Жертва

Хуа Чэн согласился на предложение господина Хувэя. На самом деле у него не было выбора. Вернуться в Атланту и продолжать жить как ни в чем не бывало? Развивать отношения с Элис? Это звучало как мечта, но чувство несправедливости ядовитой змеей обвивало его сердце и затягивалось крепче с каждым днем, не давая дышать. Его рука дрожала, когда он выводил неровные линии на листе бумаги. Это было письмо для его милой Элис, которая наверняка сейчас не понимает, где он, и что с их отношениями. Он объяснился, рассказал о том, почему решил уехать, и что скорее всего не вернется. В конце письма он зачеркнул признание, прерванное на «я лю…», и поставил точку. Руки еще горели теплом ее плеч, за которые он любил обнимать Элис. С тяжелым вздохом Хуа Чэн сложил письмо в конверт и позже отправил почтой прямо в Атланту. Тем же вечером он написал письмо своему начальнику о том, что увольняется в связи с личными обстоятельствами. Сумма, которую господин Хувэй предложил ему на должности своего доверенного лица, покрывала не только основной минимум для комфортного проживания в Лондоне, но и обещала ему вполне сытую жизнь. Ему предстояло важное дело, которое точно затянется на долгий период. Он перевел взгляд на пробковую доску над своим рабочим столом, куда была прикреплена фотография частного детектива всего Лондона — Се Ляня. Огонек ненависти вспыхнул в груди Хуа Чэна. Он сжал в руках ручку, но сдержался от того, чтобы не воткнуть ее прямо в напечатанное лицо. Действуя тайно и не в одиночку, он должен был следить за этим человеком, контролировать каждое его передвижение, знать, куда, где и зачем. В правом углу стола лежало подробное досье на Се Ляня. Хуа Чэн еще не открывал его, но был в предвкушении. Наверняка его помощники нарыли много грязи на этого человека, которая совершенно не вязалась с немного наивным и светлым лицом на фотографии. Обычно именно такие люди и оказываются с кучей скелетов в шкафу, которые ранее были успешно очищены и скрыты. Но сколько бы Хуа Чэн не читал записей о прошлом Се Ляня, о его учебе, расследованиях, судебных процессах и личной жизни, ничего не казалось ему подозрительным. Детектив Се Лянь жил честной жизнью, он даже ходил в церковь раз в неделю. Конечно это не было веским доказательством его невиновности, но Хуа Чэн пораженно вздохнул. Вполне возможно, что Се Лянь самостоятельно подчищал грязь за собой. Да, скорее всего так и есть… Хуа Чэн обязательно убедится в этом сам. И первый его рейд был назначен на завтра. Чэйпл-стрит, 10. Туда он отправится ранним утром, чтобы проследить за детективом от самого начала его дня и до конца. *** Хуа Чэн стоял на другой стороне улицы, спрятавшись в тени заброшенного склада. Мелкий дождь моросил уже третий час, пропитывая Хуа Чэна насквозь, добираясь до воротника и стекая холодными струйками за шиворот. Он следил за Се Лянем уже вторую неделю. Каждый день он занимал позицию на рассвете и уходил затемно, когда последние огни в окнах приюта гасли. Хуа Чэн изучил расписание детектива до мельчайших подробностей: в какие дни тот приходит, сколько времени проводит внутри, с кем разговаривает на пороге. Он знал, что Се Лянь любит куда-то ходить пешком, иногда пользуется метро, но чаще всего его забирал подержанный Остин с красоткой за рулем в строгих очках. Знал, что перед уходом детектив всегда проверяет состояние своего садика на балконе, а по приходу поправляет пенсне. «Он твой враг, — сказал тогда господин Хувэй, протягивая конверт с досье. — Он покрывал убийц, брал взятки, закрывал глаза на многое. Он и есть причина того, что твоих родителей нет в живых. Запомни это, Хуа Чэн, запомни его лицо». Хуа Чэн хотел верить. Ему нужно было верить. Потому что если господин Хувэй лжет, тогда весь мир рассыплется, как