Энуэмент

      Это был вакуум.              Гул каблуков, что будто бы стали продолжением ноги, отдавал в виски глухой дробью, но за шумом собственного дыхания глохло всё — в особенности, отрывки мыслей.              Мишель не помнила, когда тело её так крайний раз подводило.              Подводило, — проскочила одна мысль через фильтр, который всё как вокруг, так и внутри самой Лафар превращал в «ничто». — Ни раз подводило. Но… не так. И не поэтому.              Казалось, с момента, как Кеннеди на сукно сбросил карты, от карт её отличающиеся лишь мастями, она прошла не одну сотню миль, а блядское казино так и не кончалось. Всё шла и шла, убегая по удивительно пустым, но оттого не беззвучным коридорам. Может, заплела туда, куда доступ был лишь сотрудникам игорного дома да узкому привилегированному кругу VIP-гостей? Этого тоже нельзя было отрицать.              Как отрицать, в конце концов, если целью было не уйти куда-то конкретно, а… просто уйти? Подальше от казино, где терпимой была лишь «Маргарита», а остальное, что во «Флэш-Рояле» было, вызывало исключительно рвотный рефлекс.              Тошнило. До желания разрыдаться тошнило от игры Кеннета, который с каждой проигранной ставкой бок ей сжимал до хруста. Тошнило от партии этой с Кеннеди, какой, кажется, в карты свои не заглянул ни разу даже, решив, что играли не в покер, а в гляделки.              Да что уж тоже святой прикидываться… От самой себя тоже было тошно. Хотя бы потому, что поверила. Реально поверила, что, может, двух зайцев убьёт выстрелом одним.              А по итогу? Пуля-дура, — такая же, похоже, дура, как и сама Мишель, — отскакивала до тех пор, пока не попала в лопатку самой Лафар.              Она бы закричала с превеликой радостью, но ком в горле был чем-то, вроде блокпоста, не пропускающим ничего, кроме редких выдохов. А те из бронхов вырывались чуть ли не заживо, чтоб прям с кровью и ошметками ветвей лёгочного древа. Потому оставалось терпеть.              В спартанских условиях, сухие слёзы сглатывая вместе со всеми воплями, царапающими изнутри нутро, Мишель только и делала, что терпела.              Всю жизнь, как будто, только и делаю, что терплю…              Каблук боем по полу бетонных плит отбивал шаг. В ритме этом, который для Лафар обещал стать реквиемом, угадывались отрывками думы.              Сил нет.       Надоело.              По кругу мысли эти, будто вальсируя, друг друга сменяли, передавая поочередно клинок то одному чувству, то другому. Рука с ножом, вонзающимся куда-то в район наибольшего скопления нервных окончаний, вверх-вниз взмывала с такой скоростью, что Мишель за траекторией не поспевала.              Только в миг один, когда в собственные стенания вплёлся чужой голос, она с собственного шага сбилась.       Ненавижу.       Не подходи.              Рёбра сдавило невидимой портупеей. Следом, точно по цепочке, выложенной костяшками домино, стиснуло и внутренности. На миг солнечное сплетение будто бы давил лавовый камень, который вынудил согнуться — но уже гордость, что, кажется, в костях её была намешена вместе с кальцием, не позволила не рухнуть, не остановиться.              — Мишель, — раздалось чужим голосом снова, уже ближе. Не в голове, что эхом раскалывалась, а рядом совсем, чуть ли не за спиной.       Отвали.       Кто?       Не разбираю.       Голос чужой.       Плевать.       Отвали.              Лафар продолжила идти с обещанием самостоятельно приложиться виском о ближайшую поверхность в случае сопротивления собственному указу. Тогда побег от самой себя был страшнее побега от того, кто за ней шёл.                    — Мишель.              Руки сжались в кулаки, требуя под пальцами что-то смять. Этим идеальным «чем-то» были или волосы собственные, или голова, чьи виски должны были взорваться в следующий раз, как снова бы её позвали по имени.       Опять.       Это кончится?       Если этот кошмар навсегда…       Нет.       Господи, хватит.       Не хочу.              — Погоди.              Чужой голос тронул по-настоящему, гной загоняя в ушные раковины. Потом, такой близкий, наступающий буквально на пятки, коснулся затылка дыханием — таким же неровным, но куда более лёгким в сравнении с тем подобием вздохов, что из Мишель рвались.              Она дрогнула, оборачиваясь. Коридоры до подземной парковки «Флэш-Рояля» напоминали лабиринты. Диасу же досталась роль Минотавра, её по прямой без труда нагнавшего.              — Постой…              Рука на её локте не была кандалами. Диас держал, как держали прирученного пса — больше для приличия, чем для необходимости. Словно сомнений в Лафар, в её покорении у него не возникало.              Зачем? Что хочет?       Не скажет.       Мудак.              Надо было вырываться. Мишель не знала, по какой причине не сделала того сразу, едва чужое касание ударило током, что через кожу прошёлся, как через воду.               Вздрагивание было крупным, точно после удара дефибриллятора. Проигнорировать его было невозможно, но Диас этого сделать и не пытался. Лишь когда хватка, всё такая же мягкая, но твёрдая в своём ведении, Мишель отвела в сторону небольшого ответвления коридора, Лафар о причине и следствии смекнула.              Осознание, что Кеннету были её эмоции выгодны, сопровождалось холодом стены за спиной.              