Энуэмент

      Леон забыл, каково это — ходить вот так. С Мишель под руку.              Голое плечо прижалось к его плечу, и ощущение её кожи вызвало чувство, расположившееся на стыке дереализации и дежавю. Всё равно, что пересечение двух параллельных вселенных, какие, как и параллельные линии, друг с другом контачить не должны были, да и попросту не могли того делать.       Напрашивался единственный вывод: во «Флэш-Рояле» все привычные законы работали через раз.              Совместное дефиле через весь игорный зал было тому очередным доказательством.              Леону не нужно было смотреть на них двоих чужими глазами, чтоб убедиться в том, как красиво выглядели со стороны. И дело было даже не в отглаженном костюме или сбритой щетине. Красота крылась в мелочах, а именно — в пальцах Мишель, лежащих не просто на мужской руке, а на его сгибе локтя; во взгляде жёнушки, мелкими иголочками покалывающими затылок и плечи; в шагах, совпадающих, как у солдат на параде.              Пройдя через толпу, что скучковалась у игорных столов в центре зала, они оглянулись по сторонам. Глаза были цепкие, но искали разное; пока Мишель мягко вела взглядом по зелёному сукну в поисках крупье, тасующего колоду в ожидании игроков, Леон в чужие лица всматривался.              Рефлексом плечо вышло чуть вперёд, за спиной пряча Мишель от человека, с затылка похожего на ублюдка Диаса.       Почти что сразу стало понятно, что это был другой мужик, но прекратить защиту жёнушки не вышло.       Хотя, милую его, если и нужно было защищать от кого, так только о собственных глупостей; пальцы Мишель на локте сжались сильней, и он оглянулся. Глаза первым делом нашли ехидное лицо жёнушки, а потом, следуя по траектории движения её подбородка, наткнулись на пустой стол.              Блять.              — Идём, — говорила она мягко и ласково, но вопреки интонации, это всё равно было ничто иное, как указ.              Кеннеди плеч не горбил, идя ровно, только вот в горле растекалась мазутом горечь. Избавиться от ощущения, что Мишель его, как каторжника, вела на эшафот, не получалось.              Крупье же выглядел палачом даже вопреки тому, что сопляку с бабочкой под кадыком вряд ли б хватило сил, чтоб поднять лезвие гильотины. Получше любой алебарды подействовала улыбка со слишком белыми зубами:              — Мисс, сэр. Добрый вечер.              Паренёк с бейджем их встретил лёгким кивком и театральным тасованием колоды. Протокол его заставлял вести себя подобным образом, но от желания слишком улыбчивому ублюдку сломать пальцы Леона передёрнуло.       — Доброй ночи, — Мишель почти мурчала, когда свободной рукой провела по краю стола. Потом освободила и вторую ладонь, ту, которой Леона держала за локоть, и отступила к стулу.              Кеннеди до джентльмена было так же далеко, как Мишель далеко было до собственный эмоциональной стабильности, но прерывать контакта с ней он отказывался.              Чудом дубовый каркас стула, отодвинутого для жёнушки, под его пальцами не заскрипел.              Мишель на него взглянула через волосы, лицо закрывшие, точно шторкой. Взгляд был ленивый, но зрачки блестели лужицами пролитой нефти — одного щелчка спички хватило бы, чтоб огонь пополз по пыльному сукну и дымом заволок казино.              — Спасибо.              Благодарность больше напомнила фырканье, но Кеннеди стул за ней задвинул аккуратно. Рискнул чуть погладить Мишель плечи — острые и под пальцами его горячие — и отошёл раньше, чем она в сторону Леона бросила клатчем.              — Омаха, Бакара, Блэкджек? — уточнил крупье, когда они уселись друг напротив друга, готовые, но… не готовые. По крайней мере, Леон.              Взгляд Мишель, слишком спокойной для той, кто не умел прятать ни одной эмоции из своего многотысячного спектра, Кеннеди колол иголочками, что пихали под ногти. Она ждала и лёгким поднятием бровей о том напомнила, не смущаясь.              Сука, как же я не хочу этого делать.              Кеннеди ответил голосом чуть живей мертвеца:              — Техасский холдем, — и это было очередным гвоздём, вбитым в собственный гроб. Левый уголок губ жёнушки поднялся, и изгиб её рта стал напоминать крючок, за который Кеннеди зацепился намертво.              — Прекрасный выбор.       Крупье продолжал давить услужливую лыбу, тасуя карты между собой. А Леону до сих пор казалось, что они сейчас делали какую-то невъебенную ошибку, какую потом хера с два исправят.              Хотя, не казалось. Так оно и было.              Разве не было ошибкой доверить судьбу какому-то уроду в сюртуке, который карты криво выложит и тем самым похерит всё, что у него с Мишель было за те три года? Все ссоры, что по итогу кончались примирениями; все шрамы, что хорошо затягивались потому, что Мишель после каждой миссии ему целовала повязки; все ночи, когда Леону было с ней настолько спокойно и тепло, что он засыпал первее супруги, лбом своим ища её плечо?..              — Ваши ставки?              — Мы играем на брак.              Крупье свой ахуй выразил только тем, что брови мельком схмурил. Потом лицо себе разгладил и позволил только чуть наклониться к Мишель:              — Прошу прощения? — а сам взглядом метнулся к Леону. Будто спрашивая: «Сэр, я не ослышался, на брак? Это как?».              