карточный домик. В таком случае он не знал, куда пойдет, кому ему можно будет доверять, и на кого направить эту жгучую, пожирающую изнутри ярость, что копилась в нём с того дня, как он увидел фотографию с разрушенным домом в газете. Но он слишком много раз обжигался в своей жизни, чтобы верить на слово. Даже тому, кто приютил его, дал работу и цель. Поэтому он продолжал следить, цепляясь за каждую мелочь. Он следил и ждал момента, когда Се Лянь ошибется и сорвет маску, покажет своё истинное лицо убийцы и коррупционера. Но пока что детектив не ошибался, и это пугало Хуа Чэна больше, чем если бы он ошибался каждый день. Детектив Се Лянь ждал у ворот, прислонившись к фонарному столбу, с газетой в руках, которую, кажется, даже не читал. Его пальто было расстегнуто, шарф небрежно намотан на шею. Он выглядел почти обычным человеком, а не детективом, которого боялась половина криминального Лондона. Через несколько минут из ворот вышел парень в куртке, которая была ему маловата, и в ботинках, подвязанных веревкой вместо шнурков. Из-под куртки виднелась клетчатая рубашка, застиранная до такой степени, что узор почти исчез. Он выглядел всё таким же угрюмым, таким же настороженным, каким Хуа Чэн его помнил. Маленький Фэн Синь, любящий книги про стрельбу и школьные учебники, и не понимающий, как мужчины могут облизывать мороженое, совсем не походил на себя прежнего. Вот только в его походке появилась какая-то новая уверенность. Се Лянь что-то сказал, но Хуа Чэн не расслышал слов, только шутливую интонацию. Фэн Синь буркнул в ответ, на что детектив улыбнулся, покачал головой, и они пошли по улице. Со стороны Се Лянь выглядел, как молодой отец, прогуливающийся с сыном. Хуа Чэн последовал за ними, держась на почтительном расстоянии, достаточно далеко, чтобы не быть замеченным, и достаточно близко, чтобы видеть каждое движение. Они зашли в парк. Это был маленький, полузаброшенный сквер, которые обычно встречаются на окраинах Лондона. Покосившиеся скамейки, пожелтевшая трава и редкие деревья, которые уже почти облетели. Дорожки были усыпаны мокрыми листьями, хлюпали под ногами. Се Лянь купил у уличного торговца два яблока, одно из которых протянул Фэн Синю. Тот сначала отказался, насупившись и сунув руки в карманы, но Се Лянь не убирал руку, лишь спокойно и без напора ждал. Через минуту Фэн Синь взял яблоко, и после осторожного укуса его лицо на секунду потеряло обычную суровость. Они молча шли по аллее и не смотрели друг на друга. — Вы не обязаны приходить так часто, — сказал Фэн Синь, глядя прямо перед собой. — Я знаю, — ответил Се Лянь. — И я не просил, чтобы вы приходили. — Тоже знаю. — Тогда зачем? Се Лянь остановился и повернулся к Фэн Синю. В его взгляде было что-то, что Хуа Чэн не мог прочитать, но что заставило его самого задержать дыхание. — Потому что каждый ребёнок заслуживает знать, что он не один, — тихо сказал Се Лянь. — Даже если ты не просишь меня приходить, я все равно буду это делать. Фэн Синь отвернулся и сжал яблоко так, что побелели костяшки. — Вы странный человек. — Ты так думаешь? — улыбнулся Се Лянь. — Пойдём, а то мороженщик уйдёт. Хуа Чэн остался стоять под каштаном, глядя им вслед. Листья шуршали под ногами, ветер доносил обрывки разговора о школе, о книгах, о какой-то собаке, которую Фэн Синь видел на днях. «Действительно странный человек», — думал Хуа Чэн, чувствуя, как трещина в его уверенности становится всё шире, превращаясь в пропасть. — «Если он хорош, как отец, не значит, что во всем остальном он честный человек… Но он определенно очень добрый». Вернувшись в свою съёмную квартиру, Хуа Чэн долго сидел в темноте, обдумывая сегодняшний день. Хуа Чэн не хотел сомневаться в господине Хувэе. Не зря же он испытывал такую ненависть к этому детективу. Для