Энуэмент

      Ублюдок остался помехой справа, когда Леон расстояние между собой и Мишель сократил до трёх с половиной футов. Ползая по полу свиньёй, что морду готова была вымазать в дерьме, только чтоб среди грязи найти огрызок яблока, Кеннет не стал даже поднимать взгляда.       Он, сука, не попытался за неё побороться.       Как в телевикторине, где люди, доходя до несгораемой суммы, забирали смешную сотню долларов и уходили. Кому-то не хватало мозгов, кому-то — смелости, а Диас, по всей видимости, был в двух категориях сразу.       Леон не смел тому расстраиваться.       Напротив, фыркнул даже, вот насколько всё оказалось… просто. Не пришлось руки даже марать об ублюдка, что к ногам его вытянулся, только чтоб из-под ступни Кеннеди выхватить пятёрку.       Он не остановился, даже чтоб посмеяться. В пословицы и поговорки Леон верил так же крепко, как в Бога, но меньше всего хотелось, сейчас правда ли, что смеяться лучше последним.       Иными словами, жалкий альфонс остался с ворохом купюр на бетонном полу — и хер бы с ним.       Леон прибавил шаг; в уши особо сильно бил пульс, но промеж этих ударов проскочили остальные звуки — шум вентиляции, собственный голос, убегающую жёнушку окликающий по имени, каблуки эти её… и дыхание. Рваное, короткое от дрожи лёгких.       Кеннеди знал это дыхание — то самое, что канонадой отдавало всякий раз, когда от воплей жёнушки прекращали содрогаться стёкла.       — Мишель!       Она не остановилась. Естественно, и не стала бы даже думать над этим. Каблуки — Леон, даже не приглядываясь, по красноте на коже ступни понял, что задники натирали — застучали шпильками, отбивая чуть ли не по слогам. «Пшёл-прочь, пшёл-прочь».       Кеннеди шёл, как жёнушка и просила, — прочь.       Только вот не его вина была, что «прочь» было всё равно, что «прочь из казино». А, значит, за ней.       Металлическая дверь помехой не оказалась; ладонь толкнула прежде, чем та ударила о косяк, и Кеннеди, из узкого прохода выйдя, оказался на подземной парковке.       Мишель среди однотипных чёрных машин платьем выделялась, как маяком. И сил в чувствах, от которых у жёнушки содрогались плечи, покрытые мурашками, было больше, чем «лошадей» в двигателе самой поддержанной тачки. Когда Леон с новым окликом и ещё полу-футами, сокращёнными между ними, приблизился, то воздух, пропахший резиной и бензином, сгустился, как перед грозой.       Кеннеди не смел сомневаться: если за локоть Мишель схватит, то она ударит, как молнией.       Одно ты, дорогая, не предугадала. Терять мне уже нехуй.       — Мишель, — акустика подземного пространства сделала своё дело; Леон, вполголоса окликнувший супругу, от эха чуть содрогнулся. — Остановись.       — Отвали.       Хера с два она угадала. Леон не остановился, а если б остановился… то ничтожностью своей должен был компанию составить Диасу, пожитки собирающему по полу.       От мысли передёрнуло. Новой дрожью сопроводилось осознание, что Мишель в слёзы сорвалась после первого же слова; голосовые связки натянулись, как струны, слова превращая во всхлипы и завывания.       В Леоне оттого тоже что-то натянулось, но уже не струной, ноющей в плаксивом миноре, а лучной тетивой. Чуть перетяни — и слови стрелу с кураре промеж бровей.       Они поравнялись незаметно, но едва его силуэт у Мишель мелькнул в боковом зрении, так жёнушка от Кеннеди отшатнулась, как от чумного.       — Отвали, сказала же! — и от локтя, пытающегося придержать, попятилась, чудом только не проткнув острым каблуком шину на чужой Е-шке. — Просто отстань!       Визг по ушам резал, как пенопластом по стеклу; указы, какие исполнять не намеревался, в голове ломали что-то — и имя этому «что-то» было терпение.       Ведь не святой, ни разу не святой.       Особенно после партии этой, чтоб её…       — Мишель… — вздох был попыткой вместе с горьким воздухом внутрь пропихнуть хотя б что-то, отдалённо напоминающее спокойствие: — Хватит.       Мало того, что она, попытка эта, была обречена на провал изначально, жёнушка ей приговор вынесла раньше времени, воплем своим застрелив, точно двустволкой:       — Хватит?!       Слово, Леоном брошенное, было неудачным, но толку принесло больше, чем неумелые попытки успокоения. Иными словами, услышанным ошарашенная, Мишель остановилась, как вкопанная. Слёзы, кажется, тоже течь прекратили. С выражения её лица можно было скульптуру ваять — вышла бы разгневанная девица, что взором испепеляет, как какая-нибудь Мегера, или Медуза Горгона.       Кеннеди, правда, подобная артиллерия с грозным взглядом давно уже, с момента смены фамилии Мишель, не брала:       — Да, хватит, — и шаг сделал к жёнушке, которая до того момента неслась быстрей легкоатлета. А теперь Мишель остановилась и тряслась, как джип его на холостых оборотах: — Сюда иди.       Тактика сработала повторно; наглостью его взбешённая, Мишель шаги эти, по отношению к Леону, делала — только чтоб ударить побольней.       Хрип вырвался из лёгких жёнушки, когда замахнулась ладонями по груди Кеннеди. Толчок напомнил удар дефибриллятора; с учётом того, что у Леона самого пульс херачил, это больше напомнило пытку, нежели необходимость, но рук он ей откинуть не дал. Прежде, чем Мишель назад рванула, стремясь дистанцию увеличить, ладони примагнитились к лопаткам её.       