Кеннеди сам, откровенно говоря, не до конца понимал, что его Мишель задумала, как всё планировала провернуть и каким образом ему нужно было себя вести, чтоб не выдать злости, жрущей кожу чесоткой. Происходящее больше походило на богохульство. И пусть от религии Леон был так же далёк, как и от понимания квантовой физики, под рёбрами сдавило от желания остановить ебаное колесо Сансары прежде, чем оно по хребту его прокатилось.              Блять, не делай этого дерьма, Мишель, не надо, пожалуйста, мать твою.              А она только улыбнулась — ни то Леону, ни то ублюдку, чьи кривые пальцы решат судьбу их семьи. Пальцы Мишель погладили собственную шею так медленно, что Кеннеди их на миг возненавидел. Потом рука жёнушки зацепила тонкую цепочку на шее, что болталась аж до самого декольте, и за звенья потянула.              Роль подвески исполняло… кольцо. Их обручальное кольцо.              В горле к херам всё высохло в пустыню Гоби.              Блять. Она носила его.              Леон напутать не смог. Как он мог кольцо это, в конце концов, спутать? Покупал ведь его сам. Сам относил в ювелирный салон после венчания, по просьбе Мишель на внутренней стороне колец гравируя дату их свадьбы. Сам бросал проверяющие взгляды на руки жёнушки после всякой ссоры, отголоски которой эхом отзывались в ушах даже спустя неделю от беспочвенного скандала.              И это точно было оно. Его кольцо.              — Я думал, — мысль с языка сорвалась раньше, чем Мишель измучилась совсем и длинными ногтями смогла расстегнуть цепочку, а крупье вытянувшемуся лицу придал дефолтный равнодушный вид. — Что ты его в океан выбросила. Или что-нибудь в эдаком роде.              — Было предчувствие, что ещё пригодится, — замочек на тонких звеньях всё-таки щёлкнул, разъединяя цепочку. — Женская интуиция не обманывает, помнишь?              — Да что ты.              Кольцо на звеньях покачнулось маятником, раскачивающимся от желания всё происходящее прекратить отказом и пойти ва-банк прежде, чем жёнушка ему поставит тот ультиматум.              Блять, блять, блять.              Пальцы стянули кольцо с торжественностью, с какой только красную ленточку перерезали. И так медленно… Леон не помнил, чтоб Мишель хотя бы раз так медленно, почти церемониально, перед ним раздевалась в спальне — у них всё всегда быстро было, с прелюдиями в виде срыва всякого подобия одежды, — а тут кольцо сняла так, словно от слишком резкого движения казино могло разлететься к ебеням.              Хотя, поздно. Кеннеди уже давно был весь в ебеня, и Мишель добивала его без жалости, промеж большого и указательного пальцев зажав колечко с выразительным:              — Моя ставка, — и символ верности расположила между собой, Леоном и крупье. Следом чуть качнула подбородком к нему в немом «твоя очередь», на стул откидываясь заново.              А Леон не мог не смотреть на это кольцо — то, каким никогда не упускала возможности посветить, но отныне прятала подальше от чужих глаз.              Он не хотел того признавать, но Кеннеди, опуская взгляд на своё обручальное, едва удержался, чтоб не простонать от боли.              Не хочу. Сука, я не хочу.              Кольца Кеннеди не снимал с момента, как фамилией своей с Мишель поделился, а священник, их венчавший, позволил союз скрепить клятвами, поцелуем и парой обручальных. Леон даже не исключал, что, возможно, оно попросту в кожу его вросло.              Если Мишель серьёзна, то, видит Бог, она мне фалангу к херам спилит, только б это кольцо положить рядом со своим.              Кеннеди силы приложил, чтоб вслух не фыркнуть; скажешь кому, что Кондор-1 вдруг суеверным сделался и из куска золота сам себе сотворил святыню… Только пальцем у виска покрутят.              Заместо того он взялся в кольцо и потянул с безымянного. Оно сначала не поддавалось, но потом металл, «врезавшийся» в кожу, всё-таки пополз вниз.              Сухое покашливание крупье, каким он силился прочистить горло, больше походило на шелест наждачной бумаги о голые нервные окончания Леона.              — Что ж… — попытка сохранить профессионализм и спокойное лицо была неудачна; на кольца перед ним работник казино, колоду тасуя, смотрел с конкретным ахуем. — Ставки сделаны.              И прозвучало это не столько с утверждением, сколько с уточнением. Карты промеж пальцев скользили, мелькая то красным, то чёрным, и постепенно движения их замедлялись.              Снятое кольцо блеснуло под лампами игорного стола, но не ослепило, когда Леон глаза поднял от сукна на жёнушку.              Упрямство срослось с чем-то, пиздецки похожим на невроз, и потому он больше всего хотел в лице Мишель увидеть хотя б толику сомнения от всего происходящего. Этого бы было более, чем достаточно, чтоб качнуть головой, благоверную свою взять за руку и весь цирк этот прекратить — хоть поцелуем в волосы, хоть объятием аж до скрипа рёбер, хоть просто одним «нет».              Пожалуйста. Если ты боишься хоть на капельку, хоть чуть-чуть, то дай мне знать об этом сейчас. Пока ещё не поздно, и можно отказаться, солнце, пожалуйста, посмотри сюда, я тут же, ну…              «Поздно» стало в тот самый момент, когда перед Леоном шлёпнулись две карманные карты. Разыгрывать партию не было желания, но ладонь накрыла их прежде, чем карты получила и Мишель.              