Новая дрожь, порождённая все теми же чувствами, но смешанными уже в иных пропорциях, где «презрение» составляло чуть ли не половину, дёрнула плечами Лафар. Диас это заметил, но истолковал неправильно:              — Всё, всё… — и большим пальцем погладил по сгибу локтя, только чудом не порезавшись об остроту выпирающей кости: — Выдыхай, всё позади… Это была просто партия, — следом добавляя обнадёживающее: — Таких ещё много будет…              Кровь в венах превратилась в поток металлических опилок. Те же иглами проткнули все жизненно важные органы, у Мишель в этом сомнений не было. Иных причин, какими можно было объяснить разыгравшийся в ротовой полости железный привкус, Лафар попросту не нашла.              Партия.       Просто партия.       Одной больше, одной меньше.       Тебе ли не знать?       Она зубы сильней сжала. Прикушенная изнутри щека под капканом челюстей запульсировала, как пульсировало в горле у Мишель от желания ультразвуком завизжать.              Лафар, редко в чём себе отказывающая, на тот раз пожалела — не Диаса, а себя. Впервые за долгое время не стала мучить ни голосовые связки, ни барабанные перепонки криками, срывающимися в писк где-то в районе гортани.              А потом взглянула на Диаса, чья рука потянулась к её щеке, будто бы пальцами думала стереть с лица напряжение.       Сволочь.       Грязная сволочь.       Руку бы отпилила.       И себе, и ему.       Вопля так и не сорвалось, но Мишель прочь дёрнулась со скрежетом зубов:              — Руки убери.              — Мишель?..        В тупичке, где стояли, было тихо, но Диас моргнул глазами так, словно свист воздуха в вентиляционных трубах заглушил указ Лафар — всё равно, как шум самолётных турбин. Потом мягко сделал шаг вперёд. Руки Кеннета, сжимающие локоть Лафар, расслабились в предплечьях, но не в пальцах:       — Это… из-за того, да?..              Притворяется?       Или действительно идиот?       Ещё час назад глупостей не спрашивал.              — Я сказала…       Она вздохнула глубже. В лёгкие стеклянной крошкой впивались ароматы резины с парковки и духи шоколадные. Их приторность пытала.              Мишель локтём из хватки рванула раньше, чем договорила:              — …Убери руки нахер!              И, вроде, сказала то настолько чётко и однозначно, что увидеть в словах что-то, кроме указа отступить, не смог бы даже конченный кретин.       А Диас не отпустил. Кеннет ни одного из элементарных трёх слов не уяснил. Только перехватил локоть, что острой костью ему должен был распороть фронт ладони.              На лбу Диаса чуть ли не по слогам можно было прочитать единственное: «Не понимаю». Кеннет смягчал её, хватку ту самую, улыбкой. Приподнятые уголки губ проявили собой ямочки, что тогда напоминали не изюминку, а убожество — не потому, что Мишель ямочки не нравились.                     Ей не нравились улыбки, которые касались губ, но не глаз. А у Диаса даже кожа в уголках не собралась морщинками.              На очередной попытке вырвать локоть из пальцев, что крепко только карты сжимали, Мишель меньше, чем на миг задумалась: «сколько дур повелось на эту улыбку?».              На очередной попытке Диаса свободной рукой прикоснуться в лицу, ответ: «ну, одна — как минимум» — нашёлся вместе с усмешкой, что больше напоминала скомкавшийся в гортани яд.              — Всё, я понимаю, — подушечка большого пальца всё-таки провела по скуле Мишель с такой медлительностью, что не вдуматься в него не получилось. Больше походило на жест вербовки, известной лишь мастерам из ЦРУ. — Понимаю, расстроилась. Я сам подобное увидел, ну…              Диас нахмурился в попытках точное число подобных случаев вспомнить. Мишель скривилась следом, уверенная до скрипа челюстей, что ублюдку вообще не сдалось быть отныне честным.              — …Раз, наверно, третий. И то, до этого были пары, не больше. А тут — фулл-хаус…              Фулл-хаус.       Такой же, как и у него.       Даже ебучие картонки не дают ответа, что делать…              Больше говорить было бессмысленно. Диас всё равно не прислушался ни к одному из приказов, к словам Мишель равнодушный настолько же, насколько равнодушным можно было быть к рваному дыханию Лафар. Говорить бессмыслено — да и попросту уж невозможно.       Желание закричать пульсировало подобно опухоли, назревшей гнойным комом, в тонком просвете горла, сквозь какое едва проходил короткими глотками воздух.              Нет.       Роскоши тебе такой не дам.       Обойдёшься.              Энергия, как по классическим законам физики, из потенциала перешла в кинетику вместе с огнём под рёбрами. Иными словами, злость, жрущая нервные окончания, Мишель дала преимуществ. Лафар рвалась всё прочь, силой освобождая локоть, стискивая чужое запястье уже не для того, чтоб запонки Диасу поправить, и ногтями впивалась сразу, едва предпринимали попытку усмирить.              А они, попытки эти, были — и, к сожалению Лафар, что дёргалась, как бикфордов шнур, у Кеннета с ней совладать получалось лучше, чем у самой Мишель. Один вздох, не слишком тяжелый для самого Диаса, но для неё показавшийся весом с монолит, раздался над ухом вместе с очередным:              — Всё, Мишель, тихо. Всё…       И будто бы зажигалку уронили в канистру бензина. Мишель была уверена, что, опустив взгляд, на коже своей не увидит живого места, что всё обуглено будет в угли, а Диас взвоет, руками замашет, чтоб кровавые волдыри не лопнули на ладонях, следом запуская необратимый некроз.              Вот насколько она изнутри пылала. Тушить злость ту было бесполезно; всякие утешения, как капли воды, испарялись бы прежде, чем огонь поутих хоть немного.              «Тихо».       Это ты мне говоришь тихо?       