Cats

Прошло четыре дня.

Годовщина смерти матери наступила быстро, но неизбежно. Джерард не спал уже третью ночь подряд. Он сидел на грязном полу, прислонившись спиной к стене, и держал на коленях уже остывшее тело Мари. Она умерла вчера вечером тихо. Ни прощального взгляда, ни последнего мурлыканья. Он смотрел на неё и чувствовал огромную, чёрную, всепоглощающую пустоту, которая уже давно сожрала всё внутри него. — Я подвёл тебя… — прошептал он, проводя дрожащими пальцами по её шерсти. — Ты была первой. Ты была со мной с самого начала, когда мама умерла. А я не смог тебя спасти, не смог отвезти к ветеринару, не смог купить тебе твоего любимого паштета. Ничего не смог. Вина жгла изнутри. Она смешивалась с усталостью, с ненавистью к себе, с глубокой депрессией, которая последние месяцы душила его всё сильнее. Каждый день он просыпался с одной и той же мыслью: «Зачем я ещё здесь?» И каждый день отвечал себе: ради них. Ради кошек. Квартира вокруг него медленно умирала вместе с ним. Кошки вели себя странно тихо. Крошка не дралась за еду. Блэки лежал в углу и тяжело дышал. Призрак сидела неподвижно. Только Мотылёк иногда подходила, тыкалась носом в него и жалобно мяукала, будто чувствовала, что хозяин уходит. Джерард осторожно переложил тело Мари на балкон. Холодный воздух должен был хоть немного задержать разложение. Он вернулся в комнату и встал посреди своего хаоса. Коробки, газеты, картины, засохшие миски, горы шерсти. Он оглядел свою стаю — двадцать три. Теперь двадцать три. Двадцать три живых существа, которые полностью зависели от него. От человека, который уже ничего не мог им дать. Сегодня он насыпал жалкие крохи остатков корма. Кошки ели, но этого было катастрофически мало. Завтра они начнут голодать по-настоящему. Послезавтра — жалобно орать. Через неделю… он даже не хотел думать, что будет через неделю. Тогда он подошёл к мольберту. Последняя картина. Никто её уже не купит, эта картина никому не была нужна. — Я ничтожество, — сказал он вслух. — Я не смог сохранить даже то немногое, что у меня было. Матушка умерла, царство ей небесное. Отчаяние накрыло его волной. Он начал снова перечислять имена своих любимцев. — Мари… Крошка, Блэки, Призрак, Тень, Мотылёк, Синий, Ведьма, Пепел, Луна, Фрэнки… На двенадцатом имени он сбился. Снова. Он начал заново, но имена путались, морды сливались в одну. Джерард опустился на колени. Двадцать три пары глаз смотрели на него. В них было ожидание. Надежда. Но он больше не мог быть их надеждой. — Я не могу вас больше мучить, — прошептал он. — Я не могу смотреть, как вы голодаете. Как болеете. Как медленно умираете из-за меня. Я не могу… Я устал. Я так чертовски устал… Он резко встал, подошёл к ящику и достал все таблетки снотворного. Высыпал их на ладонь и долго смотрел на них. Единственный способ перестать быть обузой. Перестать предавать всех, кого он пытался спасти. — Простите меня… — сказал он, обращаясь сразу ко всем. К каждой кошке в этой проклятой квартире. — Я люблю вас. Правда люблю. Но я больше не могу. Джерард взял Крошку на руки, прижал к груди и поцеловал её в макушку. — Ты самая злая из всех, — прошептал он ей. — Но я люблю тебя за это. Ты никогда не сдаёшься. Ты выживешь, Крошка. Ты сильнее меня. Следующим подошёл Блэки — огромный чёрный ублюдок с жёлтыми глазами, который ненавидел всех, кроме Джерарда. Он встал напротив и уставился на хозяина, будто знал, что происходит. Джерард взял его тяжёлую голову в ладони, заглянул в его золотые глазки и поцеловал в лоб. — Ты мой защитник, — сказал он. — Ты