Alene

      Дни до рейса бешено неслись, и Элен едва успевала за ними.       Каждое утро Кристиан уходил раньше, чем она допивала кофе, а вечерами возвращался позже, чем обещал, оставляя после себя лишь запах одеколона и лёгкое чувство недосказанности. Время, которое они проводили вместе, стремительно сжималось: сначала ужины стали короче, потом разговоры перед сном иссякли, превратившись в усталые «как дела» и односложные ответы. Даже секс стал реже и занимал не более пятнадцати минут вместе с прелюдиями, будто они галочку ставили в списке супружеских обязанностей. Элен хваталась за эти крохи с отчаянием, которое самой ей казалось унизительным. Она не была женой. Не была даже невестой в полном смысле этого слова, а только обещанием, которое всё откладывали.       Она пыталась урвать каждую секунду, вцепившись в привычный ритм их жизни мёртвой хваткой. Готовила ужины, которые он съедал впопыхах, не замечая её стараний. Предлагала прогуляться после его возвращения — Кристиан соглашался, но шёл рядом молча, с отсутствующим взглядом, и она понимала, что мыслями он на ледовых картах, прокладывает курс среди айсбергов, в то время как она остаётся где-то на берегу. Иногда ей казалось, что он уже в море, что ушёл туда раньше, чем поднялся на борт. Его тело ещё сидело напротив неё за столом, ещё лежало рядом в постели, но сам он был где-то далеко, в серых водах Северного пути, среди ледяных глыб и непроглядных туманов, и она ничего не могла с этим сделать.       Однажды она не выдержала.       Это случилось вечером, за три дня до рейса. Элен приготовила его любимую пасту с морепродуктами. Ждала. Он обещал вернуться к семи. Но в семь его не было. В восемь — тоже. В девять она написала: «Ты скоро?» Он ответил коротко: «Задержали. Не жди». Она сидела за столом, глядя на остывшую пасту, и внутри неё закипало что-то тёмное и горькое.       Он вернулся в половине одиннадцатого. Вошёл, бросил сумку на пол, сказал: «Привет». Элен стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди.       — Ты обещал быть в семь.       — Задержали, я же написал.       — В последнее время ты всегда задерживаешься. И почти не разговариваешь со мной, Кристиан. Ты вообще замечаешь, что я ещё здесь?       Он устало провёл ладонью по лицу.       — Элен, у меня скоро рейс. Я готовлюсь. Это важно.       — А я — нет? Я тоже важна. Или я просто мебель в твоей квартире?       — Блять, — он резко вскинул руки и почти выкрикнул это, — ну что ты начинаешь?! Я вымотан, я только что с тренажёров, у меня голова трещит! Я пришёл домой, хочу тишины, а не допроса!       Элен отшатнулась, как от удара.       — Я не допрашиваю! Просто…       — Ты «просто» всегда! Всегда, Элен! Когда я не уделяю тебе внимания — я виноват. Когда я уделяю — тебе мало. Ты говоришь, что я не замечаю тебя, но ты не замечаешь, что я пашу ради нас! Ради нашего будущего! Которого ты, кажется, вообще не видишь!       — Я вижу, как ты от меня отдаляешься!       — Я работаю! — он хлопнул ладонью по стене. — Я не могу быть идеальным женихом, когда у меня на носу рейс, от которого зависит моя карьера! Прости, что я не могу быть твоей сиделкой!       — Сиделкой? — возмутилась Элен. — Ты сейчас серьёзно? Я для тебя обуза?       Кристиан выдохнул и закрыл глаза. Когда он заговорил снова, голос был тише, но не мягче.       — Я не говорил «обуза». Я сказал, что не могу быть сразу всем. Ты требуешь от меня слишком многого.       — Я требую, чтобы ты просто был рядом.       — Блять, я и так рядом!       Она смотрела на него: на покрасневшее лицо, на сжатые кулаки, на шрам над бровью, который побелел от напряжения, и не узнавала. Или, наоборот, узнавала впервые.       — Ты рядом, — повторила девушка тихо. — Физически. А головой… где угодно, только не здесь.       