Жёнушка забрыкалась, как в сетях кувыркались пойманные зверьки, но о свободе теперь можно было разве что мечтать. И то толком не приветствовалось уж слишком горячо — чтоб потом Мишель не разочаровывалась сильно.       Не упущу же, знаешь. Не теперь.       — Всё уже. Дыши.       — Правда!.. Всё?! — Мишель мысли о том, что будет просто, из Леона выбила всей собой. Причём, буквально; повернувшись чуть боком, плечом с такой силой по груди Кеннеди долбанула, словно дверь вышибала. — Доволен теперь?!       — Насчёт, блять, чего я доволен, по-твоему? — и прежде, чем воздух выпустил из лёгких рваным кашлем, она лицо приблизила с лаем:       — Насмотрелся, как дуру валяют?!       Глаза нездоровым образом заблестели. Леон это мог — и хотел бы — списать на слёзы, что из глаз текли Ниагарским водопадом, но… не получилось вот всё это дерьмо так просто оправдать.       Смешанные с тушью, дорожки по щекам Мишель текли чуть ли не гуталином.       — Не смей так говорить.       Голос был чужим. Будто горловые связки окаменели, и слова на них лезвиями наскребли засечки. Руки сжали Мишель сильней. Не только потому, что она так старательно прочь рвалась, а по большей части затем, чтоб не увидела лишней дрожи его пальцев.       Мишель не видела. Ничего, кроме себя, не видела, когда снова гаркнула:       — Или что?! — о боли своей в известность ставя всех, до кого отголоски долетали.       Кеннеди ей рот закрыть хотел хотя бы для того, чтоб никто больше о разговоре этом не узнал, помощь не предложил.       — Мишель.       Глаза карие бегали, поймать взгляд не получалось. Пришлось бы за подбородок хватать, но риск того, что жёнушка прочь от руки чужой рванёт, зашкаливал. И пусть риск, в мировоззрении Кеннеди, себя оправдывал, в этот раз он благосклонность судьбы, к нему и без того излишне смилованную, проверять не намеревался.       — Послушай меня. Просто послушай сейчас…       — Не хочу.       Вот так просто. Не хочу — и всё тут. Сколько раз эти её «не буду» и «не хочу» становились кирпичиками, что стену между ними выстраивали? Дохуя, если честно; Кеннеди приготовился в очередной раз о барьер этот биться башкой в попытке достучаться до Мишель, что перед ним стояла, но была глуха и слепа.       На выдохе он ближе ступил, но благоверная все неозвученные дифирамбы впермешку с доводами логики опередила:       — Я не хочу, — и на миг голос её, до того чуть ли не взрывающий ультразвуком лампочки, стих в шёпот. Только на миг; уже через секунду снова взвыла сиреной: — Не хочу. Не хочу, не хочу, я ничего не хочу!..       Дурное чувство холодом облепило грудину, когда Кеннеди рефлекторно сжал Мишель запястья. Тон был слишком знаком, чтобы Леон его не узнал.       Накрыло.       От позабытого крика писком прострелило в левом ухе. Челюсть поджалась следом, зубы кроша в пыль, пока Леон спиной закрывал от других, хотя и были на парковке одни.       — Всё, тише…       Хер там. Жёнушка тише ничуть не стала. Напротив, в руках его затряслась, пылкая до такой степени, что Кеннеди не сразу даже разобрал, почему сердце так сжалось — от раздражения или от боли за неё, такую израненную, но живую, ещё живую.       — Я не хочу! — как зациклившаяся пластинка, что под иглой винилом визжала, Мишель одно и то же повторяла с дрожью плеч: — Не хочу, понимаешь?! Не хочу, я не хочу, НЕ ХОЧУ! Мне надоело во всём этом разбираться, слушать, я не хочу, не хочу, просто не хо-чу!!!       Картина была Леону знакома до скрежета под рёбрами. Сколько раз она так верещала, что только чудом не срывала голос? А сколько раз посудой бросалась? Более, чем достаточно, чтоб в какой-то момент Кеннеди от претензий в свой адрес, подкреплённых десятком лишних децибелов, начинал раздражаться раньше, чем удосуживался их дослушать до конца.       Всё так. А теперь… вопли эти — как мёдом в уши. И не потому, что вдруг мазохистом сделался, — хотя, это тоже было под большим вопросом — а потому, что после месяцев, наполненных переговорами через третье лицо, эти крики жёнушки были Леону одновременной пыткой и Евхаристией.       Прежде, чем у Мишель воздух из лёгких ушёл вместе с очередным «не хочу», у Кеннеди сорвалось:       — Ладно, всё…       В голосе мягкости не было, но пальцы большие спонтанную нежность отрабатывали в двойном размере; на подсознательном уровне закружили, подушечками придавливая переплетения вен на запястье Мишель. Словно оттого пульс бы стабилизировался у жёнушки, которая задыхаться стала, словно Кеннеди ей палачом, голову сносящим с плеч, выступал.       А Леон верить отказывался, будто бы Мишель думала, что по-настоящему он может ей причинить боль.       — Позади всё теперь.       Он врал. Всё было только впереди, — продолжающиеся разборки с разводом, возведение руин с нуля, и дни, полные все тех же ссор были впереди — но о том сейчас признаться Мишель было равносильным бы выстрелу в собственное горло.       Новый круг, похожий кривизной своей на круг ада, что вместе с жёнушкой наматывали неустанно, очертил ей запястье, как браслетом.       Тонкая такая. Пиздец просто. Она всегда, конечно, хрупкая была, но… не настолько же, блять.       И тогда щёлкнуло, трескаясь, его терпение.       Хватка с запястий перешла снова на спину Мишель, и руки его заменили рукава смирительной рубашки, которой обхватили намертво. Так резко и необдуманно ладони стали вдруг обнимать её, что по телу прошёлся разряд, в голове выжигая током лишние мысли.       