Он взглянул на циферблат на запястье прежде, чем посмотрел в «руку». В двадцать одну минуту первого часа ночи по местному времени начал действовать запрет собственного авторства.       Не ёрзать, не вздрагивать, не зажиматься, но с тем вместе — не разваливаться, не ёрничать ехидно. Просто… сыграть. С тем самым безразличием, на которое только был способен.              Иными словами, эмоции, ему ставшие худшими врагами, отключить — чтоб случайным движением бровей самому себе не выстрелить в ногу.              На медленном выдохе Кеннеди подушкой большого пальца приподнял уголки карт.       На него уставился бубновый валет. Из-за алебарды с ромбом выглядывал край трефовой восьмёрки.              Уродская комбинация нарушила планы не выдавать собственных чувств прежде.              Разные ранги карт, разные масти… Блять, даже разные цвета.               Из потенциальной комбинации, за исключением бесполезных «старших карт» и «пар», на ум Леону, прижавшим ладонью две картонки, шёл только стрит.              В идеале, стрит с моим вальтом и общими картами, которые выложит крупье. Он так будет сильней. На бубновый стрит-флэш рассчитывать бесполезно, слишком низкий шанс, особенно с учётом вальта… Это уже не стрит-флэш, а рояль будет. Тогда… Комбинация от семи до вальта? Да, возможно. Так сыграет восьмёрка.              И казалось бы, вот он — идеальный план. Простой, как щелчок пальцев криворукого крупье, который Леону раздал дерьмовую пару карманных рук: просто возьми и среди пяти общих карт подмешай ещё семёрку, девятку с десяткой — и весь этот глупый спор, затеянный Мишель, разрешится разрывом бракоразводных документов и возвращением кольца на её палец. Даже вопреки всем визгам жёнушки, что в жизни более она в квартиру их не ступит.              Леон мог бы даже порадоваться тому, как просто всё обещало быть.       Только вот было «но» — не одно, а даже два.       Первое: Кеннеди не в том мире жил, чтоб быть любимчиком фортуны и так просто на собственные фантазии клевать.              А второе: вероятность, что у Мишель не соберётся другая, более выигрышная комбинация, была обратно пропорциональна возможности выбить стрит-флэш. Иными словами — нулевая.              Плечи каменной грядой нависли над столом. Кеннеди не двигался, словно тем мог разорвать невидимую нитку, всё удерживающую в состоянии относительной стабильности. Оттого пришлось замереть в позе Атланта, на горбу держащим всё мироздание.              За Мишель наблюдал исподлобья.              Стол между ними стал казаться километровым. Она сидела близко — когда снимали кольца, то оба дотянулись ровно до середины игорного стола, соответственно, и друг до друга бы дотронулись без проблем — но была с тем вместе и далеко. Напоминала прошедший миг; вроде, только что она взяла в руки карты, но чем сильней Леон силился в лицо Мишель вгрызться в попытке расколоть её блеф, тем прозрачней становилась возможность прочесть по мимике реакцию жёнушки.              Что там? Такой же мусор, как и у меня, или что-то получше?       Она подняла глаза, сведённые прищуром, и рискованным стало даже дышать, чтоб случаем не выдать внутренней дрожи.              В тот момент жёнушка, кажется, страх учуяла бы лучше, чем любая гончая из королевской псарни могла найти чужой след от порванной тряпки. А ему, как бы того не хотелось признавать, было страшно просто до чёртиков — хотя и хотелось верить, что Мишель напускного его равнодушия не просекла.              Как я, сука, эту показуху ненавижу.              Громкими словами он разбрасываться не любил, но сейчас только «ненависть» на ум и шла.       Ненавидел эту игру в «ничто», на кону в которой было всё. Партию, какую жёнушка предложила, а он не смог отказать, ненавидел. Ещё ненавидел карты, что ему в руки попали.              Дерьмо. Ебаное дерьмо…              — Я… могу начинать? — крупье, не ведающий всей драмы, перебросил взгляд с лиц мистера и ещё-миссис Кеннеди в ожидании кивка.              Мишель не заставила ждать ни себя, ни работника «Флэш-Рояля»:              — Да, пожалуйста, — только кивнула, взглядом цепким и острым, как когти сапсана, от Кеннеди не отрываясь.              Прищур был одновременным «да» и «нет» на каждый из вопросов Леона, которые он хотел задать, но вопрошал лишь про себя — от «ты уверена?» до «ты блефуешь?» с «ты понимаешь, что творишь?» где-то промеж них.              Злость его и без того была высоко концентрирована, но новыми каплями яда в этом эмоциональном мареве оказалась ненужная, совершенно лишняя в тот миг надежда — что, может быть, у жёнушки вообще ничего нет.              Что карты у неё ещё хуже, чем у него. Какие-нибудь два пики и восемь червей, не имеющих возможности собраться в хорошую комбинацию. Что весь театр одного актёра в лице Мишель был не более, чем блефом — таким же отчаянным, как её предложение со всей этой партией на подпись в бракоразводных документах.              Кеннеди не должен был в это верить, но надежда была слишком привлекательна, чтоб от неё отказаться.              Что, если просто ждёт, когда я её расколю?              