Alene

      Элен стояла на балконе и смотрела, как рабочие выносят из подъезда их диван.       Конец сентября — время, когда Лион одевается в рыжий бархат. Воздух пах влажной землёй и дымом от каштанов, которые уличный торговец жарил на углу. Квартира на четвёртом этаже опустела за неделю. Книги упакованы, посуда в коробках, со стен сняты картины. Её любимая — вид старого Лиона с высоты Фурвьера, — подаренная покойным дедушкой на окончание университета, теперь лежала в пупырчатой плёнке.       — Chérie! Ты где?       Раскатистый, бодрый, слишком громкий для этого тихого утра голос Кристиана донёсся из прихожей. Он всегда был таким: энергия била из него, как пар из котла. В море это помогало, но в четырёх стенах иногда оглушало.       — Здесь, — отозвалась она, не оборачиваясь.       Кристиан вошёл в гостиную, на ходу застёгивая рубашку. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое Элен за три года уже узнала наизусть. Тёмные волосы, которые он всегда зачёсывал назад, открывая высокий лоб. Обветренная кожа, привыкшая к соли и ветру за годы марсельских рейсов. Шрам над левой бровью — память о шторме в Бискайском заливе, когда волна ударила в борт, и он рассёк лицо о край навигационного стола. Она любила этот шрам, но иногда подтрунивала: говорила, что на самом деле он получил его в драке из-за женщины, просто не хочет признаваться.       Кристиан каждый раз смеялся и отвечал одно и то же: «Если бы я дрался из-за каждой женщины, у меня бы лица не осталось». Сегодня он не сказал этого. Просто вышел к ней на балкон, обнял сзади за талию и прижался щекой к её виску.       — Ты плачешь?       — Нет, — она сморгнула, и слеза предательски побежала по щеке. — Ладно, немного.       Элен никогда не покидала Лион надолго — так, на неделю в Париж, на две в Рим, на три дня в Барселону. Она любила Францию негромкой, но глубокой любовью: любовью к языку, на котором она думала и говорила, к утреннему кофе с круассаном, к тому, как французы спорят о политике за ужином и целуются при встрече. Это было в ней не как патриотизм, а как воздух.       А теперь она уезжала. В страну, где говорят на языке, который она не понимала. Где горы и фьорды вместо платанов и рек. Где зима длится полгода, а солнце не поднимается выше крыш.       — Я боюсь, — сказала она тихо.       — Мы вернёмся, — дыхание Кристиана было тёплым, родным. — Контракт на два года. Может, на три. Накопим денег и вернёмся. Купим дом, с садом и вишнёвым деревом.       — Надеюсь, к тому времени мы уже будем женаты.       Элен сказала это легче, чем хотела. Почти шуткой, почти без упрёка. Но Кристиан услышал то, что пряталось под словами, и руки на её талии чуть напряглись.       — Chérie…       Элен высвободилась из объятий и повернулась к жениху:       — У нас было время. Мэрия в двух кварталах. Мы могли бы расписаться за полчаса, позвать всех в ресторан, и всё.       — Мы же обсуждали это.       — Нет, — она покачала головой. — Ты сказал: «Давай устроим красивую свадьбу в Норвегии». Я сказала: «Давай сначала распишемся здесь». Ты отшутился. И с тех пор мы делали вид, что этого разговора не было.       — Я не отшутился.       — Ты сказал: «Зачем спешить? Ради таких фотографий стоит подождать». Это шутка, Кристиан. А я не хочу шутить. Я уволилась из музея, продала нажитое, еду в чужую страну…       — Так, всё, cesse, — резко прервал Кристиан, — Мы летим в Берген через три часа. У нас билеты на руках, контракт подписан, квартира оплачена. Всё решено. Я не знаю, чего ты хочешь от меня сейчас. Чтобы я вернул билеты? Отменил контракт и потерял работу?       Элен замолчала. Она смотрела на Кристиана, на его сжатые челюсти, на желвак, дрожавший на скуле. Усталость, что копилась полгода, накрыла её целиком, с головой. Она неоднократно поднимала тему росписи, искренне не понимая, почему Кристиан так упирается — в Норвегии замучаешься со справками, одобрениями, им объективно легче узаконить свои отношения здесь. Но уже поздно.       — Нет, — сказала она тихо. — Я не хочу, чтобы ты потерял работу.       Кристиан моргнул. Он был готов к продолжению: к слезам, к упрёкам, к долгому разговору. Спокойствие Элен на секунду выбило его из колеи, но вскоре его плечи расслабились, а взгляд смягчился.       — Я люблю тебя, — сказал он. — Приедем, обустроимся и назначим дату. Я обещаю.       Элен посмотрела на него. На его виноватую, мальчишескую улыбку, которой она всегда верила.       — Хорошо.