Кристиан молчал, тяжело дыша. Она видела, как вздулась вена у него на виске.       — Знаешь, что самое паршивое? — продолжила она. — Я не злюсь на тебя за то, что ты много работаешь. Я злюсь на тебя за то, что ты даже не пытаешься сделать вид, что я тебе нужна.       — Ты мне нужна.       — Зачем? Чтобы готовить ужины, которые ты не ешь? Чтобы ждать тебя до одиннадцати? Чтобы лежать в постели и делать вид, что всё в порядке?       — Элен…       — Ты сделал мне предложение. Надел кольцо мне на палец, сказал: «Выходи за меня». И с тех пор ты делаешь всё, чтобы я чувствовала себя одиноко. Может быть, ты просто не хочешь жениться? Может, сделал предложение, потому что так было удобно? Я не знаю.       — Это неправда.       — Тогда почему мы до сих пор не назначили дату? Почему ты каждый раз уходишь от разговора?       Он выдохнул, длинно, шумно. Потом посмотрел Элен прямо в глаза.       — Потому что я хочу, чтобы у нас было всё по-настоящему. Не просто роспись в мэрии и ужин в ресторане. Я хочу нормальную свадьбу. Чтобы ты в белом платье, чтобы твоя мама плакала от счастья, а не от того, что всё в спешке. Я хочу оплатить это сам, а не брать у родителей. Понимаешь? Я мужчина, Элен. Я должен обеспечивать свою семью. А сейчас у меня контракт, первый выход в море, я ещё ничего не заработал. Дай мне год. Один год. Я встану на ноги, накоплю, и тогда мы устроим всё как положено.       Девушка смотрела на него. Кристиан говорил убеждённо, горячо, и в его глазах не было ни тени сомнения. Он действительно верил в то, что обещал.       — Ты понимаешь, что это звучит как очередная отсрочка? — спросила она.       — Это не отсрочка, а план.       Элен молчала. Смотрела в его глаза, в которых сейчас не было ни уклончивости, ни вины. Только упрямство, которое она когда-то полюбила. И верила. В очередной раз. Верила…

***

      В день отплытия она проводила его до порта. Было раннее, промозглое утро. Кристиан стоял у трапа с рюкзаком на плече — красивый, собранный, в форме компании «Nordlys». Над ними кричали чайки. Ветер трепал волосы Элен, и она то и дело заправляла прядь за ухо, а та снова выбивалась.       — Двадцать дней, — сказал он. — Всего лишь. Ты даже не заметишь.       — Замечу, — грустно вздохнула Элен.       Мужчина притянул её к себе и поцеловал. Не так, как в последние дни — коротко и почти формально, а по-настоящему, как раньше. Как в Марселе, когда он опустился на колено. Она ответила так же пылко, и на секунду ей показалось, что всё ещё можно исправить.       — Я люблю тебя, — сказал он.       — И я тебя. Возвращайся.       Кристиан отпустил девушку, поднялся по трапу и исчез за дверью надстройки. Элен стояла на пирсе, пока корабль не отошёл от причала и не стал маленькой точкой на серой воде.       Домой она вернулась продрогшей и первым делом позвонила маме.       — Всё, — сказала она, когда в трубке раздался родной голос. — Только что проводила.       — Как ты?       — Как всегда. Только ещё хуже.       — Милая, — вздохнула мать. — Если ты выходишь за моряка, половину жизни будешь ждать на берегу. Твоя бабушка так жила. Это нелегко, но ты справишься.       Элен хотела поправить: «Я даже не знаю, выйду ли я за него». Но вместо этого сказала:       — Знаю, мам. Справлюсь…       — Может, приедешь в Лион? Чего тебе там одной делать?       Девушка помолчала. Она любила маму, правда, но прожить с ней почти три недели в одной квартире означало бы выслушивать непрошенные советы, получать чрезмерную заботу и ловить тревожные взгляды.       — Не могу, мам. Билеты дорогие. И потом… вдруг Кристиан вернётся раньше? Я должна быть здесь.       — Как знаешь. Но если что, я тебя жду. Всегда.       — Знаю. Спасибо.