Эта мысль обожгла изнутри, и нутро стянулось узлом от чувства, напоминающего смесь волнения, тоски и раздражения от упрямства Мишель, очаровательного только в «мирное» время. И неизвестно, что было бы сложнее — надеждам беспочвенным довериться или, напротив, им противиться.              Кеннеди, кажется, давно уже находился за той полосой, где боль чувствовалась и ранила настолько сильно, чтоб от риска отказываться.              Крупье из колоды выкинул сожжённую карту, а следом выложил три в ряд.       Рубашками вверх на него посмотрели тройка буби, а так же червовая десятка с вальтом.              Комбинация бросилась в глаза прежде, чем Леон вообще понял, что это значило.              Пара.       Пара на флопе была… неплохим началом. Слишком неплохим, чтобы радоваться так рано.       Сколько Кеннеди не слышал от игроков, от тех же коллег, что сидели на игле лудомании достаточно долго, чтоб смысл зарабатывания денег свести исключительно до азартных игр, но часто на паре кончалась вся удача.              Нет. Пара — это мало. Если, например, у Мишель в руке уже две карты с одинаковым рангом, — например, две тройки — то у неё сет. И нахер мне такая пара, если вальты будут слабее трёх троек?              Играть мудака с похуистичным настроем у Кеннеди точно бы не вышло. Он даже не пытался этого сделать, зная, что выйдет херово; внутри от напряжения скрипело, подобно перегружённой лебёдке, грозя сорвать какой-нибудь из шурупов и всё пустить в ебеня.              Зато это вышло у Мишель.              И без того почти что лёжа на спинке мягкого кресла, она изобразила позу настолько расслабленную, что у Леона едва не заискрило в висках. Пальцами едва держала карты за уголки, словно не боялась даже их выронить рубашкой наверх…              Он вздохнул. Не повестись на этот понт, — только бы это, сука, действительно понт был, — оказалось сложнее, чем то выглядело. И, возможно, Кеннеди с этой задачей не справился; на выдохе с языка соскочило:              — Чек.              Жёнушка ответила тем же, но не сразу. Подперев щёку кулачком, исподлобья на него взглянула неизменным прищуром-лазером. Потом приподняла уголком рта. Что разглядела? Леон не знал, но поймал себя на мысли, что на её месте тоже бы кривил ебальник похожим образом, что захотелось стереть подобие оскала.              — Чек.              Большего от крупье и не требовалось. В элементарном указе он выложил тёрн.              Между обручальными кольцами, что, как заложники жесткого террора, ждали или освобождения, или расстрела, на сукно легла карта, решающая если не всё, то многое.              Червовая восьмёрка на миг ослепила глянцевым покрытием.              К паре вальтов прибавилась пара восьмёрок, что ситуацию делало легче. В сравнении со стритом, на который изначально уповал, комбинация была значительно слабее и проиграть могла всем другим, за исключением одной пары, но в условии выложенных на игорный стол карт и этой мелочи стоило радоваться.              И Леон радовался, но где-то глубоко. Спокойствие было дешёвым суррогатом — как липкий лак. Под маской напускного похуизма клокотала, бурля, вся та мешанина из чувств, которая сейчас мешала думать трезво.              Что там у тебя? Ничего такого, что может заставить меня нервничать сильней, или наоборот, что-то, что я не смогу побить даже с парой тузов?       Первый вариант Кеннеди не нравился абсолютно — потому, что куски ламинированного картона были не больше, чем бумажками, и если Мишель от херовой комбинации дышать прекратила… то в пизду такой покер.       Только вот едва ли сейчас жёнушка даст заднюю. К их обоюдному сожалению, пасовать она не умела — и из того вытекал вариант номер два.              Потому что, если у Мишель хорошая «рука»…              Вообще нельзя исключать, что у неё пара. Сидела слишком спокойно, а сейчас, на четвёртой карте, совсем расслабилась. Да и тем более, пара — это не такая большая редкость, чтоб этот вариант исключать. Но если не пара… то могут быть карты, сходные по масти или цвету, или те, что друг за другом идут. На стрит думала? Нет, сейчас он не сложится, вероятность на нуле… Хотя, если у неё девятка есть, то не хватает всего одной карты — дамы или семёрки…              Мишель, естественно, не ответила ничем толковым. Только на палец намотала прядку и продолжила улыбаться по-лисьи, будто бы вкушая момент его метаний перед тем, как шею бы прокусила насквозь. Под верхней губой показались очертания кончика языка — словно жёнушка клык облизывала в предчувствии выигрыша.              Леону этот язык захотелось прикусить. А потом с болезненно-приятным уколом где-то в диафрагме следом догнала мысль, на глаза накинувшая красную дымку.              А если флэш?              Тогда стало по-настоящему сложно не выдать самого себя. Уродливое «нечто», сотворённое чем-то средним между паникой и безысходностью, нутро царапало мыслью, что вот он, самый высоковероятный вариант, кроющий медным тазом всякую его комбинацию, какую Леон мог только собрать в борьбе за брак.              От красных карт, выложенных руками крупье, рябило в глазах.              Сука. Валет, десятка и восьмёрка одной масти. Ей даже пары в руке не надо, чтобы меня сделать.       А если у неё всё та же семёрка или дама с девяткой, то это уже стрит-флэш. Ещё больший пиздец, одним словом. Сильней только каре и флэш-рояль, которые уже не соберутся точно.              