От яблони до трона

Июнь 1817 года. Санкт-Петербург. День принятия Шарлоттой православия выдался торжественным и изнурительным. Церемония в дворцовой церкви, бесконечные поздравления, обеды, приёмы — всё смешалось в голове Николая в один бесконечный калейдоскоп лиц, слов и улыбок. Теперь она больше не принцесса Шарлотта Прусская. Она — великая княгиня Александра Фёдоровна. Его невеста. Через несколько дней — жена. Они наконец остались наедине в малой уютной гостиной. Александра, утомлённая, но счастливая, сидела в кресле с чашкой ароматного чая. Николай, всё ещё в парадном мундире, стоял у окна, глядя, как зажигаются первые фонари. — Если так пойдёт дальше, — устало проговорил он, — я не выдержу. Матушка уже планирует ещё один приём на завтра. И ещё один послезавтра. И ещё день нашей свадьбы будет полон приёмов. Александра улыбнулась и оставила чайную чашку. — Потерпи, мой друг. Ещё немного. Потом мы переедем в свой дом, и я не пускать никого на порог. Даже твоя матушка. — О, она сама не придёт, — усмехнулся Николай. — Матушка терпеть не может появляться в моих покоях. Говорит, там «пахнет чертежами и солдатскими сапогами». — Значит, мы будем пахнуть чертежами и солдатскими сапогами вместе, — парировала Александра. — Это будет рай. Николай обернулся к ней, и на его лице появилась та редкая, тёплая улыбка, которая делала очень красивым. — Ты знаешь, что император Александр дарит нам на свадьбу целый Аничков дворец. Представляешь? — Целый дворец? — притворно ужаснулась Александра. — Что мы с ним будем делать? Нам двоим хватит пять комнат . — Остальные я завалю чертежами, — улыбнулся Николай. — И ещё устрою там мастерскую. С токарным станком. — А я, — подхватила Александра, — завалю гостиные книгами. И ещё мы запрём там господина Жуковского, чтобы он читать нам стихи весь день. Разве не счастье? Николай рассмеялся — легко и свободно. — Запереть Жуковского? Он сбежит при первой же возможности. Поэты не выносят клеток. — А мы сделаем клетка из золота, — улыбнулась Александра. — И он остаться. Ради нас. Ради тебя. Николай хотел что-то ответить, но осекся. Слова застряли в горле. Он вдруг подумал о том, что действительно давно не видел Жуковского. Последние дни, занятые церемониями и приёмами, они почти не встречались. Только мельком, в коридорах, на официальных мероприятиях. И каждый раз Жуковский смотрел на него с той мягкой, отстранённой вежливостью, которая была хуже любой холодности. — Кстати, о Жуковском, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Как проходят занятия? Ты довольна? — О, господин Жуковский — замечательный учитель, — Александра оживилась. — Терпеливый, умный, и его стихи... Я начинаю понимать, почему ты так высоко его ценить. — Я его ценю как поэта, — сухо сказал Николай. — И как... твоего наставника. — Конечно, — кивнула Александра, и в её глазах мелькнул лукавый огонёк. — Только он спрашивает о тебе всё время. Как твои чертежи? Как твои смотры? Устал ли ты? Я уже шутить, что ему надо сам идти в сапёры, если он так интересоваться твоей службой. Николай почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Он... спрашивает обо мне? — Постоянно, — подтвердила Александра. — Иногда я думаю, что он ждёт не урока, а новости о тебе. Я говорю, что ты здоровый, чертежи готовы, что Константин опять ворчать, и он успокаивается. — Она помолчала и добавила мягко. — У тебя хороший друг, Николай. Береги его. Николай ничего не ответил. Он стоял у окна, глядя на тёмную воду канала, и чувствовал, как что-то сжимается в груди.

