Время и место

Шум будит мужчину за кассой. Он вытирает слюни с уголков рта, глядя на рамен на полу, исчезнувшего подозрительного покупателя и злого подростка, стоящего над беспорядком. «Что за черт?..» Он замолкает, все еще сонный, но уже придумывает свое объяснение случившемуся. «Спасибо, что поймал этого чудака». Подросток резко оборачивается к нему, уже собираясь зарычать, но сдерживается, и в его глазах мелькает смесь гнева и растерянности, когда он начинает пятиться к двери. «...Не за что». Раздается звон колокольчика. - - — Вот ты где, прошмондяй! Где тебя черти носили?! Неужели я не могу даже попросить тебя сходить в круглосуточный магазин, не опасаясь, что тебя снова схватит какой-нибудь придурок?! Сняв обувь, Кацуки едва сдерживает раздражение при виде лица матери. По ее выражению видно, что она злится, но в ее глазах, в этих чертовых глазах... Страх. Его от этого тошнит. “Остынь, ведьма, меня не было больше 15 минут”. Он закатывает глаза и шаркает в свою комнату. «Да? И что же ты делал все эти 15 минут, что даже не вернулся с тем, за чем я тебя посылала?» Мама прищуривается, но, похоже, решает не заострять на этом внимание и, фыркнув, возвращается к своим наброскам. «Чертов сопляк…» Он слышит, как она бормочет себе под нос, проходя мимо него по пути в свою комнату. Закрыв дверь, Кацуки потирает переносицу, закрывает глаза и глубоко вздыхает. То, что сказал Деку, застало его врасплох. Черт, это действительно застало его врасплох. Конечно, этот неудачник может быть никчемным, слабым и вдобавок ко всему без причуд, но он не дурак. Сам Кацуки был бы идиотом, если бы решил проигнорировать этот очевидный факт. Ботаник чертовски хорошо умеет анализировать и точно знает, как стать героем, даже если в итоге все это окажется напрасным, ведь он никогда им не станет. Поэтому, когда он заговорил о том, что если бы он решил покончить с собой, то сделал бы это не на территории школы, и так серьезно, это напугало Кацуки, как бы ему ни претило это признавать. Не то чтобы он сильно переживал за такого Деку, как он, но даже годы насмешек и издевательств не смогли стереть из памяти их детскую дружбу. Тем более что они были так чертовски близки. На секунду в его груди вспыхивает чувство вины, но он тут же его подавляет. Он выдыхает. Вообще, какого хера? Кем он себя возомнил, черт возьми, чтобы вот так вываливать это на Кацуки? Он что, ждал жалости, извинений или еще чего-то? К этому моменту он уже должен был понять, что ничего не добьется! Может, вся эта…история, тот факт, что Кацуки все еще думает о нем, даже после его ухода, был его планом. Черт возьми, это сработало. Ворча, он натягивает удобную футболку и шорты и идет в ванную, чтобы привести себя в порядок перед сном. Он и так потратил столько времени впустую. С этим он разберется позже. Уже почти восемь. Тепло разлилось по бледным веснушчатым рукам, еще более бледным, чем обычно. В спальне Изуку обычно тихо, ничего нового. Если не считать его бормотания, там царит полная тишина. Густая, холодная, удушающая тишина. Но на этот раз тишину нарушает ритмичное тяжелое дыхание и едва различимый стук капель крови о деревянные половицы. Взгляд Изуку устремляется на канцелярский нож в его руке, в глазах туман. Осторожно, на четвереньках, Изуку подползает к прикроватной тумбочке и дрожащей рукой кладет нож обратно в ящик. Как только дверца захлопывается, Изуку падает на кровать, борясь с желанием закрыть глаза и забыться сном. Спать все равно не имело смысла. Снова и снова его кровать не приносила желанного облегчения. Каждый день он просыпался еще более уставшим, чем накануне. Мешки под глазами с каждым утром становились все заметнее, и макияж постепенно становился бесполезным. Ему казалось, что от усталости не избавиться сном. К тому же, если он сейчас уснет, не приведя себя в порядок, может прийти мама и увидеть его в таком жалком состоянии. Если это случится, он, скорее всего, покончит с собой, не раздумывая. В конце концов, на днях его удерживала на земле только рассеянность матери. Мамы еще нет дома, но Изуку все равно подозрительно оглядывает дом, пока не запирает за собой дверь в ванную. Он подходит к крану и открывает его, и вместе с водой на его руки снисходит чувство умиротворения. По правде говоря, он уже давно не резал себя. Для многих это может быть достижением, и он сам видит тому подтверждение, когда заходит на форумы и видит комментарии с похвалами, поздравлениями и искренней радостью. Но у него это не вызывает ничего, кроме беспокойства. У него болят руки, ноют шрамы, дергаются кисти, и он едва может сосредоточиться на занятиях в школе, из-за чего у него возникают проблемы, а потом ему остается только мечтать о своем ноже. Это случилось 2 или 3 недели назад, когда он снова что-то бормотал себе под нос и писал в блокноте в монорельсе, и его слова услышала милая девушка с короткими каштановыми волосами. Он чуть не запаниковал, но она похвалила его за глубокий анализ, и это придало ему решимости стать героем. Очевидно, что герой не может ходить