Кеннеди за лицо своё уже едва ручался. Думки, что, возможно, проиграл ещё до того, как в игру вступила пятая карта, были слишком настойчивы, чтоб их игнорировать, и слишком болезненны, чтоб их терпеть с бездушным лицом.              Голоса вторили друг другу наперебой в попытке не то перекричать, не то едким шёпотом вплестись в мысленный поток и, подобно токсину, травануть.              Проще было бы спасовать.       Только смысл, если уже ва-банк?       Нет, пасовать сейчас нельзя… хотя бы из принципа.       Хотя бы потому, что всё, что между нами, сбросить, не вскрыв внутрянку, как у карт этих, нельзя.       Или можно?       Мишель, кажется, думает, что можно.       Да и вдруг всё-таки не флэш?       Может ещё блефует попросту, из равновесия меня выводит?       Это для Мишель всегда было всё равно, что пальцем щёлкнуть.              Отрывки цельных мыслей, меж собой сплетающихся шипами, были бы Леону пиздежом. Но благоверная новым щелчком — не пальцев только, как он думал, а языка — ему надрезала аорту:              — Чек, — и кровь липким, горячим потоком облила сердце Кеннеди — ну, или что там осталось заместо него?              В ожидании ответной ставки — которая, по-хорошему говоря, была сделана ещё до того, как с его пальца и её шеи снялись обручальные кольца, — Мишель лениво на палец накручивала прядь. Тогда этот весь облик жёнушки — острота ресниц и скул; ленивая усмешка, от которой в подреберье кололо; и в качестве вишенки на торте, это белое платье, что нельзя было назвать «блядским» ни по каким параметрам, но во всей этой пиздецовой обстановке только такое сравнение на ум Леону и шло, — был для Кеннеди не просто привычкой его благоверной, любящей собственное отражение в зеркале чуть ли не больше всего.              У Леона не пропадало ощущение, что за столом этим проходили похороны. Платье эту мысль только подтверждало, играя роль савана.              Не игра это. Мишель будто бы устроила тут их браку тихую, но пышную панихиду — отмечая празднество конца, как неотъемлемой части нового начала. И Кеннеди, мало в чём в тот момент уверенный, рискнул бы поклясться на всей удаче, какой и без того не осталось толком, что жёнушка специально так всё провернула ради одного.       Чтоб он понимал собственную ставку и помнил, что именно потерял из-за нескладных вальта и восьмёрки.              Не квартиру ведь проёбываю. Я брак, жену свою могу просрать — и всё из-за этих вонючих картонок.              И самое ведь дерьмовое? Но Мишель ставку, в отличии от всё того же Кеннеди, поняла прежде, чем её озвучила. Знала, как у Леона в диафрагме эмоции клокотали — волнение смешивалось с надеждой, сверху приправленное злостью и больным, малость извращённым возбуждением.              До сих пор ведь хочу её. Прям до такой степени, что в глазах мутнеет. И голова, сука, тяжелая такая…              Возможно, причина тяжести в лобной доле головы была не только в том, как Мишель пальцем гладила звенья золотой цепочки. Писк маленького таймера, который крупье выставил на стол в момент затянувшегося молчания Леона, по ощущениям точно шпагой проколол барабанные перепонки.              — Сэр, время.              Блять.              Жёнушка веселье своё выдала лишь тем, что едва слышно хмыкнула, взглядом прокатываясь по впадинам кулака Леона. Кеннеди доказать того не мог, но взгляд этот её и что-то, что изнутри скреблось и царапалось, было подтверждением того, что Мишель процесс сделался интересней результата.              Победа, проигрыш? Какой в них был смысл — если Мишель смотрела так, словно уже выиграла?              — Ваша ставка?              Гори оно всё…              — Чек.              Дилер того только и ожидал. Корявые пальцы взялись за карту, лежащую в стопке первой.              Секунда показалась слишком долгой, чтоб за неё произошло так много. Но, проявляя чудеса пространственно-временного континуума, время растянулось непозволительно долго, и прежде, чем крупье на стол выложил решающую карту, Леон чуть ли не позвоночником почувствовал чужое присутствие.              Взвинченные нервы подвели. Третий лишний в виде Диаса появился не со спины Кеннеди, — точнее, из-за спины другой Кеннеди.       Ублюдок, о своём приближении не намекнувший ни звуком шагов, ни блевотным одеколоном, остановился за Мишель. Удача теперь отчаянно улыбалась Кеннету, ибо только чудом каким-то Кеннеди себя заставил усидеть на месте, чтоб зубы альфонса не рассыпать по бордовому ковролину.              Причина невероятного везения ублюдка нашлась сразу же, о себе напомнив шелестом платья-савана.              Взгляд, так прочно зацепившийся за супругой, сорвался в порыве первым делом разобраться с угрозой в лице мудака. Как металл рвался к магниту, он глазами рожу Кеннета стиснул.       В попытке раздавить череп этим давлением, чтоб прям глаза кашей по щекам потекли, Леон на периферии мыслей поймал короткое осознание.              Он ведь меня не знает.              В горле высохло так, что выдох едва не вырвался кашлем. Леон вовремя приступ подавил, и его не пришлось ни перед кем, даже перед самим собой, объяснять.              По крайней мере, если и знает, то не лично. А то, что Мишель про меня говорила, сомнений нет; иначе б той сцены у «Noyade» не было бы, уверен, блять, я уверен.              