Другим тоже рты затыкал?              Миг назад Лафар себе запретила голос хотя б на децибел превышать. А на выдохе, судорожным от неумелой, но яростной борьбы, всё-таки сорвалась в крик:              — Я всё знаю!              В лёгких стало чуть легче, словно с воплем вместе вырвался и гнойный ком. Не целиком, но какая-то его часть, полетела в лицо Диасу криком, от которого зазвенели перепонки.              Он сделал вид, что не понял. Не удосужился даже улыбку сделать менее широкую, все так же лыбился, зубы, напоминающие чересчур белый частокол, проветривая.              Но Мишель-то видела.              Улыбка эта не сочеталась с глазами, то до того были пусты, а теперь… дрогнули. На миг какой-то в них вспышкой, напоминающей щелчок фотокамеры, промелькнуло осознание — то же самое, что посещало голову вместе с мыслью, полной колючей паники, мол: «Знает? Чёрт, как же так?», но прогоняемое раньше, чем эти мысли успевали б в голове закрепиться. Иными словами, дурацкая надежда на то, что, если вида не будешь подавать, то всё будет хорошо.              Лафар знала это чувство — и давно ему проиграла, ещё до того момента, как фамилию сменила, кольцом украсив левую ладонь.              А Диас проигрывать не привык; улыбка напоминала ту, с какой родители обращались к непутёвому ребёнку:              — Что ты знаешь, дорогая? — и прозвище это, с каким к ней обращаться привык явно не Кеннет, стукнуло сильней, чем любая реплика, которая могла только вылететь из рта, пахнущего коньяком.              Дорогая?       Никак не для тебя.       Но если уж и назвал дорогой…       Тогда ты сейчас у меня поплатишься.              Мишель никогда не могла похвастаться эмоциональной сдержанностью. Лицо камнем становилось, только когда чувств было слишком много, чтоб она могла из них одно что-то выбрать. А сейчас не из чего было выбирать, ибо злость была одна — и Лафар ей поддалась с такой радостью!..              — О твоих бывших жёнах знаю!..       На крике рванула вперёд, со стороны наверняка напоминая псину на поводке, что гавкала да землю царапала, а с цепи сорваться не могла. Вряд ли то было лицеприятным зрелищем, только вот незадача — Лафар ва-банк за сегодняшний вечер уже пошла. Во второй раз пожертвовать внешним спокойствием и козырем, припрятанным в рукаве, было не столь высокой ценой для Мишель.       Оно, в конце концов, того стоило, чтоб увидеть, как Диас менялся на глазах.              В первую секунду захлестнуло фанатичное торжество, от которого глотку царапало в желании расхохотаться, мол, «что, сука, не ожидал?!». Но волна этого цунами как с головой накрыла, так мигом Мишель и утянула куда-то на холодное дно, где не было ни воздуха, ни тепла — одна сплошная жуть.              Лицо Диаса, такое красивое, точёное, будто сотворённое нечеловеческой рукой, было картиной, а слова Лафар — ушатом воды, что размыли масляные краски вперемешку с мазками акрила. Вся напускная нежная, терпимая усталость, что на лице его была, растеклась разводами, явив Диаса другим.              В коридоре, ведущем на парковку, было довольно-таки темно, но глаза Кеннета заискрили, словно тряпку, смоченную керосином, подпалили. Челюсть напряглась, отчего лицо стало почти квадратным, а губы, которым Мишель разрешала прикасаться только к её руке или щеке, но никогда не к собственным губам, вдруг стали походить на наждачку. Когда Диас пересохшим языком по ним провёл вскользь, показалось, что сейчас у него кровь горлом пойдёт. И не то, что Лафар, злая до чёртиков, была бы против за той картиной понаблюдать, но за этими метаморфозами следить не хотелось. Это было всё равно, что на психоделику смотреть.              Одним словом? Мерзко.              Но Мишель, хера какого-то, так и не отвернулась. Зрелище того, как Кеннет одним тяжёлым, но непрерывным вздохом вернул себе подобие лица, затянуло, подобно зыбучим пескам.              Для полу-профи ты неожиданно плохо блефуешь сейчас.       На тебя совсем не похоже.       За тем же столом вёл себя куда ровней.              Когда Лафар, опомнившись, снова дёрнулась, было уже поздно. Хватка с локтей перебралась на запястья прежде, чем она успела возмутиться, а на резком её рывке в сторону пальцы Диаса уже стиснули ладони виноградной лозой.              Мишель этот мотив не приняла, но понять смогла — ибо, если б на месте Диаса оказалась, точно б костьми легла, только б её неправдоподобный бред выслушали:              — Там… глупые, очень глупые истории у меня вышли. Что с Маргарет, что с Алисией…       Чуть хмурясь, Кеннет по частицам на лице собирал картину не то сожаления, не то грусти. «Реконструкцию» эту поспешил начать с глаз — и правильно сделал; когда взгляд поднял от носок ботинок к лицу Мишель, то выглядел так, словно действительно о чём-то сожалел сильно:              — Мне стоило тебе рассказать раньше. Чтобы ты не подумала что-то плохое, — и на выдохе хмыкнул настолько печально, что у Лафар по ротовой полости растеклась дёгтем горечь: — Прости за это.              Так просто.       Прости.       Они, что, все такие?              Ответа на вопрос, от которого воздух прекратил поступать в лёгкие, а нос заложило подступающими слезами, у Мишель не нашлось. Потому его сыскать думала у Диаса, за восклицанием снова вперёд подаваясь челюстью:              — «Что-то плохое» — это что?              — Не знаю, — ангелы и дьяволы на плечах Кеннет раскачивались. Иной причины, по которой он то одним, то другим дёргал, Лафар не нашла: — Думаешь сейчас, наверно, что я… непостоянный, что ли?              — Скажи ещё, что обе были конченными суками, а ты один такой святой.              — Нет, совсем нет, — Диас качнул головой, отведя в очередной раз глаза, словно текст объяснений подсказкой был нацарапан где-то на стене, над плечом Мишель: — Они обе были хорошими девушками, просто, как оказалось… не моими, — а потом хмыкнул с той интонацией, с которой обычно голову посыпают в негодовании пеплом: — В общем, не сошлись характерами — если так ещё говорят.       — Да что ты! — сбрасывая с себя морок, пахнущий горьким шоколадом, Мишель продолжала делать то, что у неё получалось лучше всего — то бишь, скандалить: — Поэтому ты их, таких хороших, решил по миру пустить, а?              На миг стало так тихо, что Лафар в перерывах между собственными ударами пульса, услышала будто бы мысли Кеннета. Те напоминали вой пожарной сирены, что ультразвуком глушил. А потом со всё той же улыбкой, что после обвинения выглядела ещё безжизненней, он хмыкнул:              — Тебе кто такую глупость наговорил, м? — и ответно уколол мягким, почти саркастичным подъёмом бровей: — Бугай тот твой, да?              Сработало. Как всякий пожар тух под напором воды, так и Мишель сжалась под взглядом, что аж плечи вкрутила в себя в попытке, ей совсем не свойственной, стать меньше. На миг растерялись слова, и она почувствовала себя кем-то, вроде шпиона, выдавшего информатора неаккуратной фразой.              Губы потяжелели на ответе:              — Кто сказал, это уже не важно, — и после слов этих только поняла, что, вообще-то, первым делом нужно было Диасу напомнить, что Кеннеди уже давно не её.              Дура.       С таким ответом…       Было бы проще признаться, что это действительно Кеннеди.              Волна мерзкого жара, что липкой испариной окропила спину, плечи огладила не то от мысли этой неуместной, не то от внезапного приближения лица Кеннета к её лицу:              — Меняет.              И всё тут. Одно слово слетело с губ, которых Мишель уже не увидела, только глаза — вот насколько близко Диас себе разрешил приблизиться. Отступать было некуда, пришлось попросту отворачиваться.       А потом Кеннет вдруг запястья стиснул сильней, чем прежде.              Страшно Мишель, почему-то, не было, а если и испугалась, то за злостью, что кровь в венах ей оборачивала в кипящее марево, того не заметила. Только глаза скосила к лицу, что едва ли принадлежало тому Диасу, которого она знала.              — Или ты думаешь, что этот коп будет с тобой честно говорить?              Маску срывать с него больше можно было не стараться, и не потому даже, что сам Кеннет её с себя снял, нет. Всё было куда тривиальней, ибо она оказалась не маской даже, сколько попросту намордником.       И хороший теперь вопрос, кто из них двоих более был похож на собаку, что на цепи сидела и лаяла истерично?              — Он тебе много чего говорил, Мишель. И многое ли из услышанного было правдой, м? А после того, как у вас всё завершилось…              Так.       А теперь закройся.       Это тебя, свинья, уже ни коем образом не касается.              — А я сказала, что это дела не меняет!..              В сравнении с её вскриком хрип Диаса показался не более, чем кошачьим мурлыканьем. В попытке себя саму перекричать, чтоб мир вокруг Лафар, если б не оглох, то попросту на неё внимание обратил, девушка едва не раскрошила подъязычные кости.              Очевидно теряя контроль над ситуацией, Кеннет, повелеваясь законам обратной пропорциональности, контроль всё силился сохранить. Самым простым способом то сделать было хватку на запястьях Лафар усилить, пальцы превращая в наручники.              Лафар тому случиться не позволила:              — Какого чёрта, просто, вот какого хера, я узнаю об этом не от тебя? — и воплем била под дых так сильно, что у Диаса должно было всё в солнечном сплетении атрофироваться: — Ответь мне, почему о твоих бывших жёнах и их банкротствах я узнаю от мужа?!              Вопрос был пощёчиной. Кеннет в стороне не остался, ответно выписывая словами не менее сильную оплеуху:              — От бывшего мужа!              Замечание более, чем резонным было. Только чудом в ушах не зазвенело. Оговорка, какую до сих пор допускала чаще, чем могла себе того позволить, на кончике языка зажгла порохом.              Мишель миг потратила, чтоб в назидании себя за щёку укусить; надежда, что боль вернёт рассудок, была такой же сильной, как вера, что рано или поздно, но всё будет хорошо. И… всё.              Всё.       Больше нельзя.       Сейчас, если затушуюсь…       Всё будет напрасно.              — Хорошо, от бывшего мужа. — оскал клыком блеснул, точно зубы у Лафар были фосфорные: — Только суть от этого не поменялась. Ты всё ещё мудак, который всё из жён высосал и выкачал, а потом с долгами их кинул.              На этом обычно ставилась точка во всех тех фильмах, которые она смотрела дождливыми вечерами, а Кеннеди мимо не мог пройти, события на экране не назвав «глупостью». Мишель ему обычно фыркала, мол, «не мешай», глаз не отрывала от героини, что, с размаху уродца ткнув в лужу грязи, уходила с гордо поднятой.       Сейчас бы слова мужа подошли как нельзя лучше.              Глупость, действительно, глупость.       Чёрта с два уйду так просто.       Не отпустит.       Слишком задела.              Лафар не удивилась, что первая попытка провалилась с треском, с каким под каблуками хрустнул какой-то мелкий мусор. Локоть в хватке Диаса потянуло так, что, казалось, если заупрямится и дальше, то заработает растяжение в суставе.              — Что-то я сейчас не понял…       Под спиной твердостью холодного бетона почувствовалась стена, к какой Мишель прижали не то, что грубо, но с явным намёком не рыпаться. Позвонки, точно стеклянные, опасно звякнули друг об друга, когда Кеннет наклонился и почти высек по щеке её:       — Кто я?              — Отпусти.              Сказано было тихо, но смесь возмущения и злобы в голосе Мишель была ядовитой. И взглядом травила, следом дожимая. Кеннет не отпустил.              — Повторишь — пущу. Может быть.              — Может быть? — от услышанного Лафар фыркнула так, что чудом не сорвалась в смех настолько громкий, что казался бы унизительней любых грубостей. — Не много на себя берёшь, — и, чтоб самой гневом своим не задохнуться, плюнула то, что Кеннет так хотел услышать:       — …А, мудила?              Новая попытка вырваться так же была на провал обречена. Локоть на себя рвать было бесполезно, именно бесполезно. Это всё равно, что из капкана захлопнувшегося вытягивать конечность.       Нет. Так не выйдет.       Если капкан уже сработал…       Значит, его надо открыть.              И Мишель сделала это.              Атака Лафар была по-женски банальна. Сустав, дёрнувшийся вперёд, дотянуться бы смог лишь до паха — как всегда делали всё те же женщины в «глупых», по мнению Кеннеди, сериалах.              И тут Мишель уже не спорила; в пах бить было глупо. И дело вовсе не в том, что Кеннет того не заслуживал.              Ноги, конечно, достаточно длинные, до живота дотянусь…       Но Диас в такой тесноте зажал, чтоб его.       Ни при каком желании не выйдет с размаху впечатать колено в солнечное сплетение.       Зато вот по ноге?..              Выдох походил больше на боевой клич, когда Лафар резко опустила каблук, ногой подавшись вперёд чуть. Шпилька, что продолжением ноги стала, на пальцы Диасу упала не копьём с наконечником алмазного напыления.              Глаза его, как у игрушки-антистресса, какую в кулаке сжимали, чудом не выкатились из орбит. Мишель смогла рассмотреть даже лопнувшие в белках капилляры прежде, чем эффект закрепить:              — Сказала же, отвали! — и свободной рукой в грудь толкнула не столько даже с силой, сколько просто с яростью.              Гнев нервные клетки сжигал, как поленья. Жар их, переходя в энергию, позволил кряхтящего Кеннета отбросить подальше.              На месте, где его пальцы сжимали, должны были выступить синюшные пятна. Но Мишель времени разглядывать конечность свою попросту не нашла, и, едва фору получив в эти секунды, опрометью из тупичка бросилась.              Неважно «куда». Главное — отсюда подальше.       От Диаса этого, от Кеннеди…       От себя в идеале тоже было бы свалить.              Мысль, что Лафар что-то делала неправильно, её нагнала вместе с Кеннетом.              Вскрик, разрешения не спрашивая, из горла вылетел, когда всё же те пальцы, клешнями державшие за локоть, теперь жертвой новой избрали талию Мишель. Резкий разворот, сопровождавшийся повторным ударом лопаток о стену и лицом Диаса перед ней, напоминали загиб временной петли. Словно этот простейший цикл из неудачных попыток вырваться будет повторяться до тех пор, пока спинной мозг не разорвётся в ошмётки.       — И, что, дорогая…              Лицо скривилось прежде, чем Лафар успела порыв этот предугадать. Останавливать себя от гримасы она, правда, вряд ли б стала, как не собиралась прикусывать язык и на оклике:              — Никакая я тебе не «дорогая», сука!.. — что был как пенопласт по стеклу. Мишель саму передёрнуло, но Кеннет не шевельнулся почти что. Буквально, ухом даже не повёл. Только челюсть у него вдруг мелко задрожала, когда закончил вопрос:              — …Это всё? Ариведерчи, аста ла виста — и прочая хуйня?              — П-ха!.. — Лафар мимо всех стоп-кранов пролетала, едва ли понимая, что стоило замедлиться. Хотя бы затем, чтоб потом в травмпункте не сидеть со швами на губе: — А тебе всё мало, как посмотрю?!              Ответа она не сразу удостоилась. Кеннет сначала облизнулся, как пёс с бешенством, с чьей морды слюна пеной стекала.              Жутко? Да, — но Мишель даже вздохнуть не смогла; руки, что на талии лежали цепными кандалами, стиснули так сильно, как далеко не каждый корсет из гардероба Лафар ребра смещал.              Кеннет подался вперёд, лицом своим в поле её зрения перекрывая всё остальное. Улыбка его была ни к месту, не ладилась никак с шёпотом:              — А ты ничего не забыла, м, сука?              От вопроса у Мишель на спине выступил испариной пот, а на лице — неуместная усмешка. Больше походило на предсмертный оскал пилота-камиказде, на истребителе пикирующим в небоскрёб.       Лафар колкость внутри себя удержать не смогла; та в горле царапалась, требуя от Мишель хотя б фыркнуть.              — О, уже не «дорогая», да?              Осознание, что лучше было всё-таки промолчать, — пусть то невозможным было с её характером — пришло, когда Диас любезничать прекратил. Только глаза на неё единожды вскинул, точно думал увидеть в лице напротив ошибку или немые извинения прочесть, но, найдя лишь резкость, он пальцы разжал.              Не потому, что смиловался вдруг. Нет, Кеннет держать продолжил, но не пальцами уже, а всем собой.              Диас телом навалился так, словно Мишель была заевшей дверью, что никак не желала отпираться. Под рёбрами сдавило от веса чужого тела. Плечо его надавило на диафрагму, а колено вдруг жестко пролезло промеж её ног.              