ненависти всегда должны быть веские причины… Господин Хувэй дал ему крышу над головой, когда он вернулся в Лондон, растерянный, злой, готовый уничтожить любого, кто встанет на его пути. Он дал ему работу. Вообще-то он был единственным, кто протянул руку, когда весь мир отвернулся. Но факты такая упрямая вещь, ведь они не зависят от желаний, не меняются в зависимости от того, во что тебе хочется верить. Се Лянь не вёл себя как преступник, не тратил деньги на женщин и азартные игры. Хуа Чэн проверил абсолютно все. Се Лянь не скрывался от правосудия, наоборот, он сам был правосудием для многих, и его боялись те, кому есть что скрывать. Он ходил в захолустный приют, водил в парк угрюмого мальчишку, который никому, кроме него, не был нужен. Почему? Хуа Чэн спрашивал себя несколько раз, глядя в потолок с трещинами. Зачем ему всё это? Какой в этом смысл? Ответа не было. Но было одно «но», которое он не мог игнорировать. Се Лянь был не тем, кого описывал господин Хувэй. Он был… другим. Живым, настоящим, далеко не монстром, а человеком. Хотелось искать оправдания его поступку, связанному с родителями, непременно хотелось обелить его имя в глазах господина Хувэя и в своих собственных. Возникало ощущение, что все это полный бред. И если он не виновен в том, в чём его обвиняют… Хуа Чэн не закончил мысль, она была слишком страшной, чтобы произносить её вслух даже в пустой комнате, но с того дня он начал копать глубже. Он проверял факты, искал нестыковки в словах господина Хувэя, сверял даты, имена и адреса. Он не верил больше никому, лишь совсем немного господину Хувэю. А Се Лянь продолжал ходить в приют, ухаживать за своим садиком на балконе, напевая непонятные мелодии и попивая что-то из английской тонкой чашечки. Иногда в его губах была трубка с ароматным табаком, который почувствовать можно было только если встать прямо под балконом. Иногда Се Лянь встречался во дворике с соседями, смеясь с какого-то совершенно несмешного анекдота из газеты. Иногда он был самым серьезным человеком на планете, когда теперь уже знакомая Хуа Чэну девушка приезжала за ним на Остине. Это была Линвэнь. С ней он познакомился совсем недавно и, как оказалось, она тоже была деловым партнером господина Хувэя. Тогда начинал зарождаться самый коварный план для того, чтобы свести с ума маленького детектива, живущего на Чэйпл-стрит. Спустя месяц Хуа Чэн впервые засомневался вслух. Они с господином Хувэем сидели в кабинете и пили дорогой виски с торфяным привкусом. Время проходило за обсуждением новых дел и заданий. — А что, если Се Лянь не виноват? — спросил он, крутя в руках стакан и не глядя на собеседника. — Что, если он просто оказался не в том месте? Господин Хувэй замер. Его спокойное лицо с легким прищуром глаз никак не поменялось. Но Хуа Чэн, который научился читать людей, заметил то, чего раньше не замечал. В зрачках господина Хувэя мелькнуло что-то жесткое и холодное. — Ты все-таки следил за ним? — спросил господин Хувэй. — Конечно, следил, — признался Хуа Чэн. — Хотел убедиться. — И в чём убедился? Хуа Чэн помолчал, подбирая слова. Он не хотел говорить всей правды, ведь сам был в ней не уверен. — Он… не похож на убийцу, — осторожно сказал он. — Он ходит в приют к тому парню, чья семья погибла, приносит ему подарки и что-нибудь вкусное, разговаривает с ним, гуляет… Зачем убийце это делать? Господин Хувэй медленно поставил стакан на стол. Тишина в комнате стала тяжёлой, словно весь воздух сгустился. — То есть, ты даже не подумал о том, что он мог чувствовать вину за то, что случайно убил не тех, кого изначально планировал убить? Ты многому научился, Хуа Чэн, но ещё не понял главного. — Чего? — Самые опасные звери это обязательно те, что умеют притворяться безобидными. Он поднялся и подошёл к