В голове, где всякая мысль пулемётную дробь вышибала, что-то щёлкнуло, точно кнопкой. Кеннеди, умудрившийся на месте усидеть, даже когда пидор этот локти положил на спинку кресла Мишель, в Кеннете увидел вдруг не угрозу, как за миг до того.              Угроза? Какая из него угроза? Жертва — которая, что было самым приятным, не понимала даже, с кем за столом в холдем играла Мишель.              Диас башку повернул в бок. Похожий на Леона в тот момент только взглядом, который с ответной цепкостью выхватил карты, разложенные на столе и прячущиеся в руках супруги от Кеннеди, он более не шевелился.              Кем его там назвала Мишель, полупрофессионалом? Отрицать того Леон не мог, потому что ебальник Диаса не дрогнул, остался таким спокойным и ровным, будто бы Кеннет ни разу в жизни не видел настоящие покерные фишки и, вообще, порога игорного дома не пересекал ни разу в жизни.              Прочесть чего-то по его ебалу Диаса не вышло, даже когда дилер выложил на сукно ривер.              Пиковая «восемь» легла в ряд, став общей игровой парой за столом. Бесполезная комбинация — но не для Леона, который, мелко дрогнув коленкой под столом, сплёл вальтов с восьмёрками.              Фулл-хаус.              Голова отныне чувствовалась горячей, словно все нервные окончания, что в теле были, перебрались в район лобной доли и там, перегретые, вспыхнули. Серое вещество ответно заискрило, и на миг какой-то Кеннеди и вовсе прекратил реальность воспринимать, пришибленный счастьем, что ему привалило.              Фулл-хаус. Сука, фулл-хаус.              Комбинация откровенно напрашивалась, едва у Леона собрались две пары; с третьей восьмёркой, что ему обеспечивала сет, чувствовать себя можно было более, чем… нормально. Не спокойно, ибо закон подлости, что с Кеннеди срабатывал по делу и не только, мог все ещё выкинуть что-то эдакое, после чего его вальтово-восьмым фулл-хаусом можно бы было лишь подтереться, но… нормально.              Это же не кино, блять, чтоб Мишель сейчас выкинула какой-нибудь сраный флэш-рояль. В обычных партиях, как правило, разносортный мусор вылезает в картах, что куш сорвать можно не с парой даже, со старшей картой…       А у меня фулл-хаус. Ёбаный фулл-хаус.              Сердце забилось так часто, что собственного пульса не получалось почувствовать, а во рту, несмотря на обилие пенообразной слюны, стало сухо.       У Кеннеди из вредных привычек были сигареты и, возможно, алкоголь со сквернословием, но тогда он понял, каково оно — наркотическое опьянение до состояния эйфории.              Так и подмывало на стол швырнуть карты прежде, чем дилер, существующий только для того, чтоб колоду тасовать, разрешил бы вскрываться. Потом, ни времени, ни сил не тратя на устранение Диаса из поля собственного зрения, с сукна забрать кольца, что, наконец-то, со тихим звоном золота о золото соединились. Взять то, что тоньше, с парой драгоценных камешек и гравировкой на внутренней стороне, и на законное местоположение вернуть с торжественностью, с какой только в церкви ей кольцо надевал — но чтоб в этот раз руки уже не тряслись. Следом с мобильного жёнушки номер Шенкара заблокировать, что с их разводом носился, точно погорелец, посылая нахуй в прозрачнейшем намёке о прекращении сотрудничества.              И, точку ставя той самой вишенкой на торте, её расцеловать — естественно, блять, как без этого. Чтоб прям помаду по себе же размазать, зубами столкнуться случайно, но не отодвинуться, а за талию лишь стиснуть Мишель в напоминании позабытой истины, что место её — с ним рядом. В горе, радости и прочей ебанине.              Блять.               Радоваться хотелось страшным образом. Но ещё страшней было раньше времени выдыхать, судьбу благодаря за то, что карма, которая грязнее была ядерных отходов, не проучила сейчас, когда Кеннеди бы за удачу подписал кровью б всякий контракт — кроме бракоразводного.              И, кажется, ему этот самый контракт и подали; крупье о себе напомнил вежливым:              — Прошу вскрываться, — произнесённым с такой интонацией, словно лезвие швейное им преподнёс на шёлковой подушечке в предложении кровь пустить.              Леон взгляд на жёнушку метнул в немом приглашении. А-ля «дамы вперёд. В конце концов, твоя же были инициатива?».              Мишель предложение это не приняла, но и не отвергла. Только уголок губ замер в высшей точке в усмешке, что уже Леону глаза намозолила. Немое её «имей смелость вскрыться первым; это же не мне нужно в первую очередь, м?» было громче всякого слова.              Стало душно. Пересохшие губы казались наждачкой, царапающей собственный язык, когда Кеннеди мельком облизнулся:              — Как пожелаешь, — ответил уже вслух, во рту почувствовав привкус крови.              За ту секунду, что карманные карты полетели картинками вверх на игорный стол, сердце ударило столько раз, сколько обычно отбивало за минуту.       Валет с восьмёркой заблестели красно-чёрными мастями в комбинации, о которой страшно было даже мечтать.              — Фулл-хаус у сэра.       Крупье озвучил очевидную вещь, какую поняла, кажется, даже Мишель, едва ли понимающая разницу стрита и флэша. Ублюдок в сюртуке оглянулся уже на жёнушку, что на объявление выигрышной комбинации едва ли шевельнулась.              — Мисс?              Всё вскрылось прежде, чем Мишель развернула свои карты.       Говорить «спасибо» за это стоило Диасу — если можно было за благодарность счесть желание ублюдку челюсть вынести локтём. Утырок, маску равнодушия потерявший сильно раньше, чем то себе мог позволить полу-профессионал, от кресла Мишель попятился назад. Диас выдохнул так, словно ему зарядили под дых.       Карикатурно только разве за башку не схватился.              Театр одного актёра, короче говоря. Пришлось челюсти поджимать до скрипа, чтоб на кривляния пидора не повестись, и взор старательно прижать к лицу жёнушки.              Ухмылка с лица её не пропала, но оттого только и стала казаться безжизненной. Словно видео на паузу поставили за секунду до кульминации, и выражение это застыло в напряжении, от какого должны были щелчком разорваться мышцы лица. А Мишель позволила себе только волосы за спину отбросить с плеча.       Вместе с прядью шевельнулась и лямка платья; бретель лифчика же осталась неподвижной.              Она развернула карты и их бросила следом. Леон посмотрел сначала не на картонки эти безликие, а на супругу. Венка у горла содрогнулась так, что это было видно невооруженным взглядом.              А потом, когда уже и крупье замялся, всё-таки на сукно взглянул.              Её валет крести с её восьмёркой буби лёг рядом с его картами в той же самой комбинации.               Не было ни стрита, ни флэша, ни других карт, что ему своим сочетанием стали подписанием собственного смертного приговора. Всё, чего боялся, не было и в помине.       И можно бы было тому радоваться, что комбинация, собранная жёнушкой, не была сильнее, но то только при условии, что если б его карты были сильней.              А они вышли одинаковыми. Единственное, чем отличались — это мастями.              Потому не было ни радости, ни грусти, как бы по-детски не звучали эти слова. Единственное, что было — конкретный, беспросветный ахуй, от которого гудело в затылке, висках и, вообще, всей голове. Та напоминала не череп с мозгом внутри, а железную коробку, по стенкам какой со всей дури ёбнули кочергой.              Фулл-хаус, на который уповал, как на манну небесную, сейчас и гроша ломаного не стоил. Кеннеди мысль эту силился отогнать, напомнить себе, что, если б не сраный сет в сочетании с парой вальтов, то мог бы прямо сейчас кровь себе пустить с пальца и им печатью закрепить все договоры о разделе имущества и возращении Мишель девичьей фамилии.              Ага, блять, — скалился внутри, зубы друг об друга едва не точа от досады и чего-то, пиздецки похожего на наглость. — Но если б не эта комбинация, а другая, хотя б на ранг выше, — тот же фулл-хаус, но, блять, не с восьмёркой, а с девяткой, — то… всё бы стало, как раньше. Я, она, квартира наша… И никакого нахуй Диаса.              Никто не смеялся, но Леон в хрусте собственных костяшек, сжимающихся в кулаки прямо на сукне, слышался перезвон хохота суки-судьбы, что иронией их спор вывела в ничью.              Надо благодарным быть?       А у меня не получается, сука.       Потому что всё, что мне надо было, почти в руках у меня было — вот, блять, просто руку протяни и возьми.       Причём буквально. Вот Мишель, вот кольца наши.       А сейчас что за дерьмо?              Вопрос «что сейчас?» громыхнул в висках вместе с растерянным и откровенно бестолковым бормотанием крупье:              — Фулл-хаус у мисс… — и последовавшим следом, как за громом шёл дождь, с тяжестью ливня на плечи супруги рухнули ладони Диаса.              Первым порывом было сорваться, пальцы эти, от денег грязные, от Мишель оторвать. Причин остановить себя Кеннеди не нашёл, и стул уже скрипнул под ним, готовясь стать тем самым предметом, что первым бы попался под руку.              Но, блять. Взглядом, каким сам выдрессировал, по привычке зацепился за жёнушку. Изначально — чтоб удостовериться, что милая его понимала, куда могло бы привести лобовое столкновение Леона и того недоразумения, которое Кеннеди по имени называть-то даже не хотел.              А Мишель посмотрела в ответ.              И Леон не знал её такой. Ни разу за жизнь их, семейную и не очень, не видел, чтоб жёнушка буквально задыхалась перед ним.              Она старалась виду не подавать, что дыхание к херам полетело, сделавшись коротким, поверхностным, точно у зверька, который не за жизнью своей бежал, а от смерти убегал, но… блять, как же плохо это получалось.              На лице маской появились поджатые губы, но в глазах, как в прорезях, что были на всех масках, зрачки носились повсюду. Особенно долгий побег устраивали эти глаза по лицу его, цепляясь чуть ли не за каждую ресницу ни то в упрёке, — «ну, что, доволен?» — ни то в вопросе — «а теперь что?».              Кеннеди бы ответить не смог ни в одном из случаев; мысли и слова всякие, что всегда на периферии мозга ошивались потенциальными контраргументами на всякий из выпадов Мишель, замолчали — словно их и не было никогда.              И это было… сука, это было страшно. После всех тех случаев, когда могла поддаться эмоциям в очередном беспричинном крике, видеть Мишель потерянной было сложнее, чем любоваться той стервозно-неподвижной маской, что мускулом не дёрнула даже за партию.              