Там, где не светит Эйва

Дождь хлестал по листве с такой силой, что даже массивные листья-опахала не выдерживали, прогибались, пропуская потоки ледяной воды. Лес стонал. Где-то высоко, в переплетении ветвей, перекликались стингбаты, но их пронзительный писк тонул в гуле грозы. Ано’эй уже не чувствовал ног. Он вообще мало что чувствовал, кроме пульсирующей боли в боку, где кожа превратилась в рваное месиво после встречи с танатором. Ему повезло — самка-танатор была сыта и лишь отмахнулась от него, как от назойливой мошки, но удар её хвоста распорол ему бок до рёбер. Он бежал, пока хватало сил. Теперь силы кончились. Лес вокруг стал чужим. Ано’эй вырос в клане Оматикайя, знал каждое дерево у Звон-камней, но его изгнали далеко на восток, в предгорья Аллилуйных гор, где лес переходил в каменистые пустоши, а воздух становился разреженным и колючим. Здесь не было знакомых троп, только хаос корней, мхи, светящиеся грибы, складывающиеся в узоры, которых он не понимал. Он споткнулся в очередной раз, упал лицом в жижу из прелой листвы и замер. В голове шумело. Перед глазами плыли огни — не биолюминесценция леса, а искры от потери крови. «Вот и всё», — подумалось отстранённо. «Эйва, если слышишь… прости, что не справился». Но Эйва молчала. Она молчала с тех пор, как его изгнали. Связь с Древом Душ была разорвана, и в груди поселилась пустота — холодная, как ночной туман в ущелье. Он попытался ползти. Пальцы скребли по влажному мху, цеплялись за корни. Где-то впереди темнел провал — то ли нора, то ли расщелина. Из глубины тянуло теплом и запахом мускуса, резким, животным. Разум шептал: «не ходи туда, там смерть». Но тело уже не слушалось. Он ввалился в темноту, скатился по сырой земле вниз, ударился плечом о камень, вскрикнул и потерял сознание. --- Сознание возвращалось урывками. Сначала — тепло. Оно окутывало продрогшее тело, как кокон. Потом — боль, острая, но уже не такая всепоглощающая, будто кто-то перетянул рану, остановил кровь. Затем — запах. Мускус стал гуще, плотнее, в нём появились ноты сушёных трав и чего-то металлического, похожего на кровь, но не его. И наконец — звук. Глубокое, рокочущее дыхание. Оно раздавалось совсем рядом, прямо над ухом. Ано’эй распахнул глаза. Пещера была залита мягким сиреневым свечением. Светился мох на стенах, светились нити грибницы, свисающие с низкого потолка. И прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, лежало существо. Он никогда не видел ничего подобного. Размером с горного банши, но лишённое крыльев — вместо них по бокам тела шли длинные, гибкие отростки, похожие на щупальца или спутанные лианы, которые сейчас были расслабленно расправлены по земле. Тело покрыто чешуёй, переливающейся от угольно-чёрного к тёмно-фиолетовому, с россыпью биолюминесцентных точек, похожих на звёздное небо. Голова вытянутая, с мощными челюстями, усеянными мелкими, но острыми зубами. Четыре глаза — два крупных, фасеточных, и два маленьких, горящих янтарным огнём, — смотрели прямо на Ано’эя без тени страха или агрессии. Смотрели изучающе. На’ви замер. Дышать сразу стало трудно. Каждое движение отдавалось болью в боку. Он скосил взгляд: его рана была грубо залеплена какой-то тёмной массой — не то глиной, не то пережёванными листьями, смешанными со слюной. Слюна этого существа? Его лечили? — Ты… — голос сорвался на хрип. — Ты кто? Существо моргнуло всеми четырьмя глазами — по очереди, что выглядело жутковато. А потом Ано’эй услышал голос. Не ушами — в голове. Словно кто-то провёл когтем по внутренней стороне черепа. «Лежи. Не дёргайся. Иначе швы разойдутся, и я не стану зализывать тебя снова». Голос был чужим, резким, полным какого-то древнего высокомерия. Ано’эй вздрогнул, попытался отстраниться, но тело не слушалось. Существо издало звук, похожий на ворчание горного ручья. «Глупый. Я сказал — не дёргайся. Или ты хочешь подохнуть прямо здесь? Мне не нужен труп в логове, от него слишком много вони». — Ты… говоришь? — выдавил На’ви. — Как? Ты же зверь! «Зверь?» — мысленный голос стал холоднее. — «А ты — насекомое, которое заползло в мою нору и истекает кровью на мою подстилку. Благодари свою удачу, что я не голоден. И что мне скучно». Ано’эй замолчал, переваривая услышанное. В голове не укладывалось. Животные Пандоры не разговаривали, не обладали разумом, сравнимым с На’ви. Да, некоторые из них, как икраны или палулуканы, могли формировать эмоциональную связь, но полноценная телепатия? Такого не бывало даже в легендах. Или бывало? — Ты кто? — повторил он, уже тише. — У тебя есть имя? Существо фыркнуло, и из его ноздрей вырвались струйки пара. Щупальца на боках шевельнулись, заскользили по земле, будто проверяя пространство вокруг. «Вы, На’ви, любите имена. Цепляетесь за них, как за ветки во время бури. Но ветки ломаются. Имена — пустой звук. Но если тебе так нужно… зови меня Кай’тэм. Так меня называли те, кто жил в этих горах задолго до твоего клана». — Кай’тэм… — прошептал Ано’эй. — Ты жил здесь всегда? Ты один? «Всегда — слишком громкое слово. Я живу. Я был не