И в знойном мареве найду тебя

Расслабленно качаясь на плавных волнах легкого опьянения, Чонгук полусонно смотрел вниз через прозрачное ограждение их мини-зоны на втором этаже. Толпа качалась в такт какой-то новомодной техно-музыке. Чон не вникал – мало того, что в принципе не очень любил это направление, так еще и в последнее время ему было совсем не до музыки. Сегодня он впервые за долгое время выбрался в люди и думать ни о чем не хотел. Глотнув виски из стремительно пустеющего рокса, парень рассмеялся шутке одного из маркетологов. Как его? Чен? Чхве? Чхве, точно. Забавный парень. Чонгук что-то сказал в ответ, и заржали уже все. Хорошо. Вот так – полупьяно, под монотонную музыку, которая и на трезвую голову укачивает, а сейчас усиливает кайф от пограничного состояния. Сумин всматривается, а потом двигается ближе: – Выглядишь довольным, – улыбается, – все наладилось? Чонгук посмотрел внимательно. Спрашивает, опять вопросы и замечания по поводу его внешнего вида. К чему это? Переживает? Бред. Но не увидев в глазах собеседника ни излишнего любопытства, ни язвительности – просто наблюдательный и открытый человек, которому не все равно, но и в душу не полезет, отвечает: – Да. Все хорошо, – улыбается, одним махом допивает виски, – пошли танцевать? Получасовой мучительный туц-туц сменяется какой-то бодренькой попсовой песенкой, и парни все дружно спускаются на танцпол, вливаясь в толпу. Веселые пляски перемежаются выпивкой, Чонгук все больше пьянеет, но не сдается, остается танцевать. Парни потихоньку рассасываются кто куда, он остается один среди толпы. Все равно. Он пьян, он танцует, ему хорошо. Издалека ему строят глазки хорошенькие девчонки, но Чон игнорирует, притворяясь великим слепым, и те переключают свое внимание на более доступную цель. Музыка сменяется уже в который раз, Чонгук входит в ритм. Двигается, следуя за мелодией, качается на плавных волнах дип хауса, прикрыв глаза, раскинув руки. “Шшшшш” слышится совершенно внезапно и дико здесь. Чонгук замирает, прислушивается, но кроме музыки ничего не слышит. “Допился”, усмехается сам себе, снова сливаясь с толпой в едином движении. “Шшшшшшшш…Ххооороошшш”. Слышит и замирает, резко открывая глаза. Не показалось, он уверен, что слышал. Оглядывается зорко вокруг, даже опьянение отступило перед этим “шшшшш”. Тем самым, что он каждый день слышал во сне целый месяц. Он не мог перепутать. Подбирается весь, смотрит по сторонам, ищет… Сам не знает – того, кто шипит, или тех, кто еще слышит этот звук, кроме него. Никто. Настроение танцевать пропало, пробирается сквозь толпу к свободному пространству. Тут кто-то врезается в него, Чон снова слышит такой знакомый шорох, толкнувший проходит мимо, не обернувшись. Звуки музыки становятся тише, словно мужчина под толщей воды, и реальный мир отдаляется от него, а вокруг Гука оживают шорохи, шепот, неявное движение, мелькают тени, его странно мутит. И тут чья-то рука резко опускается ему на плечо: – Вот ты где! Обыскался тебя! – Сумин лыбится пьяно, довольно, – мы с этими крошками решили перебраться туда, где спокойнее, ты с нами? Ли кивает себе за спину, туда же смотрит Чон, выглядывая из-за его плеча. Чуть в сторонке стоят его сегодняшние собутыльники и несколько девушек, он пытается их посчитать, но сбивается. Неважно. – Нет, – машет головой, – домой пойду, перебрал. Удачи. Выходит со всей толпой на улицу, где и расходятся, пожелав друг другу самой приятной ночи. Да уж. Ночь Чонгука будет приятной, если он проведет ее без странных сновидений. Не до девиц сейчас. * Родители спят, Гук все еще чертовски пьян и изо всех сил старается не шуметь, чтобы не разбудить их. Надо снова искать квартиру и съезжать, хватит сопли жевать и жалеть себя. Он взрослый мужик в конце концов, дал себе время, а теперь пора, пора вылазить из под маминой юбки и возвращать себе самостоятельность. Завтра же начнет искать. “Если не сдохну”, – думает покачнувшись. Петляющей, шатающейся тенью ниндзя на минималках просачивается к себе в спальню, и уже там с грохотом валится на ковер, запнувшись о последствия своих сборов в клуб. Кое-как