На пепелище внутри черепной коробки осталось одно: «всё».       Всё на миг встало на места свои. Снова Мишель, тонкая и дрожащая, к груди Леона прижалась, а сам Кеннеди подбородок уложил на её макушку, держа — чтоб никто до жёнушки, в его объятиях спрятанной, не добрался. Всё сделалось вдруг правильным, стоящим — даже тот проёб конкретный с девятого на десятое июля, даже этот Диас ублюдочно жалкий…       — …Пусти!!!       Удар в грудь был от отчаяния таким сильным, словно в руках его Мишель не поступал кислород. Чисто в теории, мог стиснуть так, чтоб дышать стало сложно, но для жертвы асфиксии жёнушка брыкалась слишком уж яростно, стуча по нему кулаками и клатчем злоебучим.       Кеннеди не пустил. Крайний раз себя таким ублюдком чувствовал, когда на лестничной клетке поймал её с коробками, до отказа забитыми вещами.       — Успокойся, бля, — сорвалось шипением на ухо. Мишель того за собственным плачем вряд ли услышала, но Леон попыток не прекратил: — Просто тише, всё, хватит…       Толку — ноль. Истерика лишала жёнушку не только слуха, но и зрения; глаза от слёз и туши щипало, Леону не нужно было затылок благоверной запрокидывать, чтоб в этом убедиться.       — Отпусти! — визг вперемешку с попытками вырваться рвал что-то в нём самом, что ещё держало Кеннеди в узде. Но чем сильней Мишель толкалась, криками компенсируя уязвимость, тем тоньше становился этот хлыст. — Отпусти меня!!!       Одна из машин, выезжая с парковочного места, мотором заурчала. У Леона похожим образом всё внутри тарахтело, словно в сердце заместо крови залили коктейль Молотова. Источник пламени искать долго не требовалось; Мишель, что по натуре своей больше напоминала спичку, уже давно его нутро превратила в полыхающее нечто.       — Твою ж мать…       Морда чёрного — естественно, блять, чёрного, других же цветов не существует — авто, слепя фарами, медленно двинулась на выезд с подземного паркинга. Вряд ли б задавила, но Кеннеди этого проверять не собирался. Посильней беснующуюся в его руках Мишель перехватил, надеясь, что эти её:       — Отстань! Отстань!!! — до чужих ушей не долетят.       Сил не осталось больше. Мишель кровь ему всю до дна выпила, с тем вместе у Леона исчерпав и терпение вплоть до крайней капельки.       Всё. Довела.       Все обещания, какие себе давал, пока через игорный зал шёл, — что слушать будет, пока Мишель говорить не устанет; что и пальцем не тронет, если сама не разрешит; что забудет, каково это, быть грубым с ней — под ступней Кеннеди хрустнули, подобно тонкой косточке.       Парой шагов, едва не наступая на пальцы жёнушки, он её оттащил с проезда в сторону от медленно едущей на них машины.       Под рык помчавшей по освободившейся полосе тачки, Кеннеди, прижимая голову Мишель к себе, оглянулся и по счастливейшей случайности заприметил столб ряда 10G. Машину он ставил рядом, почти что в углу паркинга, чтоб в камеры попадать минимально, но при том видеть большую часть въезжающих и уезжающих тачек.       Такими темпами… всю фортуну растеряю за сегодня. Нихера хорошего.       — Отпусти!.. — взвизгнула жёнушка, едва не сломав своим упорством каблук о бетонный пол. — Пусти-и, Кеннеди! Хватит!!!       Он не отпустил, не стал истеричке этой невозможной, но такой ценной, объяснять, куда и зачем тащит её. Просто понадеялся, что в эту секунду удача ему лыбиться не прекратит.       Перехватив Мишель охапкой, Кеннеди её потащил к джипу, на котором приехал.       Плач заглушил звук, с каким Кеннеди, едва удержав жёнушку, разблокировал двери машины, но на том моменте резко рыдания прекратились — словно открытое авто и стихшие возмущения были взаимосвязаны.       Не прошло и мига, за который Кеннеди бы смог за тишину поблагодарить Вселенную, звёзды и прочую поеботу, как Мишель заупрямилась:       — Нет, — хрипло, но после того, как Леон раскрыл дверь заднего сидения, снова завизжала: — Пусти! ПУСТИ!!!       От вопля чудом только не лопнула барабанная перепонка. По грудной клетке прилетел новый удар, который выпрыгивающее сердце кулаком будто бы «вправлял» обратно, в пределы рёберной клетки, а ногти царапнули предплечья ниже закатанных рукавов. Шипение сорвалось само — и не потому, что было так больно. Наоборот, не больно.       Охуительно до такой степени, что по спине прошёлся новой волной ток, ударяющий тысячей ватт в основание позвоночника.       Леон на царапины ответил сжатием собственных пальцев на бедре Мишель.       — Садись, — прикосновение было крепким и безапелляционным в требовании согнуть ногу и залезть внутрь, пока Кеннеди предлагал это сделать самостоятельно. Пришлось вторую ладонь положить на затылок жёнушки, чтоб лица не отвернула, а после не убеждала Леона и саму себя, что не услышала. — Давай, ну.       Поясница Мишель уже почти что лежала на сидениях джипа, но жёнушка продолжала брыкаться:       — Отвали, блять, от-ва-ли!.. — толкалась и голос напрягала криками, от которых, Кеннеди чувствовал, вздулась венка на шее. Лицо тоже скривила в оскале, силясь отвернуться. Снова кулаки стукнули ему на груди, где под рубашкой от одного только старания Мишель, видимо, расцвели гематомы.       Бьёт ведь не слабо. От злости такая сильная.       А потом, когда злости не останется, что будет? Сдастся?       Да ну, ни в жизни.       