всегда был самым сильным. Присмотри за остальными, когда меня не станет. Ты справишься. Джерард перевёл взгляд на Призрака. Он подошёл к ней, опустился на корточки, взял её холодную лапку и поцеловал, чувствуя, как она сжимается от неожиданности. — Ты всегда была тихоней, Призрак. Как смерть. Я боялся тебя, но я любил тебя. Ты видела то, чего не видели другие. Теперь ты увидишь меня там, где я уйду. Проводи меня, пожалуйста, милашка. Потом была Тень — серый, незаметный кот, который всегда держался в тени. Джерард погладил его по спинке. — Ты всегда был незаметным, — прошептал он. — Но я тебя видел. Всегда видел. Мотылёк уже крутилась у ног, перетягивая внимание. Джерард поднял её, прижал к лицу и поцеловал в носик, чувствуя, как она мурлычет прямо в его слёзы. — Мотылёк, моя маленькая, — всхлипнул он. — Ты всегда требовала внимания. Ты была как свет в нашем аду. Ты будешь скучать по мне, правда? Синий — кот с пронзительно-голубыми глазами, которые всегда смотрели на Джерарда с вопросом. Джерард взял его лапку, поцеловал в мягкую подушечку и прошептал: — Твои глаза — как небо, которое я уже давно не видел. Ты напоминал мне, что там, снаружи, есть что-то красивое. Я забыл об этом. Прости. Ведьма — чёрная кошка с зелёными глазами, которая всегда наблюдала сверху за всеми, как королева. Джерард погладил её по голове. — Ты всегда была царицей этого дома. Теперь ты станешь главной. Присмотри за всеми, Ведьма. Я знаю, ты сможешь. Она прищурилась, будто понимала каждое слово. Пепел — серая кошка с парой чёрных пятен, похожая на пепел от сгоревшей бумаги. Джерард взял её на руки, прижал к груди и поцеловал. — Ты как дым, Пепел. Ты растворяешься, но ты есть и будешь, не переживай. Луна — белая и пушистая кошечка-чистюля, как облачко. Джерард поцеловал её в нос, провёл пальцами по её мягкой шерсти. — Ты освещала мои ночи, когда я не мог уснуть. Спасибо тебе, Лун. Спасибо за свет во мраке. Фрэнки — его любимец. Джерард взял его на руки, прижал к сердцу, чувствуя, как бьётся и его маленькое сердечко. — Ты — мой любимец, — прошептал он. — Ты назван в честь человека, который однажды улыбнулся мне. Я никогда не забуду его улыбку. И твои глаза — они такие же добрые. Береги себя, Фрэнки. Клык — серый кот с одним сломанным клыком, который торчал из пасти. Джерард погладил его по спине. — Ты всегда был бойцом, Клык. Твои шрамы — доказательство того, что ты никогда не сдаёшься. Не сдавайся и без меня, боец! Ночь — самая чёрная кошечка в стае, с единственным пятном на груди. Джерард поцеловал её в белую звёздочку на груди. — Ты — моя тьма, которая успокаивала меня. Спасибо тебе. Пятнышко — пятнистый статный котик, как леопард. Единственный породистый в их компании. Джерард взял его лапки, поцеловал каждую, погладил по голове. — Ты — мой маленький хищник. Ты всегда был диким, но ты всегда возвращался ко мне. Спасибо, что выбрал меня. Шрам — с порванным ухом, которое он получил в уличной драке ещё котёнком. Джерард потрепал шрам на его ухе. — Твой шрам — как мои. Мы оба битые. Мы оба выжили. Теперь ты выживешь без меня. Я знаю. Голод — вечно голодный худой кот, который никогда не наедался, но ни с кем не дрался, в отличие от Крошки. — Прости, что я не мог накормить тебя досыта. Я знаю, это моя вина. Прости меня, Голод. София — пушистая рыжая кошка с добрыми глазами, которая любила лежать у него на ногах. Джерард поцеловал её в лоб и долго гладил. — Ты была самой ласковой, София. Ты всегда согревала меня зимами. Твоё тепло я запомню навсегда. Ржавчина — ржаво-рыжая