***

На следующее утро, вырвавшись наконец из череды бесконечных встреч, Николай отправился искать Жуковского. Поэта не было ни в малой гостиной, ни в библиотеке, ни в саду. Слуга сказал, что Василий Андреевич, вероятно, у себя. Квартира Жуковского в городе была скромной, но уютной. Николай постучал, но не получив ответа, толкнул дверь, которая оказалась не заперта. Василий сидел за письменным столом, спиной к двери. Он был в одной рубашке, без жилета, тёмные локоны растрепались, падая на лицо. В комнате царил полумрак, окна были занавешены, и только на столе горела одна свеча, освещая стопки бумаг и раскрытые книги. — Василий Андреевич? — тихо окликнул его Николай. Жуковский вздрогнул и обернулся. Его лицо было бледным, глаза красноватыми, словно он не спал всю ночь. Увидев великого князя, он растерянно вскочил и провёл рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок. — Ваше Высочество! Я... я не ждал... Простите за беспорядок, я сейчас... — Не нужно, — Николай закрыл за собой дверь. — Не нужно прихорашиваться. Я не на смотр пришёл. Он медленно прошёлся по комнате, разглядывая полки с книгами, стопки рукописей, остывший чай в чашке. Здесь, в этом кабинете, было тепло и уютно, пахло табаком и старыми фолиантами. Он почувствовал, как напряжение последних дней начинает отпускать. — Вы давно здесь не были, — заметил Жуковский, всё же поправляя воротник рубашки. — Я думал, вы забыли дорогу. — Забыл? — Николай обернулся. — Я просто... не мог вырваться. Приёмы, церемонии, матушка, Константин... Шарлотта... — Он запнулся на её имени. — Времени не было. — Я знаю, — тихо сказал поэт. — Я видел вас на приёме. Вы были... очень торжественны. — Я был похож на истукана, — усмехнулся Николай. — Мундир душил, перчатки жали, а матушка всё время дёргала за рукав, чтобы я улыбался шире. Жуковский невольно улыбнулся. — У вас получилось. Шарлотта... простите, Александра Фёдоровна... выглядела счастливой. — Она и есть счастливая, — сказал Николай, садясь в кресло напротив стола. — У неё есть талант быть счастливой. Я этому учусь. Они помолчали. В открытое окно влетал тёплый летний ветер, шевеля бумаги на столе. Где-то в саду пели птицы. — А вы, Василий Андреевич? — спросил Николай, глядя на него. — Вы счастливы? Жуковский помедлил с ответом. — Я... работаю. Перевожу Шиллера, Гёте. Думаю о новой балладе. Занятия с Александрой Фёдоровной доставляют мне большое удовольствие. Она удивительно способная и остроумная ученица. — Она говорила, — кивнул Николай. — Сказала, что вы всё время спрашиваете обо мне. Жуковский покраснел. В полумраке комнаты это было почти незаметно. — Я просто... интересуюсь. Вы мой друг. И ваш полк, и чертежи... Мне кажется важным знать, как у вас дела. — Дела хорошо, — кивнул Николай. — Чертежи почти готовы, полк в строю. Константин, как всегда, ворчит. Всё как обычно. Ровно и вместе с тем асимметрично. Николай откинулся на спинку кресла, чувствуя, как тяжесть последних дней медленно спадает. Здесь, в этом кабинете, рядом с Жуковским, он мог быть собой. Не великим князем, не женихом, не сыном. Просто собой. — А вы знаете, что Шарлотта предложила? — спросил он, усмехаясь. — Запереть вас в Аничковом дворце, чтобы вы читали нам стихи по вечерам. Я сказал, что вы сбежите при первой возможности. — Я не сбегу, — неожиданно тихо покачал головой Жуковский. — Если вы прикажете остаться. — Я не приказываю, — так же тихо ответил Николай. — Я прошу. Пока они смотрели друг на друга, в комнате сгущалась тишина, которая всегда возникала между ними, когда они оставались наедине. — Василий Андреевич, — собравшись с духом спросил Николай, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Я хотел спросить... Вы помните тот вечер? В столовой? Когда Миша... — Помню, — быстро сказал Жуковский, и его голос дрогнул. — Я тогда... — Николай запнулся, не зная, как продолжить. Он встал, но замер на месте. — Я тогда хотел спросить вас кое о чём. И не спросил. Жуковский тоже встал и тоже остался на месте. — О чём? Вместо ответа Николай подошёл к окну и распахнул шторы. В комнату ворвался солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву и золотивший его волосы. Он стоял, высокий, сильный, но сейчас, в этой комнате, почти уязвимым. — Вы правда были готовы меня поцеловать? — спросил он прямо. Василий замер. Его лицо побледнело, потом снова залилось краской. Он открыл рот, закрыл, провёл рукой по волосам, потом по лицу. — Ваше Высочество, — начал он, и голос его был поспешным. — Я... Это был момент... Мы оба были утомлены, взволнованы... Я думаю, нам померещилось. Иногда, когда люди близки, они могут перепутать дружбу с... чем-то другим. — С чем — другим? — спросил Николай, не сводя с него глаз. — С... — Жуковский сглотнул. — С чувствами, которые... неуместны. Которые невозможны. Вы женитесь. У вас будет семья. Вы — великий князь, а я — ваш учитель, ваш... — Вы — мой друг, — твёрдо сказал Николай. — И я спрашиваю не о том, что возможно, а о том, что было. Вы правда хотели меня поцеловать? Или мне показалось? Жуковский молчал. Он стоял, опустив голову, и его тёмные локоны падали на лицо, скрывая глаза. — Ваше Высочество, — наконец выговорил он. — Я не могу ответить