Занесённая рука до лица его не дотянулась, и сам Кеннеди не уворачивался от очередного удара, которые вместо боли отдавали покалыванием в подушечки пальцев. Сильней сжал ногу Мишель, что внутренней стороной бедра после всей этой толкотни оказалась сбоку от его туловища. Ответом была рефлекторная хватка её пальцев на плече — держалась, только чтоб не стукнуться и без того пришибленной головой о потолок тачки.       И тогда, да, Кеннеди толкнул жёнушку в машину. Да, против воли её. Потому что в противном бы случае Мишель вырвалась и… блять, она бы больше не вернулась. Даже чтоб документы эти ебаные подписать.       А ты мне ещё нужна. Позарез нужна.       Леон спину ей подставил в немом «на, держи, царапай», а сам за затылок Мишель удержал, когда попросту впихнул её на задние сидения. Подталкивая Мишель движением таза, ткнувшимся куда-то в низ её живота, следом пролез и сам.       Знакомым скрипом под внезапной тяжестью их тел отозвалась какая-то пружина. В миг все звуки в замкнутом пространстве стали казаться слишком громкими, чтобы от них не разболелась голова.       Дверь хлопнула, салон машины превращая в вакуум, где глохли звуки, но не запахи; ни один ароматизатор, повешенный на зеркало заднего вида, так не заполнял пространство ароматом, как это сделали духи на коже Мишель.       — Всё, — он над жёнушкой навис, не позволяя даже тусклому свету лампочки над водительским дотянуться до неё. — Всё, спокойно.       Спокойно, естественно, нихера не было.       Сообразила Мишель — в состоянии истерики — на удивление, быстро. Не тратя даже времени, чтоб из-под Кеннеди вылезти, потянулась к соседней двери — той, о которую бы могла приложиться затылком, если б Леон силы не рассчитал, кинул сильно, или если б ладонью не подстраховал благоверную свою.       Бля!       Брелок от машины сработал прежде, чем Мишель всё-таки успела разблокировать дверцу. Выразительно щёлкнул, выскакивая наружу, рычажок блокировки в немом напоминании — всё, мышеловка захлопнулась. Ручка, на какую жёнушка жала в истеричных попытках высвободиться, на систему не сработала. Только жалобно выли внутри джипа механизмы, друг другу на простейших командах — «открыть» и «закрыть» — противоречащие.       — Прекрати, — Леон ладонь нервную перехватил и, плашмя её раскрыв, своей рукой прижал к поверхности сидения. — Машину сломаешь.       Мишель тогда только, кажется, поняла, в каком положении оказалась. Хотя, на лице её за миг столько эмоций проскочило, что Кеннеди, если б на месте жёнушки оказался, точно в этом безумии дезориентировался. А она вот нет; откинув растерянность, Мишель на него взглянула с возмущением и яростью:       — С ума сошёл?! — и, была бы её воля, вероятно, пепел от него только б оставила.       Ладонь, которая ногти ему в кожу пустила чуть ли не насквозь ткань рубашки, одёрнула, как ошпаренную. Кеннеди признавать того не захотел, но зубы едва не заскрипели от досады.       Когда рука с кольцами и браслетом потянулась за его пальцами, лезущими в карман брюк, с новым указом:       — Открой! — то зубы у Леона заскрипели уже от злости.       — Да что б тебя…       Пальцы встретились в переплетении фаланг, когда в мужской руке уже не оказалось ключа от автомобиля. Размышления не заняли и секунды, и, пока Мишель пыхтела в попытках дотянуться до ладони Леона, сам Кеннеди на замахе брелок отправил куда-то в район передних сидений. Судя по глухому звуку, те успешно спикировали куда-то в район педали сцепления.       Леон, позволивший, наконец, Мишель до рук его дотронуться, едва удержался, чтоб лицом не прижаться к её шее.       Пахнет сладко, что аж башню срывает. Ещё и теплая такая, мягкая…       — Ты думаешь, я шучу?       От упрямства Мишель хотелось выть. Ерзая, жёнушка миллиметры, где они были, уничтожала с шорохом ткани об ткань, и звук этот был громче пулемётной очереди. Где-то ткань эта, атлас белый, и вовсе задиралась, отчего тепло кожи до тела Леону не доходило только из-за одежды самого Кеннеди — и вряд ли собственный костюм был той преградой, которую он готов был так беречь.       Мать твою, не железный ведь. Не сдержусь же.       Мысль становилась слишком навязчивой. Тело же вместо того, чтоб абстрагироваться, наоборот, сработало так, как сработало бы тело любого мужчины, к себе прижимающего женщину — и не просто «женщину», а жену.       — Не кричи, — голос упал прежде, чем Леон об этом успел подумать, отчего указ сделался просьбой.       Мишель, естественно, не думала ни слушаться, ни уступать:       — Что значит: «не кричи»? — и глаза впотьмах вспыхнули так, что по щекам у Кеннеди разлился жар. Искреннее возмущение не умаляло силы даже в уязвимости; Леон не верил, будто бы жёнушка забыла, чем это упрямство кончалось.       А кончалось тем, что кровать скрипела безбожно; что у Мишель ноги мелко дрожали в районе коленок, и Леон их придерживал, даже когда сам до изнеможения промеж её бедёр толкался; что потом бывало стыдно с соседями, им в стенку стучавшим, в лифт заходить.       Сука, как же я скучал по тебе…       — Выпусти меня, придурок!       — Нет.       Вся она под телом Леона напряглась, а потом резко подалась вперед. Резким движением, больше напоминающим попытку вывихнуть собственное плечо, Мишель рванула на него со вздохом, больше походящим на боевой клич:       — Я же сказала… — и откинувшись назад, только чтоб подобраться поудобней и снова всей собой стукнуть по туловищу Кеннеди, воскликнула: — Отпусти меня неме…       На третьем её толчке Леон рот жёнушки залепил своим.       