На выдохе и последующем паническим сигналом, что вспыхнул под коркой мозга, Лафар рванула прежде, чем вообще поняла, чего испугалась:              — Ты, чего, совсем больной?! — и освободившимися руками в грудь ублюдку упёрлась так, что конечности от запястья до плеча сделались похожими на арматуру своими прямотой и несгибаемостью: — Руки убери!!!              — Рот закрой нахуй.              Шипение потухло где-то в узком пространстве между телами. Кеннет был так близко, что внезапно от него затошнило — и дело было уже точно не в одеколоне с шоколадной отдушкой. Глаза Мишель были везде. Бегали так, что успевали отметить и выражение лица, и губы, от упорства сжатые в тонкую полосу.       Естественно, руку, что неподалёку от лица её пролетела распростёртой ладонью, проигнорировать не смогла никак.              Первой мыслью пролетело в голове одно слово — платье.              Сейчас под юбку залезет.       Или, наоборот, вырез на груди оттянет.       Иначе зачем коленкой меня держать?              Рука тронула, но даже близко к платью не прикоснулась. Пальцы капканом ухватились за многострадальный локоть Мишель.              Раз — и в сторону; Кеннет, «балансирующий» на ладони, что ему в грудь упиралась, ответно выставил сустав, им утыкаясь в стену за головой Лафар. Она, брезгуя лишний раз к лицу чужому прикасаться, отвернулась резко в бок, но за то себя сразу же почти силой за волосы схватила, вынуждая смотреть.              Хотя бы для того, чтоб знать, что Диас удумал.              А потом раздался тихий перезвон, что потерялся почти в звуках сорванного дыхания Кеннета, который вдруг потом весь покрылся, словно пару миль пробежал без остановки. И Мишель перезвон этот знала.              Да ну, нет…       Не верю.       Это не правда.              Это была правда — и Диас это подтвердил собственными действиями, с плеча её сорвав сумочку.              Сука.       А ведь там деньги.               Мысли в голове сконтачились, как провода без изоляции. На миг перед глазами всё побелело, но с тихим шелестом звеньев сумочки рефлекс сработал быстрей.              Решая выиграть войну, а не бой, Лафар руку согнула. Только чудом Кеннет в стенку её не впечатал заживо, когда опора под его грудью в виде ладони Мишель пропала. За потерю равновесия только он едва ли переживал, обеими руками вцепившись в клатч.              Мишель не думала, что хотя бы раз в жизни обрадуется заедающей молнии.              Сумочка не поддавалась, как бы её ни рвали в разные стороны. Выступив в роли игрушки, которую дети обычно поделить не могли и по итогу вечными перетягиваниями попросту драгоценность рвали, клатч из одних рук переходил в другие.              И не сказать ведь, что Лафар действительно так нужны были деньги… Точней, нет — от денег бы она не отказалась. Хотя бы для того, чтоб в «ноль» вывести все траты, спущенные на услуги Шенкара. То, что Диас успел выиграть… за такую сумму адвокат её звонок бы даже не взял.              Но — куда же без него? — принцип взял вверх над сознательностью.              — Сумку, блять. Живо!              Диас клатч на себя дёрнул так, что Мишель чудом только не полетела кубарем через его коленку на бетонный пол. Но пальцы, вокруг которых успела обмотать ремешок, сжала сильней:              — Обойдёшься!..              Кровь бурлила так, что испарялась в богатый железом газ, который травил не хуже угарного. Он, газ этот, вытеснил из лёгких воздух, когда Лафар с ответной силой ухватилась и, рискуя на каблуках попросту не удержать равновесия, всё-таки всей собой потянула сумочку к груди.              Диас потянулся следом, но уже не за сумкой.              Рука отныне искала её горло — и нашла настолько быстро, что Мишель у себя не успела даже спросить, действительно ли Кеннету духу хватит на рукоприкладство.              Предплечье Кеннета костью надавило на шею. Нехватка воздуха вмиг стала ответом на все незаданные вопросы.              Рот открылся сам по себе, и глаза выкатились в гримасе, что, наверняка, была ещё смешней той, которая искривила лицо Диаса минуту назад. Не было ни времени, ни желания разбираться в чувствах, мыслях и домыслах того, что было дальше, когда чужой локоть на ярёмную вену давил; единственное, что осталось — это рефлекс.              Не рухнуть в обморок.       Не отдать ему сумки.       Просто… не позволить ничего, чего он добивается.              Пока воздух в лёгких держался, Мишель толкнулась в ответ. Не важно уже, насколько были длинные ноги для удара в солнечное сплетение, совершенно дела не было. В приоритете стоял сам факт ответного тычка. Локоть под рёбра двинул, коленка мазнула вбок от паха, стукнув по выступу тазовой кости Диаса.              Единственное, чем он ответил — это ругательством, которое Лафар за стуком сердца не разобрала, и новыми попытками выпутать из её пальцев клатч.              А потом… видимо, сработал новый рефлекс.              — П-пусти!..       Мишель приподняла белый флаг, когда освободила пальцы от звеньев ремешка. Сумочка обвисла на локте, а ладонь стиснула запястье Диаса и чуть надавила поверх кожаного ремешка, чтоб ослабить давление на ком в районе щитовидный железы.              Вздох до лёгких так и не дошёл. Сразу, как Кеннет утраченный контроль захотел вернуть, этот вздох был вытеснен визгом:              — Я сама!!!              