со шрамами от самоповреждений (это была глупая мысль, ведь у него и так их было много), и он решил завязать. Да уж, долго это не продлилось. Закрыв кран, Изуку смотрит, как розовая вода медленно стекает, и начинает вытирать руку. Он нежно растирает ее, как делал всегда, и едва сдерживает слезы от ощущения тепла, окутывающего его уродливые раны, его отвратительное, бездарное тело. Даже если бы это повторилось еще сотню раз, Изуку не думает, что когда-нибудь сможет избавиться от этого чувства. Конечно, можно возразить, что настоящие объятия могут быть такими же, если не лучше, но если кто-то прикоснется к его никчемному телу не из ненависти и гнева, он сломается. Больше всего ему нравится наводить порядок. Иногда, закрыв глаза, он представляет, как его мать, опустившись на колени, промокает его раны, как делала, когда он был маленьким и единственными шрамами на его теле были те, что оставил Каччан, Цубаса или любой другой ребенок. Он представляет, как теплота в ее улыбке и взгляде медленно угасает, когда она снова опускает взгляд на его порезы и синяки и явно сдерживает поток вопросов, чтобы не волновать его. А потом, когда он прижимается губами к собственным рукам, все, что он видит в черноте своих глаз, — это как его мать с любовью целует его, прогоняя всю боль, а потом берет его на руки и делает кацудон, чтобы подбодрить. Изуку больше всего на свете хотелось бы оказаться в теплых, нежных объятиях своей мамы. Но он знает, что не может этого сделать. И чтобы заглушить боль, он направляет ее в другое русло. Прости меня, мама. Однажды утром Инко застает сына на кровати, стоящего на цыпочках. Он очень осторожно снимает с кровати постер с изображением Всемогущего. Тот самый, который она купила ему давным-давно. Она хмурится, но не успевает ничего сказать, как малыш замечает ее и вскрикивает, падая на кровать. Инко ахает и быстро подбегает к нему, протягивая руки, словно хочет осмотреть его на предмет ран, но боится, что ее прикосновения сделают только хуже. Он тихо шипит, напрягая руки, но особенно сильно сжимает правую, поэтому Инко инстинктивно тянется к ней, но не успевает дотянуться, как он мягко хватает ее за руку и прижимает к груди. Она пару раз моргает, а затем ее брови тревожно хмурятся. Изуку, ее добрый мальчик, ободряюще улыбается ей и целует в щеку. «Мам, я в порядке. Просто вчера сделал много пометок, и рука до сих пор ноет». Она немного расслабляется, но почти сразу снова напрягается. Это... Это неправильно. Когда пишешь слишком много, болит запястье, а не вся рука. Не говоря уже о том, что он схватил обе руки, но Изуку прав только в том, что- — Можешь принести мне стремянку? Не думаю, что смогу дотянуться до тех плакатов. — ход мыслей Инко прерывается, когда уголки глаз ее сына снова дрожат от легкой улыбки, терпеливой и понимающей, и ее сердце тут же перестает бешено колотиться. Она отвечает ему, как ей кажется, ободряющей улыбкой, хотя и понимает, что та слишком неуверенная, чтобы соответствовать этому описанию. — А что, если я позову нашего дорогого Кацуки? Я уверен, что бы ты ни делал...” Да, что он делает? В прошлый раз, когда она проверяла, ее мальчик был самым большим и ярким поклонником All Might, конечно же, она не слишком отдалилась от своего сына, не так ли? Беспокойство поднимается в ее груди, прежде чем она подавляет его обратно. Она отклоняется от темы. «Ч-что бы ты ни делала, все прошло бы гораздо быстрее, если бы он пришел...» — громко смеется Изуку, снова перебивая ее, и яростно трясет головой. Инко готова поклясться, что видела, как у него побелели костяшки пальцев от того, как сильно он сжимал кулак. Это плохой знак. «Все в порядке, мам!» Каччан... тренируется, - говорит Изуку с проблеском неуверенности на лице, как будто он действительно чувствует вкус этого слова на языке, и ему это не нравится. “его вчерашняя причуда, поэтому я уверен, что он слишком устал, чтобы помочь мне. Но все равно спасибо! Можно мне сейчас взять стремянку, пожалуйста?” Он улыбается, но на этот раз Инко не так-то легко расслабляется. — Изуку, если ты хочешь о чем-то поговорить… Он вздрагивает, его веки опускаются, а улыбка превращается в тонкую линию. На мгновение Инко не узнает мальчика, который вырос, в детской комнате. “Мама”. От тона голоса сына и выражения его лица по спине невысокой женщины пробегает дрожь. Усталый, умоляющий, даже просящий, отчаявшийся. В чем? Она хочет спросить, но, как и много лет назад, когда Изуку больше соответствовал ее прозвищу — ее милый малыш, — когда он возвращался домой весь в синяках и порезах, истекая кровью, и говорил, что просто «упал», или что «Каччан случайно применил свою причуду», она знает, что вопросы только заставят его замолчать, он еще долго не будет разговаривать и будет еще сильнее плакать. Поэтому она прикусывает язык и сдерживает желание обнять его, даже если на это уходит минута. Или две. “Хорошо”. А если Инко достает сыну стремянку, запирается в своей комнате и плачет не меньше часа, то об этом не должны знать никто, кроме Инко и Изуку.