Это было неосознанно и даже не рефлекторно. Больше всего подходило слово «инстинктивно», без размышлений и многочасовых просчётов на двадцать шагов вперёд. Просто… щелчок в голове — и вот уже остатки возмущенных нотаций Мишель потонули в звуке, с которым его язык проник промеж губ, приоткрытых в оклике на его фамилии.       И… всё.       Ошибка? Да и похуй.       Миг какой-то Мишель шевелилась. Не отталкивала, но и ближе не подалась. Просто вздохнула и привычкой, которую Кеннеди знал, сука, наизусть, от лёгкого прикосновения к подбородку, вздрогнула. Секунда была пиздецки короткой, но и её, секунды этой, было достаточно, чтоб в виски стукнуло всем его не слишком широким эмоциональным спектром.       Но Мишель не далась. Конечно, нет; она бы скорее пальцы себе проткнула чертёжными карандашами, чем так просто уступила.       Гневные фразы рвались всё ещё наружу, но превращались промеж их губ в мычание. Руки, которые Кеннеди наперёд перехватил, выпутались так ловко, что после первого же его движения языка щёку Леона защипало. Следующий удар пришёлся повторно по лицу; пощёчина должна была напомнить о штуке, зовущейся «приличиями» или, на крайний случай, «личным пространством».       Кеннеди ни до первого, ни до второго дела не было.       В голове — не мысли. Одно слово только, что крутилось заезженной пластиной: «да».       Да, ударь. Да, борись. Да, да, можно, да, давай ещё…       Локти стучали ему под рёбра, попадая по местам старых трещин, а ноги жёнушки — длинные, загорелые — брыкались в попытке угодить коленкой в промежность Кеннеди, куда, кажется, стёк не один литр крови. Попади она туда хоть разок, то непременно бы почувствовала, что способна породить эта её ярость — такая смешная, свойственная лишь одной Мишель.       Язык сам по себе поймал извращенно-быстрый темп в её рту, по нёбу пока-ещё миссис Кеннеди размазывая привкус табака и коньяка. Круговыми движениями играясь то с нёбом, то с внутренними сторонами щёк, то попросту с губами, что помадой Леону пачкали подбородок, Кеннеди ловил язык Мишель, в бой этот втягивая силой.       Да. Укуси, ударь… Что угодно делай. Не останавливайся только, родная.       Я скучал, так скучал, ты не представляешь.       — Мф-фу-уйди!.. — сорвалось, когда он всего на секунду поцелуй прервал. Желая ниточку слюны обвести вокруг напряжённых губ Мишель, — и с тем вместе реакцию оценить, — Кеннеди на миг отодвинулся.       И Мишель сорвалась в визг на его, на их, фамилии.       Шипением успокаивая, подался ближе. Снова закрыл рот жёнушки поцелуем, если это поцелуем можно было назвать, и уже не отодвинулся, даже когда благоверная ухватилась за клатч и ударила им по спине. Звенья цепочки по лопаткам его высекли, но одежда боль поглотила.       Челюсти сжались даже во время поцелуя, едва прикусывая нижнюю губу взвывшей Мишель.       Нет. Даже боль нужна. Хочу тебя — даже если больно… Похуй. Пусть больно.       Если думаешь, что сумочкой своей сделаешь больней, чем Диасом этим ебучим, то ты, Мишель, самая настоящая глупышка.       Мне давно уже больно; я из-за этой херни не откажусь от тебя.       Пальцы нашли руки Мишель, которая в клатч вцепилась будто бы намертво. Но лёгкого шлепка по изогнутой пояснице её хватило, чтоб ладонь подвела жёнушку — и сумочка со звеньями-кнутами глухо упала на пол, освобождая руки.       Леон ладони в свои взял. Хотелось руки переплести, до воя где-то в груди хотелось, но пальцы её Кеннеди прижал к собственному лицу, шее, волосам. Губу Мишель не прекращая посасывать в поцелуе, он не отпускал запястья.       Чутьё не подвело; при первом же прикосновении жёнушка попыталась поцарапать, шрамов Леону добавляя на лицо. Кеннеди сильней сжал, руками тонкими управлял, как собственными, ведя несгибающимися от упрямства пальцами по своим скулам, оттуда к челюсти, шее, к груди и спине.       Оттуда — ниже, и ниже, ещё ниже… Туда, где невмоготу было уже.       Мурашки под ладонями Мишель выстраивались в мысли, написанные по коже Леона, как азбукой Брайля.       Вот. Видишь? Это же твоё. Всё твоё.       Забыла, что ли? Так вспоминай. Вспоминай!       Сдавленный выдох смялся промеж их губ, когда, руку женскую не отпуская, Леон пальцы жёнушки потянул в свои волосы. Целуя, не прекращая целовать, держал, отсчитывая до десяти, отсчёт начиная с начала всякий раз, едва Мишель начинала ладонь вырывать прочь. И, по ощущениям, прошёл миг, а на деле — чуть ли не целая вечность, когда Кеннеди, среди собственных ударов пульса насчитав с сотню постукиваний, чуть ослабил хватку.       Жёнушка руки не отбросила.       Напротив, сжала так сильно, будто думала вырвать ему волосы с корнями. Оттянула, сквозь поцелуй дыша тяжело, в немом ультиматуме, мол, «отпусти — или больней будет».       Кеннеди не раздумывал, ультиматум принимая.       Руки, наконец, освободились с концами и нанесли ответный удар. Одна ладонь проскользнула под вес её тела и сжала бедро так, что нога Мишель задрожала от давления на мышцы; понимала ли жёнушка, что, пытаясь из этих зыбучих песков вылезти, глубже лишь погрязала?       На это у Кеннеди ответов не было. Все ответы, что у него имелись, кончиком языка исписывал по нёбу Мишель.       Нравится? Вижу, что нравится. А мне-то как… Слов, блять, нет.       