Сработало. Не сразу и не так, как Мишель рассчитывала, — хотя, это был никак не расчёт, больше походило на надежду — но спустя четырнадцать ударов сердца, она специально сосчитала, Диас вдруг придавил горло сильней:              — Что «сама»? — и следом сразу же прекратил давление, отодвигая его в сторону. Заместо вопросительного знака — сухой кашель Мишель, царапающий корень языка.              Тихо.       Не нервничай.       Всё нормально…              — Деньги, — единственное, что у Лафар получилось выдавить.              Успех обещал быть краткосрочным. Иными словами, Диас хмыкнул — мол, «это тебя не спасёт, сука» — и за клатч взялся ещё крепче в отрицательном ответе на её просьбу.              Мишель двигало что-то, что вряд ли поддавалось законам логики. Адреналин, принципиальность или попросту упрямство? Чёрту одному известно, но Лафар треклятую сумку, трещащую по швам, не отдала. Заранее воздуху схватила на случай, если снова придушат, и потом только задала себе вопрос один: какого хера вообще позволила себя так запугать?              Ответа не нашлось. Зато на горло снова надавили; точкой опоры используя её шею, Диас оттолкнулся локтем чуть назад.       По кривой гримасе ублюдка чуть ли не по слогам читалось, какую милость он сейчас оказывал:              — Без лишних движений, — указал Кеннет.              В роду у него, видать, были тюремщики или палачи, ибо за локоть Лафар он ухватился так, что мысль о побеге вдруг стала казаться равносильной мысли о самоубийстве. И то, вариант «со всей дури затылком приложиться о стенку за спиной, череп раскроить», чудился более привлекательным в сравнении с покорением воле альфонса, что за ссаную пачку едва ли не организовал Мишель асфиксию.              Одно ублюдок не учитывал. Принцип «если не можешь хаос победить — возглавь его» ещё ни разу Лафар не подвёл.              — Ладно… — пальцы задрожали вместе со связками, когда принялись бороться с заедающей молнией уже в одиночку, без «помощи» Кеннета. — Сейчас…              — Быстрей.              — Да сейчас!..              Дрожь Лафар пришлась так сильно на руку, что губу пришлось закусить, чтоб раньше времени себя саму не выдать.       За игровым столом с Кеннеди того себе позволять было нельзя, словно из них двоих именно он, а не Кеннет, был игроком, что блеф чуял за версту.              Клатч молнией взвизгнул.              Когда Мишель подняла глаза на Диаса, то мышцы его лица напряглись так, что Лафар, нащупав среди вещей множество мелких купюр, на секунду даже замерла в ожидании гротескного звука рвущейся кожи.              Но было тихо. Только Кеннет стоял, напоминая пса, перед мордой которого мелькнул кусок мяса, — жирный такой, чтоб прям с кровью — но приказа «фас» не дали. Стоял теперь и слюной исходился, дыша в ритме животного, готового к прыжку.              — Вот…              И если Диас был псиной, то Лафар, увернувшая руку с деньгами прежде, чем ухажер их вырвать попытался, рискнула назвать себя кошкой, что от чужих когтей убегала. Пальцы, давящие локти, неуклюже дёрнулись за стопкой купюр.              Мишель не сдержалась. Фыркающий смех подрезал уголки губ в издевательской улыбке:              — На задних лапках не попрыгаешь, а?              — Охерела, что ли?              Диас должен был спросить это с той интонацией, с какой монолитами складывались дома в кучу бетона, но голос у него вышел растерянным, почти сонным в своем возмущении. Словно Лафар ублюдка пачкой купюр в руке в гипноз вводила.              Новая попытка деньги вырвать была такой предсказуемой, что Мишель увернулась в бок прежде, чем Кеннет глухо рявкнул:              — Отдай!..              — Да забирай, — в третий раз она потрясла прессом из смешных «пятёрок» перед лицом Диаса, за ней бросившимся, едва Мишель попятилась в сторону. Сердце у Мишель хотело от адреналина через горло выпрыгнуть.              Всё, сучёнок.       Фас.       — Я очень надеюсь… — рука пошла движением от плеча, словно для оплеухи замахивалась. — …Что на эти деньги ты себе купишь хотя бы грамм достоинства!              Но заместо удара, вскинув ладонь, разжала пальцы в броске. Купюры грязные — как от пальцев чужих, так и от суконного стола казино — в лицу Диасу полетели, чудом не царапая уголками щёки.              Руки сразу почувствовались пустыми. Требуя действий, как глаза требовали зрелищ, ладони упёрлись в грудь остолбеневшему Кеннету и под град этих денег вытолкали:              — …И яйца — на сдачу!              — Ёбнутая, что ли?!..              Вопрос был риторическим. Такой артиллерией Лафар было уже не взять; Мишель со всё тем же визгом застегнула клатч. А когда глаза от заедающего замочка оторвала, то Кеннета перед собой не увидела — словно придурок на себя натянул плащ-невидимку.              Зато встретилась с ним, когда опустила голову ниже.              Кинувшийся за разлетевшейся стопкой так, словно купюры падали не на пол, а на дно Марианской впадины, Диас замарал костюмчик в районе коленей. Опустился так, что теперь макушкой едва ли доставал до коленки Мишель, над ним возвышающейся, и, кажется, так и не собирался вставать до тех пор, пока не соберёт все купюры, что, как листья по осени, опадали с неба бесконечно.              Лафар не сразу поняла, что стало первопричиной, но эмоций стало так много, что аж зазнобило. Разочарование или обида, а может, просто гордость, что размяла затекшие плечи и распрямилась…              Всё смешалось в кашу, больше напоминающую вонючее, липкое марево; слёзный ком, откатившийся вниз по трахее, снова поднялся близко-близко к глазам.       