на этот вопрос. Потому что любой ответ будет... Он не договорил. Николай шагнул к нему, взял за плечи, заставил поднять голову. — Отвечайте, — сказал он тихо, но твёрдо, сжимая его плечи. — Я хочу знать правду. Василий посмотрел на него. В его взгляде был страх, отчаяние и ещё что-то, что он сам ещё не до конца осознал. — Да, — прошептал он. — Хотел. Я хотел этого с того самого вечера, когда вы пришли ко мне в кабинет с чертежами. Я хотел этого каждый раз, когда видел вас. Я хотел этого, когда вы говорили о паровозах, и когда спорили с Константинов Павловичем, и когда... мы стояли в вашем кабинете, и вы спасли меня от падающей книги. Я хотел, и я знаю, что не имею на это права, потому что это безумие. После свадьбы всё должно забыться. Николай слушал, не перебивая. Его руки всё ещё лежали на плечах поэта, и он чувствовал, как они дрожат. — Вы злитесь? — спросил Жуковский, не выдержав тишины. — Вы имеете право злиться. Я переступил границы. Я... Николай наклонился и поцеловал его. Поцелуй вышел почти невесомым, совсем не похожим на ту бурю, что царила внутри их. Губы Жуковского оказались сухими и тёплыми. Николай чувствовал, как дрожат ресницы поэта, как он весь сжался под его прикосновениями. Когда Николай отстранился, Василий стоял перед ним с закрытыми глазами, бледный, как полотно. — Что мы... что мы делаем, Ваше Высочество? — прошептал он, открывая глаза. — Что мы творим? Вы не можете себе этого позволить. Вы женитесь через несколько дней! У вас будет жена! Дети! Империя! — Я знаю, — сказал Николай, не отпуская его. — Я знаю, что не могу. Я знаю, что это безумие. Я всё это прекрасно знаю. — Тогда зачем? — поэт смотрел на него с неприкрытой тоской. — Зачем вы это сделали? — Потому что вы могли подумать, что я злюсь, — просто ответил Николай. — А я не злился. Я хотел того же. Преодолевая себя, Николай отступает на шаг и проводит рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Вы всегда ценили во мне одно качество, — сказал он, и в его голосе прозвучала неожиданная усмешка. — Что я не умею врать, не умею притворяться. Что я всегда говорю правду. Вот вам правда: я люблю Шарлотту. Я буду ей хорошим мужем. Я сделаю всё, чтобы она была счастлива, но это не значит... что я перестану думать о вас. Это не значит, что я позабуду всё, что вы для меня значите. Это не значит, что я могу притворяться, будто между нами ничего нет. Жуковский молчал. Он стоял, опустив руки, и в его глазах была такая смесь надежды и отчаяния, что у Николая сжалось сердце. — Так себе повесть, — покачал головой поэт, уголок его губ дёрнулся от иронии всего происходящего. — Что вы предлагаете? Как нам теперь жить с этим? — Я не знаю, — честно признался Николай. — Я умею строить мосты, а не... это. — Может быть, нам нужно время? — предложил Жуковский, и в его голосе прозвучала почти мольба. — Время всё расставит по местам. После свадьбы, когда вы войдёте в свою новую жизнь... может быть, чувства остынут. Может быть, это просто... наваждение. — Скорее закономерность. Вы хоть сами верите в это? Жуковский посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я хочу в это верить, — сказал он. — Потому что другого выхода я не вижу. Они стояли друг напротив друга, разделённые всего шагом, но этот шаг казался пропастью. Николай медленно сунул руку в карман и достал яблоко. Красное, спелое, налитое летним соком. — Возьмите, — сказал он, протягивая его Жуковскому. Поэт удивлённо посмотрел на яблоко, потом на великого князя. — Зачем? — Я сорвал его сегодня утром в саду, — сказал Николай. — Думал о вас. Хотел дать попробовать. И вот... даю. Жуковский взял яблоко. Его пальцы дрожали, когда он касался гладкого бока. Он поднёс его к лицу, вдохнул запах. — Должно быть сладкое, — тихо сказал он. — Очень, — усмехнулся Николай. — Запретный плод всегда сладок. Жуковский поднял на него глаза, и в его взгляде было что-то, что заставило Николая забыть о всех церемониях, о приёмах, о свадьбе, об империи. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал Николай. — Я не умею загадывать. Но я знаю одно: я не хочу терять то, что у нас есть. Не хочу притворяться, что этого не было. Николай сделал шаг к выходу, но на пороге обернулся. — Приходите на свадьбу, — сказал он. — Я хочу видеть вас там. — Я приду, — пообещал Жуковский. Дверь закрылась. Василий Андреевич остался один. Он подошёл к окну, разжал пальцы, посмотрел на яблоко. Оно лежало на ладони, красное, как утренняя заря, как кровь, как надежда. Он поднёс его к губам, но не укусил. Только коснулся губами гладкой кожицы, чувствуя запах сада, лета и того, кого он, возможно, никогда не сможет назвать своим. В коридоре Николай удалялся быстрым шагом, чувствуя, как колотится сердце. Он знал, что через несколько дней станет мужем, что должен думать о Шарлотте, о будущем, о долге. Но сейчас, в этот момент, он думал только о тёмных волосах, обрамляющих на бледное лицо, и о запретных губах, что он коснулся. — Что же вы делаете со мной, Василий Андреевич? — прошептал он в пустоту коридора. Ответа не было. Только пение птиц за окном и далёкий шум города, который не знал и никогда не узнает, какая тайна родилась сегодня в скромной квартире придворного поэта.