раздевшись, переползает на кровать и мгновенно засыпает. Он снова в клубе, танцует под ту песню, что больше всего ему понравилась – чувственная и в то же время ритмичная мелодия окутывает его, погружает в себя. Чонгук улыбается. Но в этот раз он на танцполе не один, рядом еще кто-то. Судя по тому как по-хозяйски большие горячие ладони легли ему на талию, как властно прижали его к себе, этот кто-то мужчина. Что за?! Гук натурал, по крайней мере, привык так думать. Но в любом случае нечего каким-то мужикам лапать его, пусть даже во сне. Поворачивается резко и замирает, перед ним тот мужчина, которого он видел в свой машине в начале недели. Смотрит на незнакомца внимательно, глаз оторвать не может, настолько тот красив. Таких людей не бывает. Смотрит, смотрит, смотрит, залип как комар в янтаре, а воздух вокруг сгущается, мир за пределами их небольшого общего пространства отдаляется, подергивается туманной дымкой. Моргает, силясь сбросить наваждение, сам не понимает, откуда такая реакция. Да, он всегда замечал людскую красоту, независимо от пола, но чтобы так… Силится сбросить морок, но продолжает смотреть, а пространство вокруг наполняется неясным движением, шорохом, шепотом… И Чонгук понимает. Это ОН снился ему целый месяц, это по ЕГО вине, мужчина просыпался позорно обкончавшись в трусы. – Что тебе нужно? – голос подводит, получается хрипло. Мужчина напротив молчит, лишь склоняет немного голову, улыбается, смотрит так… нежно что ли. – Кто ты такой?? – злится Гук, ему не нравится, он хочет проснуться. Мужчина качает головой отрицательно, подходит ближе, всматривается в глаза, будто в самую душу, наклоняется к уху и касается губами мочки. Есть ощущение, что ночной визитер что-то говорит, но Чон не слышит – только неясный шепот и жар дыхания на коже. И снова как и весь месяц ДО, он проваливается в чувственную ловушку, где есть только ощущения, жаркий шепот и касания, завязывающие тугой узел внизу живота. Мужчина отстраняется, смотрит на пылающие жаром щеки Чонгука, на вздымающуюся в рваном дыхании грудь… смотрит вниз, на то, что, как бы ни злился на это Гук, выдает его состояние. Пухлые Губы незнакомца изгибаются в понимающей, но такой… теплой улыбке. Незнакомец обходит совершенно потерявшегося в ощущениях и эмоциях парня, и одну руку оборачивает ему вокруг дрожащего горла, явно чувствуя танцующий от частых сглатываний кадык, а второй прижимает к себе. Одно движение, выдох, потревоживший волоски на шее и горячее влажное прикосновение, широкий мазок… Чонгук просыпается от собственного стона. В мокрых трусах и с крепко стоящим членом, который явно не собирается опадать. – Заебись, – стонет, закрывая руками лицо. * Остаток выходного дня Чонгук полуразложившимся зомби ползал по дому между кухней, туалетом и собственной спальней под ехидные реплики почтенных предков, ака мама с папой. На жесткое похмелье наложилось двойное эмоциональное потрясение, что не оставило Чону и шанса на нормальный остаток дня. Честно попытавшись все как следует обдумать и, естественно, не придя ни к каким плюс минус адекватным выводам, Чонгук решил все странности игнорировать. Что-то тесно связанное с “не помню, значит не было” родилось в его мозгу в формулировке “я просто не буду обращать внимание, и оно пройдет само”. Не прошло. Мир вокруг Чонгука будто пошатнулся – он стал видеть и слышать вещи, которых для других просто не существовало. Пару раз он попадал в неловкие ситуации, когда переспрашивал у рядом сидящих коллег, о чем они говорят, а на него в ответ поднимали полный непонимания и боязливой настороженности взгляд. Борясь за свой статус нормального, психически здорового человека менеджер Чон зародил в коллегах подозрение, что у него что-то со слухом – пока не тронешь за плечо, чтобы обратить на себя внимание – не слышит. – Какой молодой, – жалостливо шушукались дамы всех возрастов, – застудился, наверное. Ай-яй. – Подрался, наверное, вот ему и тренькнули по башке-то, – одобрительно бурчали мужчины. – Да нууу, не похож он на драчуна, – с сомнением тянула женская часть коллектива, осторожненько приглядываясь