Там, где не светит Эйва

Охота с Кай’тэмом не была похожа ни на что, что Ано’эй знал раньше. В клане охота была ритуалом: молитва, благословение, чистая стрела, уважение к духу зверя. Кай’тэм же охотился так, как дышат или ходят — без усилий, без правил, без жалости. Они вышли на рассвете. Туман стелился по земле, цепляясь за корни. Лес здесь был странным — тихим, будто притаившимся. Ано’эй, ещё нетвёрдо держась на ногах, брёл следом за хищником, стараясь не отставать. Оружия у него не было, кроме самодельного ножа, который Кай’тэм выточил когтями из осколка кости и небрежно швырнул ему перед выходом. — Я должен убить? — спросил На’ви. «Должен? Ты ничего не должен, кроме как не путаться под ногами. Но если хочешь есть — да, придётся убить. Я не твоя кормилица». Первой добычей стал гексапед — травоядное с шестью мощными ногами и бронированной спиной. Ано’эй заметил его у ручья, припал к земле, оценивая расстояние. В прежние времена он бы использовал лук, но теперь приходилось полагаться только на скрытность и один удар. Кай’тэм наблюдал со стороны, слившись с тенями. Его мысленное присутствие ощущалось как лёгкое давление на виски. «Медленно. Ты двигаешься как больной проказник. Ветер меняется — через три вдоха зверь тебя учует. Шевелись». Ано’эй стиснул зубы и бросился вперёд. Гексапед вскинул голову, всхрапнул, но было поздно: нож вошёл в сочленение шеи, хлынула кровь. Зверь рухнул, забился в агонии. На’ви навалился сверху, удерживая тушу, пока та не затихла. — Готово, — выдохнул он, переводя дыхание. Кай’тэм подошёл неслышно. Обнюхал добычу, потом посмотрел на Ано’эя. В его мыслях мелькнуло нечто похожее на одобрение, смешанное с ехидством. «Грязно. Неаккуратно. Много лишнего шума. Но для первой попытки сойдёт. Разделывай. Мясо понесёшь сам». Так начались их будни. Дни складывались в недели. Ано’эй окреп. Рана зажила окончательно, мышцы снова налились силой. Он привык к постоянному мысленному присутствию Кай’тэма — тот больше не казался чужеродным, скорее раздражающим, как назойливое насекомое, но без этого раздражения уже было пусто. Они охотились вместе, ели вместе, спали в одной пещере, хотя Кай’тэм всегда держал дистанцию, не позволяя На’ви приближаться к себе больше чем на пару шагов. Ано’эй заметил, что хищник привязался к нему — по-своему, по-звериному, но привязался. Иногда, когда На’ви сидел у огня (разводить костёр в пещере было опасно, но Кай’тэм позволял, ворча), он чувствовал на себе пристальный взгляд. Оборачивался — и видел, как четыре глаза изучают его с непонятным выражением. Щупальца Кай’тэма в такие моменты едва заметно подрагивали, будто стремились дотянуться, коснуться, но хищник одёргивал себя. Сны у Ано’эя стали странными. Ему снились горы, которых он никогда не видел, полёты в разреженном воздухе, вкус сырой плоти, радость бега, темнота нор. Он просыпался с чужими эмоциями на языке — тоской, голодом, азартом. Однажды ночью он вскочил в холодном поту, и Кай’тэм, спавший в углу, поднял голову. «Ты кричал во сне. Кричал моим голосом». — Я видел… как ты охотился в горах. Ты убил другого такого же, как ты. Ты был молод. Кай’тэм долго молчал, его щупальца нервно обвились вокруг камней. «Я убил своего брата. Он бросил мне вызов за место в стае. Я не хотел его смерти. Но выбор был — убить или умереть. После этого они изгнали меня. Посчитали проклятым». — Ты не проклят, — тихо сказал Ано’эй. — Ты просто… другой. Как и я. «Не сравнивай. Ты потерял клан. Я потерял всё, включая право быть зверем. Иногда я думаю, что лучше было бы родиться без разума. Тупая тварь, которая ест, спит и размножается — и счастлива. А я обречён помнить каждое убийство, каждое предательство». В голосе Кай’тэма звучала такая глубокая, древняя боль, что у Ано’эя перехватило дыхание. Ему вдруг отчаянно захотелось дотронуться до этого существа — не из страха, не из любопытства, а чтобы разделить его одиночество. Он сделал шаг вперёд. Щупальца Кай’тэма взметнулись предупреждающе. «Не подходи». — Почему? «Потому что я не знаю, что сделаю. Ты будишь во мне что-то… лишнее. Что-то, чего быть не должно. Ты На’ви, я — нет. Между нами не может быть ничего, кроме вынужденного союза». — Но ты сам говорил, что сам выбираешь, — Ано’эй не отступал. — Ты сказал, что я — твоя добыча. Так, может, ты тоже — моя? Кай’тэм замер. Его глаза расширились, а потом сузились в опасные щели. В мыслях пронеслась целая буря — удивление, гнев, что-то похожее на страх и… надежду? «Ты не понимаешь, о чём просишь. Моя природа — доминировать, подчинять, поглощать. Если я позволю себе приблизиться к тебе, я не смогу отпустить. Я буду ревновать тебя к каждому листу, к каждому дуновению ветра. Ты станешь моим пленником, а не партнёром. Ты этого хочешь?» Ано’эй медленно поднял руку, развернув ладонь к хищнику. Жест доверия, жес открытости. — Я уже пленник, Кай’тэм. Пленник своего прошлого. Пленник одиночества. Может, лучше быть пленником того, кто хотя бы спас мне жизнь? Щупальце коснулось его ладони — осторожно, кончиком, который светился нежно-голубым. Прикосновение было тёплым, чуть влажным, и по руке Ано’эя пробежала дрожь, отозвавшаяся где-то в груди. Он почувствовал, как чужая душа — дикая, необузданная, но при этом отчаянно тоскующая — прикоснулась к его собственной. «Глупый На’ви. Ты даже не представляешь, во что ввязываешься». Но в мысленном голосе больше не было угрозы. Только горечь и — едва различимая — радость.