим осторожным — словно жёнушка сейчас только поняла, что стояли они на хрупком льду, и случайная резкость могла обоих отправить куда-нибудь в ледяные глубины.              Словами не передать, насколько красиво было это секундное, колебательное сомнение в глазах Мишель.              Если ты сейчас пойдёшь на попятную… блять, Мишель, я в жизни от тебя больше не отъебусь. Просто потому, что теперь я точно знаю — ты готова меня слушать.              Леон сглотнул. Кадык режущими движениями «плавал» вдоль горла, напоминая проглоченное лезвие.              Она взглянула. Наконец-то, посмотрела на него. Не на того мудака, которым видела Кеннеди с одного уебанского июльского дня, а мужчину, взгляд которого искала всякий раз, когда было страшно, больно и скучно. Или когда, наоборот, ей было настолько хорошо, что Мишель не хотелось одной ходить с тем теплом в груди и оттого с ним этим чувством делилась — так бескорыстно…              Леон никогда так не умел.              Нужны были все силы, чтоб попросту не взвыть тогда по-настоящему, в голос, от осознания, как Леон скучал. Не по взгляду этому, а по его Мишель.              Его локоть оставался предложением — протянутым и принятым.              На глубоком вздохе грудь Мишель поднялась, а ладонь проскользнула по плечу, пальцы останавливая на сгибе локтя. Словно думала пульс прощупать на крупной вене и тем его попытки юлить разгадать раньше, чем оба оказались за игорным столом.              Леон не мешал — пусть видит, что чист. Кеннеди ничего не оставалось, — да, и не хотелось более ничего — кроме как локоть прижать поближе к корпусу и жёнушку свою вывести прочь.              «Маргарита» на барной стойке осталась недопитой.