к предмету спора. В ходу было еще несколько версий, но Чонгук и их старательно игнорировал. Он просто будет работать, старательно выполнять все, что поручено, стремиться к повышению через пару лет, а на всякую ерунду необъяснимую обращать внимания не будет. Глухой? Прекрасно – меньше лезть будут. Но проблема “неожиданно” не рассосалась сама собой, а трансформировалась из слуховых в осязательные, а после и в зрительные, вполне себе такие плотные галлюцинации. Сколько сил потребовалось Гуку, что научиться не реагировать на ощущение прикосновений. Первые несколько раз он прямо таки подлетал на своем рабочем месте, когда отчетливо чувствовал прикосновения к открытым участкам кожи. Но убедившись, что рядом нет НИКОГО – то есть буквально, то есть даже потенциального шутника, который мог облапав скользнуть в сторону и сделать честные-причестные глаза, делал морду кирпичом и продолжал работать, лишь поводя плечом при совсем уж настойчивых “поползновениях”. Еще более неприятным, а пожалуй и пугающим явлением стали те самые визуальные глюки. И благо в момент, когда Чонгук увидел это в первый раз рядом никого не было. Возвращаясь домой после работы, парень сам не понял как свернул не туда – не к дому, где ждали родители и вкусный ужин, а в парк, который был несколько в стороне. Сильно в стороне от дома, на самом деле, но руки будто сами по себе выкручивали руль, ноги отжимали педали, а в голове клубилась приятная дымка предвкушения. Чонгук гулял. Просто гулял по неасфальтированным тропинкам парка – настоящим, протоптанным людьми, выстраивавшими новые маршруты, стремившимися быть поближе к природе и чуть дальше от людей. Вдыхал свежий, пахнущий хвоей воздух, наслаждался тишиной дальних тропинок. Тихий хруст мелких веточек и прошлогодней хвои под ногами… Как боролись жители близлежащих районов за это место, за то, чтобы и его не закатали в бетон, сделав “идеальным местом для отдыха семей с детьми”! Да-да, “идеальным”, в котором не осталось бы ни травинки, ни кустика, а упавший ребенок содрал бы все, что можно о голый асфальт. Хорошо, что нашлись те, кому не все равно. На открытом месте Чонгук остановился – отсюда еще виден кусочек неба с оранжевой полоской заката у самого горизонта. Красота. Мужчина закрыл глаза и широко раскинул руки, полной грудью вдыхая чистый лесной воздух. Слишком чистый, даже с учетом того, что он удалился в самое сердце огромного парка. Услышав шорох, Чон вместо того, чтобы открыть глаза, зажмурился еще крепче – он уже знал, что увидит. И точно – перед его с огромной неохотой открытыми глазами предстал лес. Не парк, не тот открытый участок, на котором он только что наблюдал последние лучи заходящего солнца. Лес. Настоящий. Густой. Дремучий. Тот самый – как в сказках, от которых сладкая жуть брала и заставляла трепетать впечатлительное детское сердечко. Тот самый, из которого можно ждать кого угодно – и Ягу, и Кощея, и Кикимору, и … кого угодно. – Ну что за хрень, – обреченно зажмурился Гук, – у меня правда поехала крыша? Я ударился головой и не помню этого? Постояв еще немного в яром отрицании происходящего, мужчина приоткрыл один глаз, второй – УРА! Все на месте – и полянка, и средней тщедушности елочки и сосны, составляющие парк. Любимый и родной городской парк, который при всей своей природности,совершенно точно не тянет на дремучий лес. – Вот и чудненько, – пробормотал и бодренько развернулся в сторону выхода – темнеет. А услышав за спиной странное сопенье и хруст веточек, поддал скорости. Не трус. Человек, проявляющий разумную осторожность. Но самым страшным были даже не эти “явления”, на которые Чонгук с восхитительным упорством не обращал внимания. Даже тогда, когда в самый разгар дня, посреди города на месте огромного фонтана он на несколько мгновений увидел поле брани. И то, что он увидел намертво отпечаталось у него на сетчатке, так, что глаза закрывать было страшно – поле, огромное поле с пожухлой, пожелтевшей от пролитой на нем крови травой. И тела, тела, тела… Безобразные, изуродованные – отвратительный выхлоп средневековой войны – торчали из поверженных и мечи, и