Просто ты забыла, — а я нет. Мне и вспоминать не надо, как ты любишь, когда мы миримся вот так.       Я помнил и, мать твою, ждал, когда же вспомнишь ты…       Ты вспомнила, солнце, ну же?..       В очередном напоминании его зубы сжали губу Мишель сильней. И без того опухшая от поцелуя, больше напоминающего попытку Леона язык стереть до кровавых мозолей о резцы жёнушки, губа заалела, словно проколотая сотней мелких иголочек, а сама Мишель вскрикнула. Не ясно, как в сдавленных лёгких вообще нашлось место для воздуха, чтоб пискнуть смогла; тихий вскрик отскочил от стен, что медленно начинали запотевать, делая пространство снаружи автомобиля затуманенным.       Стон отскочил от торпедо, от спинки сидений и наконец Леону ударил в ухо, вынуждая ответить уже другим звуком, более низким.       Руки поднырнули под платье и смяли атласный подол. Ткань, под пальцами Кеннеди холодная, на контрасте с телом Мишель и вовсе ледяная, зашуршала в предчувствии собственного конца, сопровождающегося треском ниток и возмущённым вскриком Мишель.       Леон бы, с огромной вероятностью, лямку дёрнул, или подол всё-таки бы разодрал по низу, платье в клочья не разрывая, но избавляя себя от необходимости мучиться со злоебучей застёжкой, больше напоминающей головоломку. Потом бы тряпку дорогущую ботинком бы затоптал куда подальше, убеждаясь в очередной раз, что без одежды Мишель тоже очень идёт.       Но не дёрнул. Мишель отвлекла.       Свободная рука, та, что волосы ему не пыталась вырвать, с шеи соскользнула на плечо. Пальцы потом двинулись под ткань жилета, по напряженной спине стягивая одежду.       Леон не раздумывал.       Помогая ей, плечами повёл. Жилет пал первым, рухнув куда-то на свободную половину сидений, а оттуда, сброшенный ногой жёнушки, полетел на пол машины.       Одежда после этого стала испаряться с космической скоростью.       Всё было быстро. Так быстро, словно Кеннеди боялся, что секунда промедления — и морок спадёт. Хотя, может, так оно и было?.. Пуговицы, чтоб их, блять, поддавались медленней, чем этого хотелось. Леон не знал, как среди всего того пиздеца, который в черепной коробке его закручивался в ураган, нашёл силы не сорваться. Сама Мишель, из петельки выуживающая ему очередную пуговицу, подалась чуть ближе.       Ближе, — вторило сразу в голове. — Ближе, ещё ближе, хочу ещё, тебя хочу дико…       Леон дёрнул вырез платья-комбинации ниже, жёнушку обнажая сразу до живота. Лифчик кружевной сеточкой на груди её рисовал полутени.       Красивая. Пиздецки красивая, не могу…       Пальцы аккуратную — правильней будет даже сказать «маленькую» — грудь стиснули поверх ткани белья. Центр ладони потирая о сосок, исцарапанный рисунком кружев, Леон не удержал стона. Сердце благоверной под рукой отстукивало короткие, но быстрые ритмы.       Ритм этих ударов сохраняя, Кеннеди её целовал.       Поцелуем это называть было неправильно. Это была попытка языком собственным проскользнуть глубже, словно им, как крючком, можно было бы зацепить всё, что в легких Мишель оседало смогом. Вот… так просто — взять и достать осколки обещаний, которым было суждено не исполниться.       Но ты же отвечаешь. Не просто лежишь, всё мне позволяя.       А, значит, если борешься, то… не все ещё потеряно, солнце. Не всё, не всё…       Ни за что, блять, я не потеряю тебя.       Полы его рубашки распахнулись. Крайняя застёгнутая пуговица осталась за поясом брюк, и, вроде, не было до неё уже никакого дела, но пальцы Мишель, проявляя привычное упрямство, в ремень Кеннеди вцепились. Пыталась даже не столько расстегнуть пряжку, сколько попросту стянуть штаны по направлению полоски светлых волос, ведущей к паху.       И тут его накрыло, блять, с концами.       Он не дал ей даже попробовать с ремнём разобраться. Знал слишком хорошо, что Мишель вечно с брюками его была неаккуратна, стояк задевала постоянно пальцами или ногтями, чем всегда на время какое-то оглушала.       В пизду. В пизду это всё, тебя хочу быстрей, Мишель…       Крайняя пуговица отлетела куда-то в темноту задних сидений, когда он рубашку с себя стянул. Плевать на швы, на сохранность всех запонок на рукавах; обо всем дерьме этом он в последнюю очередь тогда беспокоился.       Мишель сообразила прежде, чем Леон её рукам подсказал прикоснуться к голой коже и ладони взял в свои. Пальцы обменялись ударами тока, а потом жёнушка, не нуждаясь в новых подсказках, ногтями по спине его провела, чуть ли не искры высекая.       Старые шрамы буквально по швам расходились под остриями наманикюренных пальчиков. Позабытое ощущение мелкой боли вынудило сорваться в стон, долгий и чуть ли не захлёбывающийся.       Блять. Блять, блять, царапай. Да, давай…       Мишель не нужно было того даже вслух повторять, чтобы она снова обнажила ногти в попытке распороть кожу на спине. Царапалась так, словно хотела по-настоящему исполосовать прямиком до мяса, до костей — и спасибо за это. Боль, раз уж если она есть, то должна была быть не абстрактной хуйнёй, что под рёбрами скулит и ноет беспрерывно. Лучше уж ей быть осязаемой.       Потому что завтра он в зеркале, на коже своей хотел увидеть, что сегодня Мишель была с ним — как раньше.       По инерции пах дёрнулся вперёд, и из-под смявшегося подола выглянуло белье. Леону не потребовалось включать свет над задними сидениями, чтобы разглядеть его цвет; он знал, что белое.       