Cats

Восьмой этаж этой панельной многоэтажки давно уже стал местом, куда даже почтальоны поднимались с неохотой. Квартира 87 воняла так, что запах пробивался сквозь железную дверь и пропитывал лестничную клетку. Смесь кошачьей мочи, фекалий, соевого корма и рыбы. Соседи снизу и сбоку уже привыкли, но всё равно каждый раз, проходя мимо, морщились и ускоряли шаг. «Опять этот дурачок со своими кошками», — говорили они. «Псих. Скоро весь подъезд перетравит». Джерард Уэй был этим «дурачком-отравителем». Он сидел на диване по ту сторону 87-й квартиры, обитом когда-то приятной зелёной тканью, которая за годы превратилась в грязно-серую жёсткую массу. Ткань была покрыта толстым слоем свалявшейся кошачьей шерсти, пыли, следов бесконечных кошачьих мелких катастроф, которые происходили здесь каждый день. Ему было тридцать шесть лет, но выглядел он на все пятьдесят, если не больше. Кожа лица коричневая, измождённая горем, щёки ввалились, под глазами — тяжёлые мешки. Длинные немытые чёрные волосы висели жирными сосульками, мерзко слипаясь на лбу и шее. Глаза воспалённые, с постоянным нездоровым блеском от хронического недосыпа и напряжения, которое его никогда не отпускало. Он уже много лет не поднимал взгляд на людей, из-за чего обзавёлся гигантскими морщинами на лбу. Особенно когда ему приходилось выходить на улицу — это была вынужденная самопытка. Джерард превращался в тень-призрака: натягивал глубокий капюшон старой толстовки, опускал голову так низко, что подбородок почти упирался в грудь, и шёл максимально быстро, включая сверхскорость. В голове крутилась одна и та же молитва: «Только не заговорите со мной… только не смотрите… пройдите мимо… меня нет…». Он избегал зрительного контакта с людьми как чумы. Любое лишнее слово, обращённое к нему, вызывало панику, от которой хотелось провалиться сквозь землю. И каждый раз, едва захлопнув за собой дверь подъезда, он так же быстро летел обратно в квартиру. Там, в этой вонючей, заваленной хламом берлоге, его ждала единственная причина, по которой он ещё продолжал дышать. Двадцать четыре кошки. Целая стая, которую он собирал по крупицам все семь лет после смерти своей матери. Когда она умерла, он умер вместе с ней. Мир снаружи стал невыносимым, шумным и агрессивным. Сначала он принёс домой одну-единственную кошку — назвал её Мари, мокрую, дрожащую, найденную под подъездом в сильный ливень. Она стала его первой тихой спутницей в пустой квартире. Потом их стало больше… Каждый раз, когда он всё-таки выбирался на улицу, он не мог пройти мимо брошенного котёнка: больного, голодного, с гноящимися глазами, перебитой лапкой или отгрызенным хвостом. Он тащил их всех к себе домой, отмывал, кормил. Это было единственное действие, которое давало ему хоть какой-то смысл существования. Единственное, в чём он всё ещё чувствовал себя нужным. Теперь их было двадцать четыре. Двадцать четыре живых существа, полностью зависящих от него.