стрелы, и копья. А на небе над ними – воронье. То виденье было “без звука”, но Чонгук отчего-то точно знал, как оно звучит, и что бы он услышал, окажись там по-настоящему – крики и стоны еще живых, но уже не жильцов, и вороний крик – омерзительный в своей резкости, навевающий жуть и тоску, от которой самому хоть в петлю лезь. На самом деле страшно Чонгуку стало, когда мимо него, не заметив прошел Ли. А когда Гук сам его окликнул, разглядел собеседника не сразу. Чонгук видел, как обернулся Сумин, ВИДЕЛ, как парень скользнул по нему невидящим взглядом, и лишь после повторного оклика в глазах его словно прояснилось, и он радостно поприветствовал приятеля. А после… После все становилось все хуже и хуже. Его не видели, не узнавали, но концом стал момент через недели две после посещения им клуба. – Где Чон? – спрашивал коллега, сидящий через стол от Гука. Чонгук замер. Он неверяще смотрел на человека, который стоя буквально в шаге от него, спрашивал “Где Чон”. Мужчина уже было открыл рот, чтобы возмутиться – шутка не была смешной, как услышал в ответ озадаченное: – Кто? – Я здесь! – громко заявил, подрываясь со стула и едва не роняя его. – О, вот ты где! – ничуть не удивившись такому “явлению”, мужчина сунул в руки какие-то бумаги и снова потерял Чонгука из своего поля зрения. – Что это? – спросил, перебирая листки. Ему никто не ответил. А после очередных выходных жизнь Чон Чонгука, менеджера двадцати семи лет рухнула окончательно. В понедельник на работе его не то что никто не узнал, но даже и не увидел. Помыкавшись между столов коллег, убедившись, что его отсутствия, как впрочем и присутствия, никто не видит и не замечает, он уже у выхода услышал: – А где этот… – нетерпеливые щелчки пальцами, – ну парнишка такой… Чен Чегук? Чхве Сегук? Представляешь, не помню! Вон там сидел. Не знаешь? – Не помню… – задумчиво и незаинтересованно (вот сучка, а ведь глазки ему строила. Впрочем, Чонгук и сам не помнит как ее зовут) отозвалась девушка, – за этим столом ведь уже давно никто не сидит. Смотри лучше, вот видишь, здесь цифры… Дослушивать Чонгук не стал. Перебарывая леденящий душу ужас, Гук направился на выход, и о, чудо, его увидели. Но это ни разу не обрадовало мужчину: –Эй! Ты как прошел? А ну, иди сюда! ЭЙ! Стоять! Приложив еще чудом работавший пропуск к турникету, Чон со скоростью света рванул на улицу. С трудом отдышавшись в машине, припаркованной сегодня, по воле небес, не иначе, на соседней улице, а не на служебной парковке, он решил ехать домой, а там уже – гуглить, искать, читать, советоваться – спасаться, короче. Доигнорировал проблему… Теперь весь мир заигнорил его. Приехав домой, убедился, что реально весь – открыв ему дверь, мама уставилась с вежливым непониманием и интересом: – Вам кого, молодой человек? – Мама..? – Вы, должно быть, ошиблись… – Да… да, извините, – чуть слышно пробормотал Гук. Что делать? К горлу подступала паника, щедро приправленная истерикой. Хотелось плакать, а еще кричать, ругаться, крушить все на своем пути, ударить кого-то или навредить себе. Кричать. Громко. Так, чтобы с воздухом вытолкнуть из себя панику, обиду на несправедливость, злость на то, что вся эта лютейшая дичь происходит именно с ним. Ударив по рулю так, что грянувший в пасторальной тишине пригородной улочки резкий сигнал заставил подскочить седовласого солидного мужчину, поливавшего свой газон. Надо найти место, где он сможет спокойно подумать. И снова руки-ноги/руль-педали привели его в парк. Тот самый, что “показал” ему тайгу. Жрать хотелось нестерпимо, но покупка пропитания тоже стала тем еще квестом – продавцы в киосках тоже не видели его. Везде, где он останавливался купить тот или иной уличный деликатес или снек, приходилось весьма неделикатным образом обращать на себя внимание – в одном месте от души бахнул кулаком по прилавку, в другом ущипнул хорошенькую продавщицу за щечку. В общем Чонгуку совершенно не хотелось задумываться о всей дичи, что пришлось натворить. Но, так или иначе, еды он купил, а после уверенным шагом направился к поляне, на которой наслаждался закатом в прошлый свой визит.