кошка, похожая на осенний лист. Джерард поцеловал её в спину, провёл пальцами по её окрасу. — Ты как осень, Ржавчина. Красивая и грустная. Ты напоминала мне, что даже увядание может быть прекрасным. Спасибо тебе. Белый — чисто-белый кот с голубыми глазами, как ангел. Джерард взял его на руки и слегка покрутил. — Ты был моим ангелом-хранителем. Ты охранял меня во сне. Я буду скучать по твоему белому теплу. Чёрный — чёрный кот, чуть меньше Блэки, с оранжевыми глазами. — Ты — моя вторая тень. Люблю тебя. Мир — самый спокойный кот, который никогда не дрался и никогда не шумел. — Ты — мир, которого у меня никогда не было. Ты учил меня тишине. Но… прости меня, прости. Лапка — с перебитой лапкой, которую Джерард когда-то вылечил. Он взял её больную лапку, поцеловал её и нежно погладил. — Я помню, как ты хромала, когда я тебя нашёл. Я вылечил тебя. Теперь ты вылечишь себя сама. Ты сильная, Лапка. Ветер — самый активный кот в семействе, всегда носился по квартире туда-сюда без особой причины. Джерард погладил его по спине, чувствуя его дрожь. — Ты был моей скоростью. Ты напоминал мне, что жизнь может быть быстрой. Я забыл, как быстро жить. Ты беги без меня, Ветер, беги, тебе это удастся. И последняя — Полночь — почти чёрная кошка с серебристыми искорками в шерсти. Джерард взял её на руки и долго смотрел на неё. — Ты — полночь, Полночь. Ты — время, когда я чувствовал себя в безопасности. Ты — мой самый тёмный час. Теперь я ухожу в свою полночь… Спасибо, что была со мной. Он опустил её на пол, и она тихо мявкнула, говоря: «Я буду помнить тебя». Джерард обвёл их взглядом в последний раз — двадцать три пары глаз, двадцать три живых сердца, которые бились в унисон с его сердцем. — Вы все — моя семья, — сказал он, когда последняя кошка получила свой поцелуй. — Единственная семья, которая у меня была. Простите, что я ухожу первым. Простите, что бросаю вас. Но я не могу больше смотреть, как вы голодаете. Лучше я уйду, чем увижу, как вы умираете. Он запил таблетки водой из-под крана. Лёг на диван — пришло облегчение. Мотылёк сразу запрыгнула к нему на грудь, свернулась тёплым клубком и начала мурлыкать. Джерард положил руку ей на спинку и стал поглаживать. — Спокойной ночи, малышка… — прошептал он, глядя в потолок. Но облегчение быстро начало превращаться в нечто другое. Голова стала тяжёлой. Мысли замедлились, начали расползаться. Перед глазами всё плыло. Он пытался сосредоточиться на Мотыльке, но её силуэт то размывался, то снова становился чётким. Дыхание стало глубже, но как будто не своим. В груди начало неприятно сжиматься. Сердце билось неровно, с долгими паузами. В ушах появился низкий гул. Джерард попытался пошевелить рукой, но она едва слушалась. Страх мелькнул где-то на краю сознания. На секунду он пожалел о сделанном. На секунду захотел встать, вызвать скорую. Но тело уже не подчинялось. Ноги стали ледяными, потом онемели совсем. Язык распух и стал чужим во рту. — Простите… — попытался сказать он. Желудок резко скрутило, и его вырвало прямо на диван тёмно-коричневой жижей. Голова закружилась так сильно, что потолок начал вращаться, превращаясь в водоворот. Кошки начали собираться ближе. Они чувствовали неладное — всегда чувствовали. Мотылёк подняла голову и тихо, тревожно мяукнула ему в лицо. Кто-то запрыгнул на диван и начал ходить по ногам. Кто-то лёг рядом, прижавшись тёплым боком. Блэки встал на задние лапы и положил передние на край дивана, заглядывая Джерарду в лицо с беспокойством, которого раньше у него никогда не было. Джерард смотрел в потолок мутнеющими