***

      Дни без Кристиана мучительно тянулись. Девушка всегда скучала за ним и за несколько лет научилась справляться с тоской. Но не в Норвегии.       По утрам она занималась разминкой, потом садилась за норвежский. Приложение на телефоне, блокнот с фразами, детская книжка про кота, который потерялся в Бергене. Кот нашёлся, а её словарный запас пополнился на «katt» и «gate». Улица. Кот. Улица кота. Уже что-то.       Днём гуляла. Не чтобы смотреть город, а чтобы убить время. Исходила центр вдоль и поперёк: Брюгген, рыбный рынок, узкие переулки за портом. Если не было дождя, садилась на скамейку с книгой и читала, пока первые капли не падали на страницу. Тогда вставала, прятала книгу под шубой и шла домой. Да, перед отъездом мужчины они сходили и купили ей шубку… за её же деньги. С первого дня в Бергене они живут за счёт Элен: Кристиан сказал, что так будет до его первой получки, мол, он вложился в билеты и квартиру, а текущие расходы пока на ней.       Кристиан звонил редко. Связь на судне была паршивая: голос пробивался сквозь треск и шипение, слова обрывались на полуслове. «Всё хорошо… айсберги… кит… скучаю…»       Вечерами, за неимением лучшего, Элен включала YouTube. Какие-то кулинарные шоу, французские влоги, смешные нарезки. Однажды она вдруг подумала: а если бы у них был ребёнок? Элен бы сейчас не сидела одна в пустой квартире. Не скучала бы и не считала дни до его возвращения. У неё был бы кто-то, кто нуждается в ней постоянно, а не раз в четыре недели.       Она представила маленькую кроватку в углу спальни, запах детского крема, тёплый свёрток на руках. Кристиан, возвращающийся из рейса не в пустой дом, а к семье. Может быть, тогда он был бы внимательнее? Может быть, тогда бы охотнее женился?       Но ребёнок — это не лекарство от одиночества и не игрушка. Элен знала это, ведь поэтому принимала противозачаточные. Но иногда, в самые тихие вечера, эта мысль возвращалась.       А ещё она пыталась найти работу. Листала вакансии на норвежских сайтах, вооружившись онлайн-переводчиком. Официантка в отеле — норвежский обязателен. Администратор в галерею — норвежский и опыт работы в этой должности. Продавец в книжный — норвежский, английский и «желательно ещё филологическое образование». Она злобно захлопывала ноутбук.       В Лионе Элен работала в музее изобразительных искусств — не самом большом во Франции, но одном из самых уважаемых. Должность её называлась скромно: ассистент куратора отдела современной скульптуры. На деле это означало, что она была правой рукой человека, который решал, какие выставки увидит город в ближайшее время. Она вела переписку с художниками, галереями, фондами и частными коллекционерами — на французском и английском, иногда на итальянском, который выучила в университете и на стажировке в Риме. Она составляла каталоги, писала аннотации к экспонатам, следила за монтажом и демонтажом, решала тысячу мелких проблем, без которых ни одна выставка не открылась бы вовремя. Иногда, в дни вернисажей или когда приезжали важные гости, она сама проводила экскурсии. И делала это так, что даже скучающие чиновники из министерства культуры начинали задавать вопросы и задерживались у скульптур дольше положенного.       Ей всего двадцать девять. Она была на хорошем счету, ещё пара лет, может быть, три года, и она могла бы претендовать на собственное кураторство. Не ассистентское, а настоящее, с бюджетом и правом голоса.       И она бросила это. Ради мужчины. Ради любви. Ради места в стране, где её диплом и опыт будут значить ровно столько, сколько она сможет объяснить на языке, которого не знает.       Даже поход в магазин давался ей с трудом, каждый раз превращаясь в испытание (к сожалению, никто не понимал её так прекрасно, как девушка из аптеки). Она открывала переводчик и всматривалась в названия продуктов, как в шифр. Helmelk — ещё ладно, цельное молоко. А skyr? Что такое skyr и зачем он в четырёх разных упаковках? Однажды она полчаса искала рисовую муку (хотела испечь торт, чтобы порадовать Кристиана, когда вернётся), но вместо этого купила какую-то кашу быстрого приготовления с корицей. Дома расплакалась от злости на себя.       Каждый такой поход напоминал ей: она чужая. Здесь всё требовало усилий, даже самая простая, бытовая вещь. И от этого уставала не меньше, чем от одиночества.