***

Мари сейчас лежала у него на коленях. Старенькая чёрная кошка с белой грудкой тяжело дышала. Третий день она ничего не ела. Джерард медленно водил пальцами по её спинке, чувствуя каждую косточку. — Держись, старушка… — прошептал он. — Ты же у меня самая сильная. Помнишь, как я тебя нашёл? Ты тогда шипела на меня, как дьяволица. А теперь… теперь ты как тряпочка… Мари приоткрыла один мутный глаз, лизнула его палец сухим шершавым языком и снова закрыла. Она ничего не могла сказать, но Джерард знал: она просит не уходить. «Не оставляй меня. Не сейчас». Из кухни доносилось злобное шипение и жадное чавканье. Это Крошка, мелкая рыжая стервочка с ободранным ухом, дралась с Блэки за корм. У них было достаточно еды на всех, но Крошке всегда было мало — такой уж у неё характер. Блэки, огромный чёрный кот весом почти восемь килограммов, просто давил её своей тушей. В углу под батареей сидела Призрак — белая полуслепая кошка, тихая, как смерть, за что и получила свою кличку. На подоконнике дремал Тень, а у ног Джерарда крутилась Мотылёк, вечно требуя внимания. — Мотылёк, отстань, пожалуйста, дорогая, — сказал Джерард. — Ты видишь, я занят… Мотылёк не отставала. Она прыгнула ему на колени, чуть не задев Мари, и начала тереться головой о его руку, громко мурлыча. — Ну ладно, ладно… — он погладил её свободной рукой, чувствуя, как на коленях дрожит маленькое тельце Мари. Джерард осторожно переложил Мари на тёплое место на диване и поднялся. Ноги слегка затекли, в коленях противно хрустнуло. Квартира уже была завалена до невозможности: коробки из-под корма громоздились до потолка, пол покрывали старые газеты и журналы, пропитанные кошачьей мочой, миски с засохшими остатками еды стояли повсюду. В раковине — гора немытой посуды, и повсюду переполненные лотки. Запах здесь был не просто сильным — он стал живым, густым, обволакивающим и отталкивающим. Он подошёл к своему мольберту. Да, он был художником. Большое полотно, над которым он работал почти четыре месяца. Тёмные тона, размытые фигуры людей, тонущие в вязкой жиже. Когда-то его картины кормили их обоих с матерью. Он рисовал мрачные, тяжёлые вещи: портреты одиночества, разлагающиеся города, лица, искажённые безмолвным криком. Редко, но находились люди, которым это откликалось: мелкие коллекционеры, любители тёмного арта, а иногда блэк-метал музыканты для обложек своих альбомов, чем он очень гордился. Он выкладывал работы на паре «нишевых» сайтов и в закрытые группы в соцсетях, почти не общаясь с покупателями. Переписка шла через почту, деньги приходили на карту. Этого хватало на еду, корм и краски. Но последние полгода продажи полностью встали. Ни одной проданной картины. Ни одного сообщения. Только спам. Джерард понимал почему. Его ментальное состояние окончательно скатилось в бездонную яму самокопания. Раньше он ещё мог заставить себя сделать более «продаваемую» версию своего творчества — чуть светлее, чуть понятнее, чуть нормальнее. Теперь он просто выплёскивал на холст то, что кипело внутри: абсолютную пустоту, гниение, ощущение, что он уже мёртв. Такие работы пугали даже тех немногих, кто раньше был заинтересован в покупке. Да и сам он почти перестал верить, что это кому-то нужно. Каждый новый мазок только подтверждал реальность — он тонет, и вытащить себя уже не может. Деньги почти кончились. Последние тридцать долларов лежали в жестяной банке от корма над раковиной. На них можно было купить два огромных мешка корма и немного еды себе. А потом… Джерард оглядел свою стаю и начал тихо перечислять имена — это была его молитва, которую он повторял каждый раз, когда становилось страшно: — Мари, Крошка, Блэки, Призрак, Тень, Мотылёк, Синий, Ведьма, Пепел, Луна, Фрэнки, Клык, Ночь, Пятно, Шрам, Голод, София, Ржавчина, Белый, Чёрный, Мир, Лапка, Ветер, Полночь… На семнадцатом имени он сбился. — Фрэнки… или… это Блэки? Нет… Подожди… Чёрный уже был… или их двое? Сердце окутала тревожность. Он начал заново, медленно и тщательно выговаривая все двадцать четыре клички. Получилось. Но он забыл… Всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы внутри всё перевернулось. Кошки смотрели на него — двадцать четыре пары глазок, жёлтых, зелёных, голубых, — и в каждых читался вопрос: «Ты помнишь нас?» — Я помню! — выкрикнул он. — Я просто… просто на секунду задумался. Это ничего не значит! Я люблю вас всех, мои дорогие! Годовщина смерти матери была через четыре дня. Он знал, что не сможет отвезти её к ветеринару. Денег нет. Сил нет. Надежды нет. Он сел на пол рядом с диваном, положил руку на её исхудавший бок и почувствовал, как жизнь медленно уходит из последнего существа, которое ещё хоть как-то связывало его с прошлым. — Прости меня… — прошептал он ей.