***

      В аэропорту Кристиан воевал с багажом у стойки регистрации и что-то громко объяснял девушке про хрупкий груз. Та кивала, не слушая, её глаза уже остекленели от сотен пассажиров, прошедших мимо неё за ночь. Элен сидела в зале ожидания, думая о том, что через несколько часов окажется в другом городе, в другой стране, в другой жизни, где никто её не знает.       Мать Элен, Симона, приехавшая проводить дочь, сидела рядом. Родители Кристиана жили в другом городе, но они и без того привыкли подолгу не видеть сына, так что обошлись без прощаний. А вот Симона Готье не привыкла. Она держалась, не плакала, но вся её фигура, сухая и прямая, напоминала Элен бабушку: та тоже никогда не показывала слёз, даже когда внутри всё рвалось. Пальцы матери нервно, безостановочно теребили ремешок сумки, и этот маленький жест выдавал её с головой.       — Позвони, как только сможешь, — сказала она.       Элен взяла её за руку. Ладонь матери была сухой и тёплой. Такой, какую Элен помнит с детства, когда они переходили дорогу. Но теперь эта ладонь покрылась морщинами и слегка подрагивала от волнения.       — Всё будет хорошо, мам, — Элен улыбнулась, хотя сама пребывала в ужасе.       — Кристиан… хороший, — сказала мама. — Но ты не обязана терпеть то, что тебе не нравится. Слышишь?       — Слышу.       Когда объявили посадку, Элен обняла её, вдыхая родной запах: мелисса, стиральный порошок и что-то родное, домашнее. Кристиан, наконец закончив эпопею с багажом, тоже попрощался с будущей тёщей:       — Maman, — он бегло обнял её.       Так он называл маму Элен последние полтора года, с тех пор, как она настояла, чтобы он перестал звать её мадам Готье. «Зови меня мамой. Ты же почти член семьи», — сказала она. Он запомнил. Всегда запоминал такие вещи — маленькие жесты, которые ничего не стоили, но производили впечатление.       — Береги её, — сказала мама.       — Всегда.

***

      В самолёте Элен села у окна. Кристиан устроился рядом и сразу достал планшет, открыл какие-то схемы, карты, графики. Он готовился к первому рейсу, хотя компания ещё не объявила точную дату. Он всегда готовился заранее. Элен когда-то любила это в нём. Теперь она смотрела, как он хмурится над планшетом, и думала: «Он готовится к рейсу больше, чем к свадьбе».       Самолёт вырулил на взлётную полосу, разбежался и оторвался от земли. Лион уходил вниз. Две реки, Рона и Сона, сжимали город в серебряные тиски. Крыши блестели в лучах низкого солнца. Когда самолёт лёг на курс, Кристиан отложил планшет и повернулся к ней:       — О чём думаешь?       — О доме.       — Скучаешь уже?       — Угу.       Кристиан взял её за руку и поднёс к губам.       — Я знаю, тебе тяжело, ты многим пожертвовала. Но я обещаю: оно того стоило. Там такая красота, что дух захватывает. И воздух… ты никогда не дышала таким воздухом. Он пахнет морем и снегом, даже летом.       — Ты же там не был.       — Не был, — он улыбнулся, — Но знаю.