окну, за которым клубился лондонский туман, такой густой, что в нём тонули даже огни на другом берегу. — Се Лянь очень умен, — продолжал мужчина, глядя в темноту. — Знал ли ты, что он отлично умеет натягивать маски на свое лицо? Он может выглядеть добрым, заботливым, справедливым, но под каждой маской скрывается пустота. Я бы даже сказал чернота. Не дай себя обмануть, Хуа Чэн. Я знаю его лучше, чем ты. Лучше, чем кто-либо. Хуа Чэн хотел возразить. Он хотел сказать: «А что, если вы ошибаетесь? Что, если не он носит маски, а вы сами ее надели ему?» Но слова застряли в горле, потому что в голосе господина Хувэя впервые за всё время их знакомства прозвучало нечто, похожее на страх. И эта едва уловимая дрожь заставила Хуа Чэна замолчать. Он продолжил следить, и с каждым днём, с каждым новым наблюдением, он всё больше убеждался, что Се Лянь не мог быть чудовищем. Может быть, чудовище сидело напротив него в кабинете с видом на Темзу и смотрело на него ласковыми, тёплыми глазами, за которыми скрывалась ледяная, бездонная пустота. *** По поручению господина Хувэя Хуа Чэн начал готовить план. За долгие годы, что он наблюдал за детективом Се Лянем, он успел познакомиться с некоторыми людьми, с которыми ему предстояло работать в дальнейшем. Пэй Мин, готовящийся вновь зайти на пост комиссара в ближайшем будущем, довольно неприятная личность, но невероятно обаятельная. Линвэнь, что являлась внештатным сотрудником и самым приближенным к Се Ляню действующим лицом. Совершенно случайно он узнал о существовании Ши Уду, давнего друга Пэй Мина и Линвэнь, и о его нелегкой ситуации. Выглядел он жалко и угрюмо, точно подошел бы для главной роли готовящегося спектакля. Се Лянь видимо испытывал особые чувства к жалким людям. И Му Цин… Му Цин так же был вне штата, можно сказать наемным псом, но это выражение самому Му Цину было не по душе. Он был сильной фигурой в светском обществе, что было очень на руку господину Хувэю. Именно с Му Цином Хуа Чэн познакомился раньше всего, именно с ним они воплощали в жизнь больную задумку господина Хувэя, связанную со стерильными трупами, коих так прозвали в народе. Это была одна из ниточек, за которую господин Хувэй дергал детектива Се Ляня уже на протяжении долгих лет. С Му Цином Хуа Чэну выдалось работать больше всего, тогда как остальные были лишь временной декорацией. Му Цин любил теплый изысканный чай, дорогую одежду и тихие убийства. Вообще-то «любил» не совсем точное слово, если говорить об убийствах. Скорее он испытывал предвкушение перед безупречно выполненной работой, за которую господин Хувэй щедро его вознаградит. Скользкий лицемерный тип, думающий только о себе. Спустя много лет, когда для плана все было готово, в последний день августа Хуа Чэн сидел за своим рабочим столом в офисе. Перед ним лежало письмо, датированное сегодняшним днем его собственной рукой, но написанное совершенно другим человеком. Ши Цинсюань. Его они предварительно поместили в пансионат на окраине Лондона и заставили написать это письмо, из-за чего оно выглядело достаточно старым. Сегодня письмо в желтом конверте поступит по указанному адресу прямо в руки в белоснежных перчатках. Оставил ли Хуа Чэн свои сомнения? Ни в коем случае. Параллельно с этим планом он медленно раскапывал всю подноготную господина Хувэя. Или лучше сказать… Цзюнь У. Очень удачно он получил доступ ко всем ресурсам, которые использовал не только для расследования, но и для собственной тайной проверки Цзюнь У. Изучив сделки и денежные потоки компании и доверенных лиц до и после исчезновения его родителей, Хуа Чэн нашел подозрительные крупные переводы консультантам сразу после трагедии. Доселе неизвестная ему фигура по имени Грегори Эттвуд был не просто классическим бандитом их тяжелых времен, а являлся