глазами. Комната то темнела, то снова проступала в нормальность. В голове проносились обрывки: мать, живая, улыбающаяся на кухне. Маленькая Мари, дрожащая под дождём. Фрэнки — кошка, названная в честь человека, которого он едва знал. Все те, кого он не смог спасти. Дыхание становилось всё реже. Длинные паузы между вдохами — по пять, по десять секунд. Грудь поднималась с огромным трудом, будто на ней лежали все его двадцать три кошки. В какой-то момент он перестал чувствовать тело совсем. Осталось только сознание, и то тускнеющее, ускользающее. Тело Джерарда дёрнулось один раз и замерло. Дыхание остановилось окончательно… Глаза остались полуоткрытыми, мутные и неподвижные. Мотылёк ещё долго сидела у него на груди, тихо мяукая и тыкаясь носом в неподвижное лицо, пытаясь разбудить любимого хозяина. Мышцы расслабились, челюсть отвисла, веки приоткрылись, обнажая мутные глаза. Мочевой пузырь и кишечник опорожнились сразу — тёплая, резко пахнущая влага растеклась по дивану, смешиваясь с рвотными массами и старой грязью. Наступила тишина, даже часы на стене, казалось, замерли, хотя их тиканье продолжало отсчитывать секунды, которые больше не имели для Джерарда никакого значения… Кошки индивидуально реагировали — смотрели на диван, на тело, на своего хозяина, который больше не двигался. Кто-то прижал уши к голове. Кто-то, наоборот, навострил их, пытаясь уловить хоть один звук. Мотылёк первой нарушила внезапное молчание. Она ткнулась носом в его подбородок, лизнула его губы. Потом ткнулась сильнее и издала тонкий, протяжный плач. — Мяяяу… — она повторяла снова и снова, тыкаясь в его глаза, в щёки, в нос. — Мрряяяу… вставай… вставай… Она царапнула лапкой его щёку — никакой реакции. Джерард не дёрнулся, не моргнул, не вздохнул. Мотылёк застыла, прижав уши, и начала тихо, надрывно выть. Блэки всё ещё стоял на задних лапах, положив передние на край дивана. Он заглядывал в лицо хозяина, нюхал воздух, и в его жёлтых глазах появилось замешательство. Он никогда не видел смерти. Но он чувствовал её. Она пахла иначе, чем всё, что он знал. Он опустился на все четыре лапы, подошёл к руке Джерарда, которая безвольно свисала с дивана, и лизнул её. Потом снова. Потом лизнул пальцы, которые ещё минуту назад гладили его шерсть. И ничего… Он ткнулся лбом в эту руку, пытаясь поднять её, заставить снова двигаться, но рука была безжизненной. Крошка подбежала к дивану, запрыгнула и начала ходить по ногам Джерарда, топчась своими острыми лапками. Она мяукала громко, требовательно, как делала всегда, когда хотела есть. — Мяу! Мяу! — она била лапкой по его бедру. — Вставай! Корми! Вставай, дурак! Джерард не шевелился. Крошка замерла, наклонила голову, принюхалась к его лицу и вдруг отпрыгнула, как от огня. Она поняла, что этот человек больше не даст ей еды. Остальные кошки тоже подходили к дивану время от времени. Они не толпились, не мешали друг другу. Каждый подходил по очереди, обнюхивал неподвижное тело, касался носом рук или лица, иногда тихо мяукал, пытаясь найти хоть какой-то отклик. Не найдя его, они отходили в сторону и садились, глядя на диван с пустым, потерянным выражением. Они не понимали смерти, но чувствовали её, чувствовали, как смерть заполняла комнату вместо привычного тепла. Джерард Уэй ушёл из жизни самостоятельно. Он ушёл так же, как жил, — в одиночестве, в окружении кошек, которые были его семьёй последние семь лет. Он оставил после себя картину, которую никто не купил, двадцать три голодных рта и новый запах, который скоро начнёт просачиваться сквозь стены.