Ты уверен, что это хорошая идея?

Когда Мирослава пришла с работы, Олег встретил ее в прихожей и уставился на нее абсолютно диким взглядом. — Ничего мне сказать не собираешься? — спросил он. Мирослава напряглась. — А что? Я же говорила, что устроилась работать, — сделала вид, что не понимает, о чем речь, Мира. — Да, вот только забыла уточнить, куда. Я попросил проследить. С каких это пор до детской поликлиники надо на катере плыть, а?! — заорал он. Мирослава инстинктивно вжала голову в плечи. — Да чего ты орёшь-то сразу? — А до тебя иначе вообще не доходит! Ты больная на всю голову! Тебе самой лечиться надо! — орал Олег. — Не ори так, что Маша подумает? — поморщилась Мира. — Я ее предупредил, что буду орать, не переживай! — Да что такого? Там же люди работают как-то. — Люди? И как, видела ты этих людей? — Да. — И что? Понравились они тебе? Добрые, позитивные, отзывчивые? Мирослава поморщилась, сделала неопределённый жест рукой и протянула: — Ну-у, в целом вроде... — Там работают другие люди, Мира! Не такие, как ты! Ты там не должна была оказаться! Серега когда узнает, да он же... Да я перед ним себя виноватым чувствую. Не уберег, получается, — вздохнул Олег. Задумавшись на полминуты, он продолжил. — Хорошо, я в какой-то степени тебя понимаю, он спас тебе жизнь, ты чувствуешь себя обязанной, но зачем было в омут с головой бросаться? — Я делаю это не только поэтому, — сказала Мирослава. — А зачем ещё? — Я... Я люблю его, Олег. — Да вы с ним всего несколько месяцев вместе были. Он тебя купил, — с нажимом произнёс Волков. — А что, если он меня купил, я не могу его любить? — вспыхнула Мира. — По-твоему, у рабов не может быть чувств? Мы такие же люди, как вы, просто нам повезло чуть меньше, вот и все! — Ой, вот только не начинай мне про чувства, права и обязанности рабов, ладно? — поморщился Олег. — Мне в свое время эти разговоры ещё с Серым надоели. — В любом случае, что сделано, то сделано. Может, пойдём на кухню, поедим, и я расскажу, что мне удалось узнать? Волков подумал минутку, смягчился и согласился временно зарыть топор войны. Узнать новости насчёт Серого ему было слишком важно. Мирослава рассказала, что нашла карту, что Разумовский хотя бы жив, и что дела у него явно не очень, но увидеться с ним ей пока не удалось. — Не густо, — заключил Олег. — Это ведь только первый день. Я веду себя осторожно, если кто-то заподозрит, что у меня там особый интерес к кому-то из больных, ничего хорошего не будет, наверняка сразу уволят. — Согласен... Ладно, так и быть, работай, присматривай за Серёгой, только будь осторожнее. — Само собой. Да ты не волнуйся, там все под препаратами, вялые и тихие, плюс санитары всегда рядом, и эти, с дубинками, тоже дежурят. — Если бы там всё было тихо и спокойно, они бы там не дежурили, — заметил Волков. — Конечно всякое может быть. Но Люба говорит, ничего серьёзного на ее памяти никогда не случалось, там меры безопасности основательные, — сказала Мира, не став упоминать, что ее сегодня оттаскали за волосы. К тому же, это ведь и не попадало под определение "серьёзно", считай, не соврала. На следующий день Волков в приказном тоне сказал Мире не вызывать такси и подбросил ее до причала сам, а потом поехал на работу. Мирослава не возражала, если ему так хочется, пусть тратит свое время, кто она такая, чтобы ему запретить. Так как никакой возни с отделом кадров сегодня не было, Мирослава пришла как раз к утреннему обходу и убедилась, что обход, как и врачи, здесь все-таки есть. Люба сказала, у них в отделении пять врачей, вместе с заведующим. Сегодня днем работал Рубинштейн, он и проводил обход. Люба его сопровождала, а Мира и санитар слушали, стоя в коридоре. "Если мы опять не доберемся до палаты Сергея, я слечу с катушек", — подумала Мира, когда они обошли уже двадцать пять пациентов, а Разумовского среди них все ещё не было. Когда двадцать шестой пациент рассказывал врачу, что кошек, которые живут у него в глазнице и