Потому что обычно она знала — если не то, что делала, то просто понимала, куда этим линию свою гнула.              Как правило, конечной точкой был скандал по каждой из причин, которая жёнушке могла бы показаться уважительной, и в этот широкий диапазон попадало всё — от требований совместного времяпрепровождения на выходных, что у них никогда не совпадали, до слепых убеждений в измене Кеннеди, что по его же вине и прозрели. А теперь Мишель, как парализованная, сидела, не способная ни в голос закричать, ни со слезами в руки ему кинуться.       Жизнь в ней, неподвижной, выдавали лишь пальцы, которые, лишившись карт, задрожали, поднимающаяся от неровного дыхания грудь и… глаза эти, чтоб их.              И Леон взгляда её хотел. Но не такого.              Судьба, им карты подмешавшая, проповедовала добродетелью для Кеннеди напоминание быть — при любом раскладе — благодарным.              Леон благодарным быть не мог. Не за то, что Мишель, его Мишель, сейчас напоминала битое стекло, о которое Кеннеди пальцы резал в попытке собрать осколки в единую картину, кровь собственную используя заместо клея.              И вопрос, кому из них двоих сейчас было больней и страшней. Очень, блять, хороший вопрос.              — Мишель.              Молчание пытало неизвестностью, но собственный голос, что позвал так тихо и осторожно, как только смог, мучил уже развернувшимся действом.              Жёнушка, напоминающая собой зверька, вскинувшегося от выстрела, дёрнулась. В шуме собственного пульса будто бы услышала сирену, велящую без промедлений собираться в эвакуацию, и рука Мишель тогда схватила клатч с соседнего кресла гребущим движением.              Когда пришло осознание, что Кеннеди только окликом своим палку перегнул, Мишель вскочила с места.              Она в глаза ему уже не смотрела. Оттого хотелось просто к херам стол этот ёбаный перевернуть на пару с картами, ироничными до дурости, и кольцами этими.              На секунду грудину обдало синем пламенем, после которого ничего уже стоимости не имело. Мол, кольца? На кой хер мне кольца без жены?              Но миг прошёл. Мысль, дикая, как помешательство, затихла прежде, чем Кеннеди себе сам вцепился в волосы в попытке с дуростью этой снять и скальп.              Мишель вздрогнула, когда ладонь Леона легла на кольца с их датой. В глухом хлопке, что по большей части поглотило зелёное сукно игорного стола, услышала приказ бежать — и она послушалась. Впервые, кажется, не спорила, не пыталась продолжать упрямством играть с судьбой, что сегодня была не в настроении смеяться.       Сука-фатум, если и смеялась, то делала это так, что остальные уже не смеялись — ну, только разве что истерически.              Мишель от стола попятилась, и если б стул был легче, то точно б его уронила неаккуратным шагом спиной вперёд. Уходила быстро, почти что убегая и внимания не обращая на то, что должно было бы тормозить — не на каблуки неудобные, не на руки Диаса, что соскользнули с плеч её.              Через сердце — или что там от него осталось? — Кеннеди тогда прошла не нитка, а грёбанная колючая проволока. И проволока эта натягивалась по мере того, как Мишель побегом, ей не характерным, расстояние увеличивала.              Кеннеди не сразу двинулся. Попросту потому, что к боли привык, отчего осознание пиздеца пришло лишь с новым глотком воздуха, с которого вдруг пропали всякие ароматы.              Это касалось не только духов Мишель.       Диас, облитый шоколадным одеколоном чуть ли не до тошноты, ретировался следом.              Казалось — секунда, а они уже оба покинули зал. Жёнушку обувь стесняла, но эмоции ей придали злостного огня и скорости, ублюдок… просто оказался быстрее. Причины — и оправдания — можно было искать до бесконечности долго, но у Кеннеди в головном мозге вспышкой электричества в сопровождении запаха горелой плоти из причины вышло следствие.              Если утырок сейчас догонит Мишель, то…              Суеверным Леон не был никогда, но не смог мысль довести до конца. И трусом себя тоже не считал, но как же, сука, страшно стало прежде, чем попытался даже представить, во что выльется этот разговор, если Кеннеди позволит ему случиться — хотя и казалось, что до того у него ужаса не могла вызвать даже ядерная боеголовка.              Но это другое. Это всё равно, что собственной кровью и рассудком отвоевать счастье своё, как крепость, из-под чужой оккупации, но по итогу всё равно отступить — даже без боя.              До ужаса тупо. До тупости ужасно.              Нет, нахуй. Не в этой жизни.       Тем же гребущим движением, которым жёнушка схватила сумочку, Леон кольца стиснул в кулаке, чтоб никакой придурок в лице того же крупье себе не утащил. Зрение сделалось будто бы туннелеобразным, по бокам пропала вся эта незначительная шушера, не знающая различия «чека» от «колла».              Перед глазами красным деревом, как красной тряпкой, горела дверь, ведущая на парковку. Дополнением был шум петель, что в переполненном зале взвизгнули так же мерзко, как только пенопласт мог по стеклу елозить.              Больше мыслей не было, только действо.              Его кресло, такое же на вид громоздкое, что и у Мишель, скрипнуло шарнирами и кожей на подлокотниках, когда Кеннеди из зала бросился едва ли не бегом.