специалистом по несчастным случаям на зарплате у структур, связанных с Цзюнь У. Но то, что он обнаружил позднее, повергло его в шок. Среди прочих записей в сейфе, который Хуа Чэн пытался взломать долгое время, он наткнулся на небольшую тетрадь. На последней странице была холодная, циничная пометка о «ликвидации проблемы с семьей Хуа после их неуместной инициативы в Скотленд-Ярде», а рядом фотография его родителей с грифом «Уничтожено». В тот момент Хуа Чэн едва не упал, успев ухватиться за край стола. На его теле выступил холодный пот, а дыхание перекрыло невидимой рукой, сжавшейся на его кадыке. Какого черта… Совсем рядом послышались шаги, и Хуа Чэн поспешно закинул все документы обратно в сейф, захлопнув его. В кабинет зашла секретарша с подносом, на котором дымился кофе в маленьких чашечках. — Господин Хувэй скоро вернется, — сказала она тихим голосом. — Он просил вас подождать его здесь. Вот ваш кофе, сэр. Хуа Чэн облегченно выдохнул. Когда она ушла, его тело задрожало от переизбытка эмоций. В его голове метались мысли, от идеи застрелить Цзюнь У прямо на месте до желания застрелиться самому. Таким образом он перекроил свою цель, поставив во главу угла далеко не маленького невинного детектива, а самого Цзюнь У. До тех пор ему нужно было, чтобы Се Лянь продолжал быть навязчивой идеей его господина, его слабым местом… И тогда он самолично уничтожит его, но только не своими руками, а чужими, как это случилось с его родителями. Когда несколько писем уже были постепенно доставлены детективу Се Ляню, Хуа Чэн знал, как развернуть план Цзюнь У в свою пользу. Со временем он покажет детективу, пусть не прямо, ответ на все происходящее, добавляя совершенно очевидные промахи в действиях комиссара Пэя и Линвэнь. Его наблюдение переросло в тягу. Такая нежная, она проникала в его вены, сливалась с кровью и рождала в сердце привязанность. В его глазах больше не было подозревающего блеска, там осталось только любопытство в те моменты, когда он смотрел на детектива издалека. Как жаль, что он может лишь смотреть. Прикоснуться к тонким рукам и находиться вблизи Се Ляня было для Хуа Чэна как несбыточная мечта. Как боль, гремящая во всех его конечностях, когда он видел, как кто-то приобнимал его или здоровался за руку. Хуа Чэн завидовал всем знакомым Се Ляня за то, что они могли видеть его улыбку, адресованную им. Как же он надеялся, что когда-нибудь его улыбка будет и для него… *** Утром Хуа Чэн получил записку. «Будь у меня дома сегодня вечером, к восьми. Обсудим прогресс». Хуа Чэн перечитал его трижды, и каждый раз пальцы сжимали лист всё сильнее. Что-то было не так. Обычно Цзюнь У не назначал встреч в своем доме. Подвал дома Цзюнь У был местом, которое Хуа Чэн посещал всего дважды. Первый раз был, когда его только привели в организацию и показывали объекты, требующие утилизации, а второй, когда он сам привёл туда человека, который слишком много знал. Оба раза он старался забыть. Сегодня подвал встречал его той же тишиной. Цзюнь У стоял в центре комнаты, спиной к входу. Его фигура в дорогом костюме казалась чужеродной в этом мрачном помещении, на столе рядом с ним лежали хирургические инструменты, блестящие в тусклом свете. Хуа Чэн остановился у порога. — Вы хотели меня видеть. Цзюнь У медленно повернулся. На его лице не было обычной благодушной полуулыбки, в глазах не было тепла и той отеческой заботы, которая когда-то заставила Хуа Чэна поверить, что он не один. Цзюнь У сделал шаг вперёд, и свет лампы упал на его лицо, высветив глубокие тени под глазами. Он выглядел уставшим. Или разочарованным. Или злым… По крайней мере, эмоции он отлично умел прятать, но злость чувствовалась в его подрагивающих пальцах. — У меня есть вопрос к тебе, Хуа Чэн, — начал Цзюнь У, останавливаясь в