внушают ему мысли об убийствах, стало меньше, потому что рыжая по имени Моника скоропостижно скончалась, отравившись несвежей крысой, к ним прибежала Софочка, вошла в палату и что-то шепнула Рубинштейну на ухо. — Да, я понял... Люба, у нас же ничего срочного нет ни у кого? — уточнил психиатр. — Да нет, вроде, все спокойно, — ответила Люба. — Хорошо, тогда на этом обход на сегодня закончу, срочное дело, — сказал Рубинштейн и куда-то ушёл. "Да сколько можно!", — внутренне закипала Мирослава, пытаясь держать себя в руках. — Ладно, пошли кормить наших болезных завтраком. Раз уж Вениамин Самуилович сегодня не дошёл до конца, мы с конца и начнём, — сказала Люба. Взяв первую партию еды с кухни (тарелки с овсяной кашей и стаканчики с водой), Мира, под руководством Любы, принялась раздавать еду. Начали они с тридцатой палаты. Там был не Сергей. Мужчина в годах из той палаты выглядел вполне неплохо, так что ему оставили еду, которую предусмотрительно клали на хлипкие пластиковые тарелки, выдали пластиковую ложку, одноразовый стаканчик с водой и оставили. Мира припоминала, что это, кажется, серийный убийца, который ел своих жертв, потому что считал, что иначе восполнить дефицит железа в организме невозможно. Или он душил школьников, потому что считал прыщавых подростков рептилоидами? Легко запутаться в этих всех маньяках. Когда они наконец-то дошли до последней палаты, в которую не успел заглянуть Рубинштейн, Мирослава от волнения чуть не уронила кашу по дороге. Здесь должен быть Сергей, ему просто негде больше быть. Открыв дверь, Мирослава сразу узнала знакомые рыжие волосы, хоть они и были очень грязными и спутанными. Девушка облегченно вздохнула. Наконец-то нашла. Вроде даже живой. Хотя торопиться с выводами было рано, выглядел Сергей, мягко говоря, плохо. Он был очень бледный, под глазами залегали тени от недосыпа, какого-то буро-фиолетового цвета, кожа сухая и похожа на пергамент, губы потрескавшиеся, совсем недавно нижняя губа была рассечена, на подбородке был синяк. Очень худой, Сергей и раньше-то не был атлетом, а сейчас выглядел совсем изможденным. Он был одет в обычные пижамные штаны, как у всех, и почему-то в смирительную рубашку. Она вспомнила, что видела такие ещё на паре больных. До сегодняшнего дня Мира думала, что их уже не используют. Когда они только вошли в палату, Мирослава заметила, что Разумовский, лежа на боку, водит рукой по подушке и странно перебирает ногами. Он не сразу заметил, что к нему кто-то пришёл, а как только заметил, испуганно замер. Мирослава вспомнила, что про такую побочку от нейролептиков, когда хочется постоянно двигать хоть чем-нибудь, она читала. Называется это акитизия и симптом этот не из приятных. Без движения в теле возникают странные ощущения, похожие на зуд, боль, мышечное напряжение, которое нельзя снять ничем кроме движений. Это мешает спать, осуществлять привычную деятельность и отрицательно сказывается на психическом состоянии. Разумовский то ли боялся, что эти движения как-то неправильно расценят, то ли стеснялся и пытался выглядеть хотя бы относительно нормально, поэтому старался сдерживать себя, когда на него смотрят. Мира по его напряженному лицу заметила, что лежать спокойно ему очень непросто. — Разумовский, завтрак, — сказала Люба. Сергей присел в кровати, осторожно пододвинулся к краю и опустил ноги на пол. Как только он решился пошевелиться, Мира заметила тень облегчения на его лице. Сев, он тут же начал дергать головой из стороны в сторону, потом, словно заметив, что делает что-то не то, вновь заставил себя сидеть спокойно, при этом Мира видела, что от этих усилий его даже слегка потряхивает. Все это время Сергей смотрел в пол, и только когда Мира осторожно подала ему тарелку с кашей и ложку, он поднял взгляд вверх. Задержавшись на её лице, он сначала не реагировал, но потом узнал знакомое лицо и его глаза расширились от удивления. Мира, надеясь, что он ещё способен что-то воспринимать, едва