Тяжёлый бугор, выглядывающий из-под ремня, прижался к ткани нижнего белья Мишель, что под пальцами его шевельнула тазом в ответ на каком-то рефлекторном уровне. Тепло и влага промеж её ног чувствовались через несколько слоёв одежды.       Стон был чуть ли не отчаянным в захлестнувшем порыве собственничества.       Слов не нашлось. Экстаз, радость, восторг? Всё не то, не шло никак в сравнение с тем пиздецом, от которого по-настоящему стало страшно, что здравомыслие покинет вместе с последними шмотками. Пальцы проскользнули к низу собственного живота, разбираясь с пряжкой ремня, пока губы кусали друг друга обоюдно, а в башке крутилось маниакальное до дрожи: «Помнишь…».       Ты же вспомнила. Ну, вспомнила, не ври!       Если не ты, то тело твоё точно вспомнило меня.       Как хорошо тебе бывало со мной, а мне — с тобой. Уже что-то…       Ширинка брюк взвизгнула. Леон не тратил драгоценного времени, чтоб их снять окончательно, просто припустил штаны с боксёрами до ягодиц. На члене выступили вены, какие было нельзя увидеть в полумраке — зато вот Кеннеди их чувствовал так, словно по ним не кровь текла, а раскалённое железо.              Нижнее белье мешало, как никогда; движением, что было совсем не лаской, а утверждением права, Леон подцепил ластовицу белого белья, отводя ту в сторону. Сразу же бёдра качнулись вперёд, член прижимая к половым губам, головкой промеж них проводя.       В глазах засеребрились искры. Током натурально ёбнуло от контакта кожи к коже, и на мгновение закралась мысль даже взмолиться к Богу, Вселенной, — да кому, блять, угодно — лишь бы она лишний раз не шевельнулась.       Потому что, честное слово, если жёнушка чуть вперёд качнётся — то Леон не удержится. Кончит, как подросток, ещё до того, как всё начнётся.       Сжал челюсти, в Мишель толкаясь языком и членом сразу. Она же в ответ рефлекторно дёрнулась и сквозь зубы что-то простонала. Буквы путались, друг за другом не успевали, но… почудилось чьё-то имя в этом вздохе жёнушки.       Кого звала? Его? Или… пидора этого?       Мысль была секундной, но достаточно долгой, чтоб у Кеннеди крыша, и без того держащаяся на одном только Божьем слове, поехала.       Нет. Не этот ублюдок, Мишель, не Диас этот ебаный — а я, я. Я тут с тобой, не он, я, слышишь?..       Мишель, может, и слышала, но сам Кеннеди будто бы оглох. Кровь стучала в висках, груди, животе, даже в кончиках пальцев ног, когда он, поцелуй превратив снова в серию укусов, член придержал, направив себя рукой.       А потом одним толчком погрузился — и сразу целиком.       Мишель в ответ взвизгнула сдавленно и очевидно болезненно. Мощный выпад бёдер сделал не ради удовольствия. Первопричина — спокойствие; чтобы доказать самому себе, что она — здесь, под ним, а сам он — внутри неё, настолько глубоко, насколько позволяла анатомия.       Больно? — Леон не спрашивал этого вслух; нервные сокращения стенок вокруг члена ему отвечали получше всяких слов. — Да, знаю. Мне тоже больно — если тебя успокоит…       Отрываться от поцелуя, чтоб вслух произнести хоть звук из тех мыслей, казалось нецелесообразным. Слова… Что слова? Их в избытке осталось во «Флэш-Рояле». Осели пылью на барной стойке, на зелёном сукне, да даже на полу, по которому ползал, собирая купюры, этот шоколадный выблядок.       А тут, в горизонтальной плоскости его машины, слова уже не работали; единственный язык, обоим известный, был языком тел.       И оба Кеннеди на этом диалекте не то, что разговорить… они умели строить настоящие военные стратегии.       Леон «заговорил» первым.       Он вытянулся, почти до конца выходя из Мишель, оставляя промеж разведённых ног только чувствительную до боли головку. Жёнушка на том же самом языке ему ответила, тяжёлым сопением и новым десятком царапин на плечах заменяя все «ласковые». Резко, на острейшей грани жёсткости с жестокостью, Кеннеди вогнал себя обратно.       Тазовые кости стукнулись о мягкую плоть бёдер так, словно хотели оставить синяки.       Больно. Но сейчас это — панацея. Как шоковая терапия.       Леон держал жёнушку под коленкой. Рука вспоминала о позабытом положении тел во время примирений — чтоб её нога обвивала талию, амплитуду движений делая менее широкой. Вторая ладонь, держа за шею, почти вжимала жёнушку ртом в собственные губы, а спиной — в кожаную обивку сидений, на которых трахались только раз.       Толчков двух ему хватило, чтоб понять, что оба — дураки полные. Пока возможность была, джип этот обтрахать нужно было вдоль и поперёк. И чтоб так, как сейчас — с глухими криками, расцарапанными лопатками и промокшим насквозь бельём.       В тот самый «раз» было… почти как сейчас.       Было это прошлым летом, по пути домой от суки Томпсон, когда рыжая Леону мозг выела чуть ли не чайной ложкой доёбами на ровном месте, — от него, видите ли, порохом воняло, и не помешало бы привести себя в порядок перед визитом в гости.       Короче, в очередной раз ублюдочная Лизи хернёй его до белого каления довела. А жёнушка своими «ну, она же моя подруга!..» эффект закрепила так, что Кеннеди, тормозя прямо на обочине, едва лоб о руль не рассёк.       Мишель что тогда, что сейчас, сначала визжала возмущённо, а потом сама выгибалась так, что было большим испытанием не кончить от одного только вида, под ним открывшимся.       