трёх шагах. — Всего один. Я хочу, чтобы ты ответил честно. Ты ведь всегда был честен со мной, не так ли? Хуа Чэн кивнул. Горло пересохло, словно он проглотил песок. — Кто тебе дороже, Хуа Чэн? Я? Или тот, за кем ты следишь? Тишина. Гребаная тишина длилась вечность. Цзюнь У вздохнул почти с сожалением. — Я знаю, — сказал он, отворачиваясь. — Знаю, что ты сомневаешься. Он повернулся обратно, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Хуа Чэн никогда раньше не видел. Боль. Настоящая, неподдельная боль человека, который узнал, что его предали. — Я дал тебе всё, — сказал Цзюнь У дрогнувшим голосом. — Крышу, работу. В первую очередь, я дал тебе смысл, когда у тебя не было ничего… — Я просто хотел убедиться… — выдавил Хуа Чэн. — Правда? — горько усмехнулся мужчина. Он подошёл к столу, взял один из инструментов. Это был маленький, острый скальпель. — Правда в том, что ты стал слабым, — сказал он, медленно приближаясь. — Ты позволил ему обмануть себя. Я говорил, что самые опасные звери те, кто притворяется безобидными. Почему ты не послушался? Думаешь, я не заметил твоих попыток помочь ему? Хуа Чэн отступил на шаг и уперся в холодную каменную стену. — Вы не сделаете этого… — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучал страх. — После всего, — перебил Цзюнь У, — я должен сделать это, чтобы ты запомнил, и никогда, черт возьми, не забывал о своем предательстве. Первый удар пришелся в лицо открытой ладонью. Голова Хуа Чэна мотнулась в сторону, и он почувствовал вкус крови на губах. — Это за то, что ты усомнился во мне. Второй удар под дых, от которого потемнело в глазах. Хуа Чэн согнулся, хватая ртом воздух. — Это за то, что ты поддался эмоциям. Третий удар в переносицу. Что-то хрустнуло, и тёплая кровь хлынула из носа, заливая подбородок, капая на белую рубашку. — А это… — Цзюнь У замолчал, разглядывая окровавленные костяшки, — это просто так, для напоминания. Он отпустил Хуа Чэна, и тот сполз по стене на пол, тяжело дыша и пытаясь сфокусировать взгляд. Но Цзюнь У ещё не закончил. — Я мог бы убить тебя, — сказал он задумчиво, глядя на инструмент в своей руке. — Но понимаешь… смерть очень милосердная вещь. Он опустился на корточки перед Хуа Чэном, взял его за подбородок, заставляя поднять голову. Их взгляды встретились, в одном была боль и страх, а в другом лед. Скальпель заблестел в руке Цзюнь У. — Не двигайся, — приказал он. — Если дернешься, я вырежу оба. Хуа Чэн не двигался. Он смотрел в глаза Цзюнь У, которые когда-то казались ему тёплыми и заботливыми. Он смотрел и понимал, что всё это время жил во лжи, что доброта Цзюнь У была маской, что он никогда не был ему нужен… только как инструмент. И когда лезвие коснулось кожи, когда боль пронзила всё тело, когда мир перед глазами раскололся на миллион осколков, превратившись в кровавую кашу, Хуа Чэн не закричал. Лишь тонкий болезненный вой разнесся по подвалу. Он не помнил, как его вынесли из подвала и перевязали лицо, кто вливал в рот горькое лекарство от боли. Все, что он помнил, была темнота, которая наступает, когда одна половина мира перестает существовать. Стоит открыть глаза, и ты увидишь только черную пустоту с одной стороны и кровавые, размытые пятна с другой. Хуа Чэн лежал на кровати в своей комнате, глядя в потолок единственным глазом, который остался. Внутри пульсировала боль. Боль была в виске, в глазнице, в челюсти и в ребрах, которые, кажется, тоже были сломаны. Но самая сильная боль была не там, а в груди, где ещё недавно жила благодарность к человеку, который спас его от отчаяния. Он закрыл единственный глаз и в темноте увидел лицо Се Ляня. Кровавая слеза скатилась по виску, утопая где-то в волосах. «И вовсе ты не чудовище», — подумал Хуа Чэн. — «Чудовище было рядом со мной всё это время».