***

      Кристиан вернулся на три дня раньше. Девушка как раз мыла посуду, когда услышала щелчок замка. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом подскочило. Она выбежала в прихожую, вытирая мокрые руки о джинсы.       Он стоял на пороге — замученный, с отросшей щетиной, во флисовой кофте, в которой уходил, и улыбался.       — Я же говорил — ты не заметишь.       Элен бросилась ему на шею, уткнулась в плечо, вдохнула запах корабля, соли, пота и чего-то дальнего. Он обнял её в ответ, крепко, но недолго.       — Пойду в душ, — сказал Кристиан. — Устал.       Элен осталась стоять в прихожей. Дверь ванной закрылась, и через минуту зашумела вода.       «Он устал, — успокаивала девушка себя. — Он действительно устал. Не придирайся».       К вечеру Элен решила, что они пойдут в ресторан. Не пафосный, а просто туда, где вкусно кормят и где можно уютно провести время вместе. Она хотела праздника в честь возвращения, в честь первого рейса. Но когда сказала об этом Кристиану, он отреагировал не так, как она ожидала:       — Элен, я правда вымотался. Может, не сегодня?       — Но ты только что вернулся.       — Вот именно. Давай останемся дома.       Она знала это «давай». Это было не предложение, а мягкий отвод. Способ сказать «нет», не обижая. Она посмотрела на его лицо и сдалась. Потому что если начнёт спорить, он скажет: «Ты опять не понимаешь», а она не хотела начинать ссору в первый же вечер.       — Хорошо, — кивнула Элен. — Остаёмся дома.       Кристиан после душа прилёг на диван «на пять минут» и тут же отключился. Она накрыла его пледом, хотя в квартире и так было тепло из-за недавно появившегося отопления, и пошла на кухню.       Готовила тихо, почти не гремела посудой. Рис для ризотто она купила ещё неделю назад, надеясь, что они сделают его вместе. Не получилось.       Элен мешала деревянной ложкой, смотрела, как рис впитывал бульон, становился прозрачным по краям, набухал, тяжелел. В этом было что-то медитативное, почти успокаивающее. Она не слышала, как Кристиан проснулся — только почувствовала его руки на своих плечах.       — Пахнет безумно, — сказал он хрипло со сна.       — Я старалась.       Он чмокнул её в макушку и сел за стол, уставившись в телефон.       Когда Элен закончила, она выключила плиту, добавила пармезан и масло. Разложила по тарелкам из белой керамики, которые они купили в первый день приезда. Красиво, почти как в ресторане, и села напротив.       — Ну как? — спросила осторожно.       — Хорошо, — Кристиан жевал, не поднимая глаз. — Рис немного переварен, но ничего. Вкусно.       Она промолчала. Убрала руки под стол, чтобы мужчина не видел, как они сжались.       — Ты так ничего и не рассказал, — начала Элен, когда пауза затянулась. — Как море? Команда?       — Нормально.       — Кристиан.       Он поднял взгляд. Усталый, стеклянный.       — Что «Кристиан»? Что ты хочешь услышать? Было холодно, ветренно, туманно. Капитан орал на матросов. Я по ночам заполнял навигационные карты. Всё.       — Ты не звонил почти.       — Связи не было.       — Я просто… соскучилась. Расскажи что-нибудь.       — Нечего рассказывать, — он пожал плечами.       Элен попыталась зайти с другой стороны.       — А я тут… я много чего сделала, пока тебя не было. Гуляла по Брюггену, почти каждый день и… точно! Мне же сделали D-номер!       Кристиан молча кивнул.       — И норвежский учила понемногу. Теперь могу сказать фразу «unnskyld, hvor er toalettet?»       Она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла лёгкой, без надрыва. Кристиан поднял глаза, посмотрел на неё странно, как будто она была ребёнком, который показывает рисунок, когда взрослый занят.       — Мило, — сказал он.       И замолчал. В комнате тихо гудел холодильник.       Элен вдруг подумала: может стоило рассказать про то, как нашла в парке скамейку, с которой видно фьорд, и сидела там, пока не замерзали пальцы? Про то, как плакала в пустой квартире в первый день после его отъезда, а потом вытерла слёзы и пошла на кухню, потому что надо было что-то есть?       Нет, не стоило. Он бы не понял. Или понял бы, но ему всё равно.       Она посмотрела на мужчину. Он доедал ризотто и, кажется, уже думал о чём-то своём: о следующем рейсе, о чём угодно, только не о ней.       — Я уберу со стола, — сказала Элен по окончанию ужина.       — Оставь, я потом помою.       — Не надо. Я сама.       Она собрала тарелки, подошла к раковине, открыла кран. Горячая вода обожгла пальцы, но она не убрала руки. Стояла, смотрела, как струя бьёт в тарелку, смывая остатки риса. Кристиан что-то говорил за спиной — про то, что завтра надо сходить в офис, опять что-то подписать. Она кивала, не оборачиваясь.       Позже они выключили везде свет и легли в постель. Элен лежала на боку, спиной к Кристиану, и, глядя в стену, думала о том, как странно устроены возвращения. Двадцать дней ожидания, двадцать дней тоски, сотня придуманных разговоров — и вот он здесь, рядом, тёплый, живой, но такой далёкий, что на душе скребли кошки.       Она уже почти заснула, в том пограничном состоянии, когда мысли путаются и обида отступает, но вдруг почувствовала его руку у себя на талии.       Кристиан придвинулся ближе. Коротко коснулся губами плеча. Потом его ладонь скользнула выше, на живот, задержалась на секунду и легла на грудь.       Элен замерла. Он гладил её медленно, привычно, зная каждое уязвимое место. Большим пальцем водил вокруг соска, слегка надавливал, а потом снова кружил. Её тело отозвалось раньше, чем голова дала разрешение. Элен ненавидела себя за то, как легко оно поддавалось, как предательски тепло разливалось где-то внизу живота.       Она не сопротивлялась, но и не отвечала. Мужчина, кажется, не замечал её молчания или делал вид. Он стянул с неё трусики по колено и пристроился сзади. И когда вошёл, заполняя её всю сразу, девушка не выдержала.       Стон вырвался сам собой, глухой, давно сдерживаемый. Она выгнулась ему навстречу, откинув голову назад, на его плечо, будто тело наконец получило то, о чём молча просило двадцать долгих дней, и благодарность этого тела была сильнее любой обиды.       — Тш-ш, — выдохнул Кристиан в висок и чуть ускорился.       Она закусила губу, уже стыдясь своего стона, но поздно — Кристиан всё слышал. И теперь двигался увереннее, зная, что она проснулась. Зная, что она хочет, что она никуда не денется. Элен тихо постанывала, кусая нижнюю губу.       И вдруг он вышел. Резко, без предупреждения. Элен почувствовала пустоту и холод там, где только что было тепло, и растерянно замерла. Широкая ладонь звонко шлёпнула её по ягодице. Не больно, а скорее требовательно, повелительно.       — Побудь сверху, — сказал Кристиан. Голос сонный, хриплый, но в нём сквозило то, что не терпело возражений.       