***

      В Берген прилетели почти за полночь. Город встретил их дождём.       Не ливнем, а мелкой, почти невидимой водяной пылью, которая висела в воздухе, как туман, и оседала на волосах, на ресницах, на коже. В темноте трудно было что-то разглядеть — только огни аэропорта, размытые дождём, и тёмные громады гор где-то вдалеке. Элен вглядывалась в окно машины, но видела лишь своё отражение, мокрый асфальт и цепочку фонарей, убегающую вверх по склону.       Такси везло их через спящий город. Улицы были пусты, брусчатка блестела в свете фар. Деревянные, крашеные дома стояли так близко друг к другу, что между ними, казалось, нельзя было пройти. Элен прижалась лбом к холодному стеклу и пыталась представить, как это выглядит днём.       Квартира находилась в районе Норднес, на третьем этаже старого дома, похожего на все дома здесь, но его окна выходили на порт. Внутри было чисто, светло и пусто. Минимализм, который норвежцы называли уютом: белые стены, светлое дерево, ни одной лишней вещи. Их чемоданы, оставленные в углу и всё ещё хранившие тепло Лионской осени, казались здесь чужеродными.       Элен прошлась по комнатам. Гостиная, спальня, крошечный кабинет, ванная. Остановилась у окна — в порту разгружался какой-то корабль, и краны медленно поворачивались над водой, как шеи огромных птиц. Кристиан подошёл сзади и обнял её за плечи.       — Ну вот, — сказал он. — Наш новый дом.       — Дом, — повторила она, не вложив в это слово ни капли нежности.       Ужин состоял из быстрозавариваемой лапши, ибо сил на готовку, после пятичасового полёта с пересадкой в Копенгагене, не было.       — Завтра обменяем деньги, — сказал Кристиан. — Купим нормальной еды.       — И вина.       — И вина. Обязательно.       После душа Элен стала расстилать постель. Бельё, что она предусмотрительно купила заранее, пахло магазином, новизной и крахмалом. Она встряхнула пододеяльник и замерла, глядя на кровать — здесь они будут спать, просыпаться, заниматься любовью, ссориться, мириться. Здесь пройдут ближайшие два года её жизни.       Кристиан, закончив копошиться в рюкзаке в поисках зарядки для телефона, наконец выпрямился и оглядел комнату. Элен стояла у кровати и смотрела на него.       — Нашёл? — спросила она.       — Нашёл, — он помахал проводом в воздухе. — Она была на самом дне. Конечно.       Девушка усмехнулась. За стеклом продолжался дождь. Мелкий, но упорный, и, казалось, он будет идти вечно.       Кристиан подошёл к Элен сзади, положил руки на плечи и легонько сжал. Потом наклонился и, легко, почти невесомо, поцеловал в шею.       — Устала?       — Немного.       — Я тоже.       Она думала, он отпустит её и они лягут спать. Но руки мужчины остались на плечах, а губы снова коснулись шеи, только теперь ниже, у самого ворота майки. Он целовал медленно, будто у них было всё время мира.       — Кристиан…       — М-м?       — Я правда устала.       — Я знаю, — его голос тихо прозвучал над ухом. Одной ладонью он скользнул вниз, к её груди. — Просто дай мне тебя обнять. Ничего больше.       Она вздохнула и откинула голову ему на плечо. Кристиан стал медленно, по кругу, поглаживать сосок через тонкую ткань, и тот затвердел под его пальцами.       — Ты же сказал «ничего больше».       — Это просто рука. Она живёт своей жизнью.       Элен фыркнула, но не отстранилась. Мужчина продолжал всё так же неторопливо, второй рукой спускаясь с плеча вниз, к животу, к резинке её трусиков. Внутри начинала разливаться тягучая, нежеланная сейчас истома. Элен не хотела этого. Вернее, хотела, но не сейчас.       Средним пальцем Кристиан нажал чуть сильнее, прямо по центру, туда, где ткань уже стала влажной. Девушка тихо выдохнула.       — Вот видишь, — прошептал он ей на ухо. — Ты не так уж устала.       — Нет, я…       Он не дал договорить. Пальцы, от и до знающие её тело, проникли под резинку нижнего белья. Сначала нежно гладили её клитор, а потом легко вошли вовнутрь — два сразу, потому что девушка была уже готова, хотя всё ещё не признавалась в этом. Кристиан двигал ими медленно, глубоко и ритмично, ровно до тех пор, пока Элен не начала подаваться бёдрами навстречу. Тогда, свободной рукой он заставил девушку повернуть голову, и их губы встретились.       Языком Кристиан протолкнулся глубже, сразу, без предисловий, и она ответила с готовностью, которая удивила её саму. Звук, который Элен издала, был чем-то средним между стоном и всхлипом. Она чувствовала, как его пальцы внутри неё ускоряются в такт поцелую.       Он слегка отстранился и провёл языком по её нижней губе, потом прихватил её зубами, легонько потянул и отпустил. Элен подалась за ним, не желая прерываться, но он уже смотрел на неё сверху вниз голодным взглядом. А потом толкнул на кровать, не давая ей опомниться: поймал за бёдра и дёрнул вверх, вынуждая встать на колени. Девушка упёрлась ладонями в матрас. Поза была открытой, уязвимой, и от этого соски затвердели ещё больше. Ткань трусиков мягко соскользнула по бёдрам, не встретив сопротивления и оставляя Элен обнажённой ниже пояса. Кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха.       Матрас прогнулся, когда Кристиан придвинулся ближе, и горячая головка коснулась её входа. Он водил членом вверх-вниз, медленно, легко скользив без всякой смазки, и от этого дразнящего трения у девушки перехватило дыхание. Она подалась назад, и Кристиан вошёл целиком, одним толчком.       Элен простонала и вцепилась пальцами в простыни. Мужчина начал двигаться сразу: глубоко, размеренно, почти выходя до конца и снова погружаясь до основания, заполняя влагалище до предела. Элен подстраивались под его ритм, подаваясь назад, навстречу каждому толчку.       Кристиан надавил ладонью на её поясницу, заставляя прогнуться сильнее, потом развёл её бёдра шире. Девушка послушно расставила ноги, и теперь он входил ещё глубже, а каждый толчок сопровождался громким влажным шлепком. Запах их тел наполнил комнату: мускусный, солёный, с примесью мыла. Простыни сбились, а спинка кровати, характерно скрипя, постукивала о стену.       — Вот так, — выдохнул Кристиан, глядя, как его член исчезает в ней, как её ягодицы вздрагивают от каждого удара. — Ma bonne.       Не замедляя темпа, он поднёс большой палец к своим губам и обильно смочил его слюной. Потом опустил руку вниз и осторожно прижал влажную подушечку к сфинктеру девушки. Она вздрогнула и замерла.       — Тсс, — прошептал он. — Расслабься.       Он легонько надавил, не входя внутрь, просто массируя тугое колечко мышц круговыми движениями. Слюна сделала прикосновение скользким. Элен застонала громче, уткнувшись в простыню, чувствуя его член внутри, а палец — снаружи, на самой границе. Это было слишком. Слишком много, слишком хорошо.       Он толкнулся глубже, и палец вошёл в неё сзади, медленно, по первую фалангу, растягивая то, что никогда раньше не растягивали так — с членом внутри, с двойным заполнением, от которого у неё перехватило дыхание.       — О господи… — выдохнула Элен.       — Нравится?       Она не смогла ответить. Кристиан задвигал пальцем так же ритмично, как членом, и она потеряла способность думать. Два ритма сплелись в один: глубокие толчки во влагалище и медленное, тягучее растяжение сзади. Её голова кружилась. Она чувствовала себя заполненной до краёв, до предела, до звёзд перед глазами. Каждый нерв в теле был оголён. Она уже не стонала, а всхлипывала, и подавалась навстречу обоим вторжениям.       — Я сейчас… — начала она, но не договорила.       Оргазм накрыл её: долгий, глубокий, выкручивающий всё тело. Она закричала, сжимаясь вокруг его члена и пальца одновременно. Он кончил следом, с глухим стоном, изливаясь в неё.