Мишель веки стиснула прежде, чем позволила себе хотя бы одну мысль о том, что расплакаться.              О, нет.       Ни за что, нахуй!..       Не перед этим недоразумением.              Сраная ирония; по полу, собирая бумажки с водяными знаками, посмешищем и казался Диас, но щёки у Мишель горели так, словно это её втоптали в грязь — в прямом и переносном смысле. Злоба превращалась в стыд, а из него уже уродскими метаморфозами выгорало чувство самоуничижения, что в виски вкручивало саморезы.              Смысл какой во всём этом был?       Что Кеннеди, что Кеннет… Оба мудаки!       Шило на мыло менять…       А я ведусь. Как дурочка, блять.       Одно смазливое лицо — на другое.       Словно от обёртки содержимое изменится.       Ещё вопрос, кто из них двоих более мерзкий.       И стоило ли это всё вообще того?..              Грязь будто бы обмазала Лафар изнутри и попала в открытые ранки, не успевающие на нутре её рубцеваться. И чувство этой грязи было везде — во рту, в ушах, на руках и даже в диафрагме.              Отмыться? Как? Какими средствами?       Кровью разве что чужой?              Взгляд затравленный жертвой своей сыскал Диаса. Размазать мудака, что в девчонках видел кошельки на ножках, по стенке хотелось неимоверно — даже вопреки чувству удушения, давящим шею до сих пор в напоминании, что превратить Кеннета в кровавое месиво из кишок у неё не выйдет.              И пусть. Желание оттого никуда не пропало.              Наоборот, стоять без дела стало невозможным. Словно под кожей копошились личинки, жрущие мышцы в случае малейшего промедления. Цепким от гнева глазом Мишель, сжимая кулаки, увидела даже, как Кеннет специально деньги складывал лицевой стороной — той, где изображались президенты Штатов.              Не человек, а живая машина по счёту денег, что купюры, вложенные под неправильным углом, выплёвывала.              Не хотелось — да и не получалось попросту — смотреть, как он ползает, купюры собирая с внезапной педантичностью. Руки сжались в кулаки, а ноги требовали движения; Мишель не стоило даже стараться, чтоб увидеть картину, как, приподняв совсем немного платье, ногу занесёт и каблуком ударит второй раз. Может, по плечу Диаса, рубашку его пачкая следом от подошвы, а может — что уж мелочиться? — сразу по ладони его, шпилькой ломая хрящи, до хруста раздавливая пальцы.              Фантазия никогда не подводила Мишель, и тот случай исключением не стал. Колотил адреналиновый шторм, требующий действия.              Лафар не нашла аргументов себя останавливать.              Не тратя времени, чтоб приподнять подол, она замахнулась. В движении ступня сменила траекторию прежде, чем Мишель о том успела подумать; «если больно хочу сделать — надо не его портить. А деньги эти».              Сказано — сделано.              Лакированный нос лодочек, как ледокол, рассёк ворох банкнот на полу перед ней. Как школьники пинали кучи листьев по осени, собранные в кучки, так и она заставила их ударом ноги разлететься в стороны.              В частности Диасу в лицо.              Руки его, судорожно цепляющиеся на купюры, количество которых остро бросилось в глаза только в разбросанном состоянии, уже уложенную пачку не удержали. В попытке за одной из банкнот дотянуться прежде, чем она упадёт снова на пол, он растерял те бумажки, какие уже собрал.              Останавливаться, чтоб посмотреть, поймает ли он бумажку с физиономией Авраама Линкольна, Лафар уже не стала. Только «вырулила» из тупичка, где в общей продолжительности и двух минут не провела…              — Мишель!              Пульс, что в ушах громыхал канонадой, сыграл злую шутку.       Голос на Диаса был не похож, звучал ниже.              Нет.       Ну, нет.       Не ты только.       Тебя ещё не хватало!..              Она прибавила шагу. Каблуки, казавшиеся самыми удобными туфлями на планете, в неподходящий момент стали чем-то, вроде капканов на шпильках, что ступни грызли чуть ли не до крови, но Мишель над выбором не рассуждала даже.              Словно влетев во временную петлю, снова быстрым шагом, едва не переходящим в бег, рванула по коридору так спешно, насколько это позволяло сорванное дыхание и дистанция между ней и источником звука.              — Мишель!              Блять.       Может, нет?..       Ну, пожалуйста!              Она оглянулась наспех через левое плечо, пока тупичок не исчез из поля зрения. Купюры, что оттуда вели, точно кровавой лужей, так и лежали на полу. Чужие руки — те, что за локти хватали, что душили в угрозе, — их тоже собирали.       Диас дальше по полу ползал.              А Кеннеди за ней шёл, наступая семимильными шагами. Дыханием своим подгоняя по коридору, ведущему на парковку.              Беги.       Просто, блять, беги.              И Мишель бежала, — а чувства, как свора натренированных гончих, нагоняли. Имена этим псам были всё те же: злость, обида, усталость…              — Мишель, остановись.              Воздух отказался дальше поступать в лёгкие, и выходить тоже прекратил. Он рвался где-то в груди, теряясь между бронхами и слёзным комом, сдавившим гортань. В глазах всё в миг один потеряло чёткость, пошло кругами, в череде которых, как в калейдоскопе замелькали лица — Диас, Кеннеди, она сама…              Мишель с ужасом вдруг поняла, что разрыдается с ближайшую минуту.              Себя саму загоняя в ловушку, она вылетела за металлическую дверь, ведущую в один конец. То бишь, на подземный паркинг.              Хлопок за собой отрезал дрожь плеч и надрывный всхлип.