Элен на секунду опешила. Где-то глубоко внутри шевельнулось раздражение. Он мог бы попросить. Мог бы сказать «иди ко мне». Но нет. «Побудь сверху». Как инструкция, как команда на судне.       Но тело жаждало продолжения, а не начала очередной ссоры. Девушка стянула трусики до конца и бросила их куда-то в темноту. Села на бёдра мужчины, нащупала его член в полумраке. Приподнялась, нависла над ним, одной рукой опираясь ему в грудь. Медленно, чувствуя, как растягивается, как заполняется снова, опустилась до конца и протяжно, почти жалобно, выдохнула.       Кристиан положил ладони ей на бёдра, сжал, но не помогал. Просто смотрел и позволял ей делать всё самой. Она двигалась сверху, сначала медленно, потом быстрее, находя свой ритм. Грудь подпрыгивала в такт движениям, и Элен уже не пыталась это контролировать, не прикрывала руками, как делала иногда, когда стеснялась. Сейчас она была где-то далеко от стеснения, в том странном месте, где тело живёт само по себе, а мысли молчат.       Кристиан смотрел на качающиеся бёдра, на влажную кожу, на грудь, которая то приближалась к его лицу, то отдалялась. Он положил ладони ей на талию, сжал, а потом потянул на себя, заставляя девушку наклониться.       Элен послушно поддалась, упёршись ладонями в подушку по обе стороны от его головы. Волосы упали вниз, занавесив их обоих. Кристиан припал к её груди, облизывая сначала одну, потом другую, неторопливо, смакуя. Языком кружил у сосков, прикусывал, втягивал, как будто пробовал на вкус. Она выгнулась сильнее, подставляясь, и протяжно застонала.       Кристиан гладил её по спине, спускался ниже, сжимал ягодицы, помогая двигаться. А она чувствовала, как внутри нарастает что-то большое, горячее, неудержимое, и уже не хотела, чтобы это останавливалось.       Она кончила первой. Тело свело судорогой, Элен вскрикнула, уткнувшись лицом ему в шею, и замерла, мелко дрожа, сжимая его внутри собой. Кристиан обхватил её за спину, придержал, не давая упасть, и несколько раз толкнулся снизу — резко, глубоко, добивая.       А потом кончил сам, тихо выдохнув. Замер, наполняя её теплом, и несколько секунд они оба не двигались. Только дыхание, сбитое, горячее, смешивалось между их лицами.       Потом его хватка ослабла. Элен медленно выпрямилась, всё ещё сидя на нём, чувствуя, как он выскальзывает, как по бёдрам течёт сперма. Кристиан погладил её по животу — рассеянно, как гладят кошку — и пробормотал:       — Молодец.       После его слов девушка слезла с него. Неловко, быстро, как будто они занимались не любовью, а отбывали повинность, и теперь её часть была сделана.       — Я в душ, — сказала она хрипло.       — Иди, — мужчина уже отвернулся к стене, накрывшись одеялом по плечи.       Элен прошла в ванную, закрыла дверь и включила горячую воду, которая с шумом ударила о кафель. Встала под струю и долго стояла так, уперевшись ладонями в холодную плитку, глядя на белую стену перед глазами, на стекающие капли. Не плакала, но и не чувствовала ничего, кроме странной, тянущей пустоты в груди, как будто внутри неё зияла дыра, которую ничто не могло заполнить. Она смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале, на мокрые волосы, на красные пятна на коже, и не узнавала себя. Элен, которая когда-то верила в любовь, в будущее, в то, что они будут вместе, — где она теперь?