После того Кеннеди на машине ещё неделю ездил с ощущением, что на задних сидениях до сих пор стонут.       Что бы было после казино? Было, блять, даже страшно представить.       Ритм больше походил на военную канонаду; кожа от духоты и выступившей липкой смазки на каждом толчке слипалась, а потом с хлопком соединялась снова. И каждым ударом бёдер Кеннеди пытался вбить в Мишель позабытую — стараниями третьих лиц — суть, с тем вместе эти самые лица вытесняя собою.       Нахуй их всех.       Суку эту, что нам с тобой всё испохабила.       Шенкара твоего с документами о разводе нахуй, я их в жизни не подпишу, солнце.       Диаса туда же… Блять, говнюк малой кровью отделался. Повезло. Я хотел, как минимум, кадык ему вырвать к хуям.       В молекулы воздуха вплелось хриплое сопение. К ним аккомпанементом приписался скрип кожи тел по коже автомобильных кресел. Член на звуки эти в деталях реагировал остро — весь в её смазке и собственном предсемени, с хлюпающим звуком выходил, чтобы тут же, с глухим стуком лобковых костей, зайти обратно, вынуждая Мишель в пояснице изогнуться.       Блять… с ума сойду ведь. Прям конкретно. Ни один мозгоправ не поможет. Уже крышу срывает, родная.       Пот кристаллами выступал на висках. Те капли, что скапливались на лбу, по итогу срывались на полуголую грудь. Мускулы на прессе Кеннеди были твёрдые и горячие, как калёное добела железо; каждое прикосновение сопровождалось шипением в губы, на которых один из укусов малость закровил.       Мишель шипела, но царапаться не прекращала — и это было самое… самое.       Значит, жива. Если царапаешься — то, получается, бьёшься.       Жёнушка, сдавленно в рот ему выдыхая, дрогнула на очередном толчке, от которого аж позвонками ткнулась в ручку автомобильной дверцы. Затылок ткнулся в стекло, о которое бы точно ударилась, если б Кеннеди руку не дислоцировал повыше, столкновение принимая на собственные пальцы.       А потом она застонала, — и это не от боли, я, блять, знаю твои стоны, ты не так визжишь, когда тебе больно…       И всхлипом этим Мишель сломала хребет Леону напополам, ровно в том месте, где проходил спинной мозг.       Потому что она внимала. Слушала, даже кусаясь, ему отвечала телом вопреки всем её громким «ни за что» и «никогда». И это было так похоже на ту истеричку, которая кольцо с их совместными инициалами носила на пальце, а скандалы устраивала — в частности — для того, чтоб потом мириться вот так вот.       Пальцы действовали наперёд указов, что отдавал мозг, и провели по виску Мишель, смахивая прядь прилипших ко лбу волос.       Жест — почти нежный, чудом только прорвавшийся сквозь эту бурю.       Мишель, ну, неужели ты снова моя, а?..       Она ответила тем, что тело прогнула навстречу следующему толчку — такому же глубокому, как и предыдущие. Рывок таза Кеннеди, резкий, как тычок пикой, за собой потянул сдавленный вскрик. Тот в губах утонул, словно себя самого выдавать не хотел.       Прятаться было поздно с самого того момента, как их глаза друг с другом пересеклись через весь зал казино.       Сейчас — и подавно; тело жёнушки больше не слушалось ни злости, ни гордости.       Потому, кажется, бёдра без помощи чужой руки сомкнулись вокруг талии Кеннеди. Так и не снятые каблуки царапали кожу поясницы и ягодиц шпильками; боль была мелкой, почти что ничтожной, но непрекращающейся, отчего горло сжалось в стоне.       Ладонями переплелись, упираясь ими на сидение автомобиля, что от их толчков раскачивался, наверняка, из стороны в сторону.       Блять. Я так давно не держал тебя за руки.       Голова потяжелела, предпочитая во внимание не брать тот факт, что, чтоб снова взять ладони Мишель в свои, потребовалось сначала всю дурь из жёнушки вытрахать. Лоб потянулся ко лбу супруги, углубляя поцелуй настолько, что она рот приоткрыла, чтоб попросту не задохнуться.       Стараясь мелкую дрожь её не упустить, прижался пахом к клитору посильнее, чем, кажется, добил окончательно; внутри жёнушки всё внезапно начало сокращаться в пульсации, знакомой чуть ли до не пожара в собственном теле.       Это был нокаут.       В наступающем оргазме, одном на двоих, растворились всякие мысли в порыве всё сделать даже не друг за другом, а вместе.       Останься. Останься, солнце, ну, пожалуйста, останься, останься со мной, а… — единственное, что билось в висках и что, возможно, заслуживало того, чтоб быть произнесённым в слух хотя бы сейчас.       Кеннеди не был уверен, что это сказал. Если и сказал, то всё потерялось во влажных шлепках и хрипе, сорвавшегося у Леона нарывом, когда кончал.       Руки подвели. Он едва успел напрячь локти, прежде чем, корпусом слабея с каждым сокращением, на Мишель рухнул всем телом. Язык в чужом рту стал напоминать не больше, чем безвольный кусок неподвижной плоти, и Леон со сдавленным выдохом им обвёл опухшие губы жёнушки, наконец-то отпуская её рот.       Стон Мишель был лучшим аккомпанементом для того, чтоб тазом прижаться вплотную на её продолжительном оргазме.       Сердце не успокаивалось, в груди скакало, желая вырваться из тела в любом месте, где смогло бы дыру пробить.       Кеннеди, облизывая губы, что задрожали без его же ведома, прикрыл глаза.       Помада Мишель отдавала сладкой химией, а по действию своему напоминала сыворотку правду — а правда было одна:       Моя ты, Мишель. Пока ещё моя… И это — единственная херня, что сейчас имеет значение.