***

      Легли в постель молодые люди после того, как ещё раз приняли душ. Тела всё ещё гудели от разрядки, и в комнате стоял тот особенный запах из смеси пота и секса. Элен потянулась к тумбочке, достала пачку сигарет. Зажигалка щёлкнула, и кончик сигареты заалел в полутьме. Она затянулась, выпустила дым в потолок. Кристиан покосился на неё.       — Не люблю, когда ты куришь в доме.       — Знаю.       Она затянулась ещё раз. Он смотрел на неё растрёпанную, обнажённую, с сигаретой в пальцах и ленивой полуулыбкой на губах. В окне за её спиной дрожали огни порта.       — Putain, — сказал он беззлобно.       Элен повернула голову, шлепнула мужчину по плечу.       — Что ты сказал?       — Putain, — повторил он и чуть улыбнулся. — Маленькая putain с сигаретой.       Она фыркнула и стряхнула пепел в пустую кружку, стоявшую на тумбочке.       — Сам меня такой сделал.       — Я сделал тебя другой. А putain ты была всегда.       Она засмеялась — тихо, хрипловато после всех стонов, — и снова затянулась. Он не отобрал сигарету, просто лежал рядом, любуясь своей невестой. И в его взгляде было что-то сытое, собственническое и почти нежное.