один, пока стая не решила, что я слишком отличаюсь от них. Та же история, что и у тебя, не так ли, изгой?» На’ви похолодел. Откуда этот зверь знает о его изгнании? Он же ничего не говорил! «Твоя кровь пахнет отверженностью. И твоя душа кричит так громко, что даже глухой услышит. Эйва закрыла для тебя свои глаза, и теперь ты пуст. Не нужно быть шаманом, чтобы понять это». Кай’тэм поднялся. Это было величественное, плавное движение — мышцы перекатывались под чешуёй, длинные отростки-щупальца приподнялись, кончики их засветились ярче. Он был огромен — в холке доходил Ано’эю до груди, если бы тот стоял. В пещере сразу стало тесно. «Ты останешься здесь, пока рана не затянется. Потом уйдёшь. У меня нет желания нянчиться с тобой». — Почему ты спас меня? — спросил Ано’эй, превозмогая боль. — Если тебе всё равно? Кай’тэм замер у выхода из пещеры, наполовину скрытый тенями. Его хвост, длинный и гибкий, с костяным набалдашником на конце, медленно качнулся из стороны в сторону. «Я же сказал. Мне скучно». И он исчез в дожде. --- Ано’эй пролежал в пещере ещё три дня. Рана действительно затягивалась с пугающей скоростью — то ли благодаря снадобьям Кай’тэма, то ли потому, что организм На’ви отчаянно цеплялся за жизнь. Всё это время хозяин логова почти не появлялся. Приходил только ночью, приносил в зубах какую-то дичь — то полузадушенного стингбата, то тушку лесного скользня, а однажды приволок целого талиоанга, молодого и жирного. Еду он просто бросал на землю перед Ано’эем и удалялся в дальний угол, где сворачивался в клубок, мерцая своими биолюминесцентными точками. Есть сырое мясо с рук (точнее, с земли) было унизительно, но голод пересиливал гордость. Ано’эй жевал жёсткие волокна, стараясь не думать о том, что в клане он был охотником, а теперь сам стал нахлебником у чудовища. Когда он в первый раз попытался заговорить с Кай’тэмом, тот лишь раздражённо дёрнул хвостом и мысленно рявкнул: «Жуй молча. От твоего голоса у меня резь в глазах». На третий день Ано’эй смог сесть. Он осторожно ощупал бок — на месте глубокой раны остался лишь тонкий розоватый шрам, стянутый по краям. Работа Кай’тэма была грубой, но эффективной. К собственному удивлению, На’ви чувствовал благодарность. И страх. Потому что он совершенно не понимал, что это за существо и чего от него ждать. Вечером, когда дождь наконец стих и в пещеру просочился запах мокрой земли и ночных цветов, Ано’эй решился спросить: — Ты сказал, что твоя стая тебя отвергла. Почему? Кай’тэм лежал, положив морду на лапы. Его щупальца лениво поглаживали камни, будто лаская их. В голове у На’ви раздался вздох — тяжёлый, почти человеческий. «Потому что я стал другим. Таким, как сейчас. Они не слышат голосов в своей крови. Они просто звери. А я слышу. Эйва коснулась меня ещё в яйце, или, может, это была не Эйва, а что-то иное, что прячется в корнях мира. Я стал мыслить. Стал помнить. Стал говорить. Им это не понравилось». — Ты одинок, — тихо сказал Ано’эй. Кай’тэм приоткрыл один глаз, янтарный, пронзительный. «Одиночество — удел тех, кто способен его осознать. Звери не одиноки, даже когда одни. Ты тоже одинок, маленький На’ви. Но твоё одиночество пахнет гнилью, потому что тебя вышвырнули свои, а ты не смог найти себе новых. Жалкое зрелище». Слова полоснули, как удар хлыста. Ано’эй стиснул зубы. Гордость в нём вскипела, но он сдержался. Этот монстр был прав. Он действительно был жалок — израненный, беспомощный, без клана, без имени (потому что имя изгоя стирается из памяти народа). Без цели. — Я не всегда буду таким, — процедил он. — Я выживу и уйду. Найду себе новую жизнь. «Конечно, найдёшь. Я даже знаю, где ты её найдёшь — в желудке ближайшего танатора. Или в петле Оматикайя, если они решат, что ты подошёл слишком близко к их границам. Твоя решимость восхитительна в своей глупости». — Зачем ты тогда меня спасал? — Ано’эй не выдержал и повысил голос. — Чтобы издеваться?! Кай’тэм резко поднялся. Движение было неуловимым, как бросок змеи. В одно мгновение он оказался прямо перед На’ви, нависая над ним, пригвождая к земле одной лишь аурой угрозы. Щупальца взметнулись, кончики их засветились ярким белым — и в голове у Ано’эя вспыхнули образы. Бессвязные, рваные: скалы, кровь, чьи-то тела, разорванные на части, крики, темнота, бесконечная темнота одиночества. «Я спас тебя, потому что могу. Потому что я сам выбираю, кому жить, а кому сдохнуть. Не Эйва, не твои духи, не обычаи. Я. И пока ты находишься в моём логове, ты — моя добыча. Моя. И я не отдам тебя никому — ни болезни, ни хищнику, ни твоей собственной глупости. Ты понимаешь?» Ано’эй не мог дышать. Жёлтые глаза Кай’тэма были совсем близко, в их глубине плясали огоньки, и от них невозможно было оторваться. Страх переплёлся с чем-то ещё — странным, тягучим, похожим на очарование бездны. — Понимаю, — выдохнул он. Кай’тэм отступил так же резко, как приблизился. Вернулся на свою подстилку, свернулся, прикрыл глаза. «Вот и хорошо. А теперь спи. Завтра ты пойдёшь со мной на охоту. Пора отрабатывать своё содержание».