заметно покачала головой, надеясь, что Сергей поймет ее. Кажется, понял. Разумовский перестал пялиться на Мирославу, взял тарелку в одну руку и ложку в другую. — Значит так, Мира, даю тебе ответственное задание: проследи, чтоб Разумовский ел, — сказала Люба. — А то у него это ковыряние в еде занимает по полчаса, только отвернешься, делает вид, что случайно тарелку на пол уронил, будто мы другую не принесем. В общем, некогда мне с ним возиться. Саня, пригляди за ними, я пока дальше пойду, — сказала Люба санитару и вышла в коридор. Сергей обреченно вздохнул и начал есть. Стакан с водой Мира пока поставила на пол, больше его деть было некуда. Сама она тоже села на пол, заметив, что пол здесь с подогревом. Так вот почему нигде не видно радиаторов. Так и впрямь безопаснее. Разумовский медленно, собираясь с духом, поднёс ложку ко рту, отправил часть каши в рот и поспешно проглотил, как невкусную таблетку. Собственно, что-то такое в его тарелке и было. Сергей никогда не любил кашу, тем более овсяную, тем более бездушно сваренную на больничной кухне. Мирослава ничего не говорила, Сергей молча ел, похоже, борясь с приступами тошноты. Когда, спустя много мучительных минут, он съел примерно треть и остановился, явно не в силах продолжить, Мирослава предложила ему воду. Воду он выпил с удовольствием, а вот есть дальше ни в какую не получалось. — Ну что, как у вас тут? — заглянула Люба в палату уже на обратном пути. — Не особо, если честно, — виновато ответила Мира. — Да вижу. Что-то съел, это уже неплохо. Он, похоже, не хотел тебя подводить, — усмехнулась Люба. Разумовский виновато потупил голову, и, как показалось Мирославе, слегка улыбнулся, а потом вдруг встрепенулся, отложил тарелку, одной рукой оперся на край кровати, второй оттолкнул вбок Миру, сидевшую прямо напротив него, и его вырвало на пол. — Разумовский, твою тебя за ногу! — воскликнула Люба. — Простите... Я не специально... — осторожно пробормотал Сергей, судорожно сглатывая и пытаясь понять, будет вторая волна или нет. Мира впервые за долгое время услышала его голос. — Ещё б ты специально блевал в моем отделении, Разумовский! — всплеснула руками Люба. — Значит так, — обратилась она уже к Мирославе, — сходи за тряпкой и ведром, приберись, дай воды, рот прополоскать, и потом ещё принеси, попить. Похоже, сегодня он завтракать только водой будет. А потом приходи, будем готовиться к уколам и таблетки раскладывать. Оставлять с больным кого-то наедине было нельзя, если больной не связан, даже если пациент на вид не представляет опасности, поэтому Мира и санитар вышли из палаты, закрыв ее за собой, и санитар ждал снаружи, пока Мира бегала за тряпкой, ведром и питьевой водой. Убрав беспорядок и оставив Разумовскому воду, Мира ушла, ведь работу никто не отменял. Вскоре она вернулась к Сергею, но с ещё более неприятной миссией: утренний укол. Мирослава не видела состояние его тела целиком, так как все было скрыто под пижамой и смирительной рубашкой, но догадывалась, что все будет очень плохо. — Я сама, если честно, уже не знаю, куда ему укол лучше ставить, может ты что-то придумаешь, — призналась Люба Мирославе. — Рубинштейн говорил, что завтра переведёт его на таблетки, но сегодня ещё придётся потерпеть... Разумовский в ожидании укола смирно сел на кровати, ритмично покачиваясь. Сил на то, чтобы сдерживать эти странные движения, у него уже не было. Увидев шприц у Мирославы в руках он напрягся. — Ягодицы даже не рассматривай, давай посмотрим, может в плечо или бедро, — предложила Люба. Мира попросила Сергея снять штаны, чтобы осмотреть бедра и выяснить, можно ли туда сделать укол. Пока Разумовский вставал и неловко снимал с себя одежду, он повернулся к ней спиной и Мира увидела, почему ягодицы для уколов не годились. Это был просто сплошной огромный синяк. Таких исколотых пациентов в своей поликлинике ей видеть не приходилось. Осмотрев бедра, она нашла одно место, которое вроде бы годилось для укола, где не было синяков от прошлых инъекций, но решила осмотреть и плечи. Мирослава помогла Сергею снять смирительную рубашку. Плечи выглядели лучше. Мира сказала Сергею надеть штаны обратно и решила делать укол в правое плечо. При осмотре Мирослава заметила ещё синяк в районе рёбер слева и на спине справа. Разумовский оделся до пояса, сел на кровать и стал раскачиваться взад-вперед. — Мне надо, чтобы вы не двигались, — сказала Мира. — Хотя бы телом. Можете... Ногой тихонько топать, к примеру, — предложила Мирослава. Сергей кивнул. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы сосредоточиться и замереть на месте. Он действительно начал слегка топать ногой по полу вместо раскачиваний. Уже в сестринской, раскладывая таблетки, Мирослава решилась осторожно поговорить с Любой. — Слушай, а чего этого Разумовского так тошнит? Остальные вроде едят худо-бедно, а этот совсем... — Да он вообще у нас королева драмы. На лекарства очень плохо реагирует. Все побочки перебрал, уже несколько раз ему препараты меняли. В принципе, оно и ожидаемо, откуда там у программиста-задохлика возьмётся отменное здоровье и хорошая лекарственная переносимость. То у него судороги и припадки, то недельный запор, то температура под сорок и дышать не может, то вообще отек квинке... В общем, тошнота и эти его дерганья это ещё ничего, поэтому он пока на этом препарате, но завтра переведем с уколов на таблетки и доза ниже будет, может, получше станет. Только вот как он таблетки воспримет, да ещё и на голодный желудок, тоже не понятно... — А помогает хотя бы? Ну, от его болезни. — Последний препарат вроде да. В начале вообще всё без толку было, вечно буянил и нападал на медсестер и санитаров, стоило только отвязать от кровати. Предпоследний препарат тоже неплохо шёл, достаточно было смирительной рубашки иногда, но потом опять пришёл этот его друг из головы, а он тогда у Рубика в кабинете был, разнес ему половину кабинета, три санитара не могли его успокоить. Тогда эти синяки, на ребрах и спине, ему и поставили. Я ж видела, как ты смотрела. Но там иначе не получилось бы. — Понятно. Слушай, а насчёт еды все-таки. А если ему что-то повкуснее принести? — предложила Мирослава. Люба неодобрительно посмотрела не нее. — Ещё чего удумаешь? Не положено. Мирослава смущённо замолчала. — Мы же обед ему не носим обычно? — спросила Мира, подождав пару секунд. — Нет. Смысла нет. — А может, все же принести попробовать? Из супа он хоть бульон похлебает, да и к тому же... Мира чуть не проболталась, что Сергей ненавидит каши, даже если они хорошо сварены. Не то, чтобы это какая-то тайна, но ведь она не должна быть осведомлена о его вкусах. "Давай, скажи ещё, что он очень любил твой домашний борщ", — недовольно подумала Мира и мысленно хлопнула себя по лбу. — Ну, что у тебя там за идея? Продолжай, — сказала Люба. — Да говорю, к тому же, по утрам у многих аппетит плохой. Я вот завтракаю всегда очень мало, и одно время у меня тошнота утренняя была, так она сама потом проходила. — Ой, и от чего это тебя тошнило по утрам? — ухмыльнулась Люба. — Это не токсикоз, — закатила глаза Мирослава. — Так и быть, не он. Но вот скажи, не все ли тебе равно, будет Разумовский есть, или нет? — Да мне-то что... Просто выглядит он... Как Кощей Бессмертный. Только Кощей из сказки бессмертный, а Разумовский скоро так кони двинет. — Есть такое дело... Правда, вряд ли ему это чем-то поможет, но принеси, попробуй. Рубик и впрямь расстроится, если его любимый объект того... Мирослава вопросительно посмотрела на Любу. Та не стала продолжать и вышла из сестринской, сославшись на срочные дела. Мирослава готова была поклясться, что раз Люба назвала Сергея "объектом", то речь шла о каких-то экспериментах. Мира расстроилась. Только она обнадежила себя тем, что в больнице вроде никаких зверств не происходит, пациентов кормят, ну, или хотя бы пытаются, дают лекарства, как вдруг выяснилось, что она просто ещё не все знает.