Отпусти меня

Был ли ты судьбой, кто может мне сказать

Нам было хорошо, ни к чему скрывать

Но я ухожу, чтобы побыть одной

В сердце моём настал для любви выходной.

Отпусти меня, как ночь

отпускает с неба звёзды

Отпусти, как летний день лучи солнца

Отпусти меня сейчас или отпусти такси, ведь

Знаешь, что смогу сегодня навсегда уйти.

(Валерия «Отпусти меня»)

***

Чимин проснулся за десять минут до будильника. Тело помнило расписание мужа лучше, чем любой хронометр — за годы брака оно научилось подстраиваться под чужой ритм, замирать, когда тяжёлые шаги раздавались в коридоре, и расслабляться только после того, как входная дверь щёлкала замком, отрезая его от мира. Сегодняшний день не предвещал беды. Чимин даже позволил себе задержаться на мгновение, глядя в потолок. За окном особняка шумел утренний Сеул, а в комнате пахло свежестью — кондиционер работал всю ночь, спасая от летней духоты. Он осторожно повернул голову. Донхун спал на спине, его профиль казался высеченным из мрамора: жёсткая линия челюсти, прямой нос, твёрдо сжатые даже во сне губы. Красивый. Таким его видели коллеги, партнёры по бизнесу, омеги, которые задерживали взгляд на его фотографиях в журналах. Таким его когда-то увидела и мать Чимина: «Такой альфа, Чимин, это удача. Надёжный, состоявшийся. Будешь жить как за каменной стеной». Чимин бесшумно сел на кровати, стараясь не скрипнуть пружинами матраса. Ноги коснулись пушистого ковра — подарок Донхуна на первую годовщину. «Для моего маленького омежки, чтобы ножки не мёрзли». Тогда Чимин растрогался до слёз. Сейчас он просто старался ступать как можно тише. В ванной он умылся ледяной водой, разгоняя сонливость, и посмотрел на себя в зеркало. Отражение ответило испуганным взглядом. Ни синяков, ни ссадин — уже две недели Донхун был «в хорошем настроении». Чимин даже начал забывать, как это — вжиматься в стену от одного только повышения голоса. Почти забыл... — Ты просто слишком чувствительный, — прошептал он своему отражению. — Всё будет хорошо. Просто приготовь идеальный завтрак. Кухня была его территорией. Просторная, светлая, с островком посередине и техникой, которую Донхун заказывал из Европы. Чимин включил тихую музыку — что-то ненавязчивое, что не будет раздражать альфу, если тот вдруг выйдет раньше. Достал продукты: яйца, молоко, свежий лук из своего маленького огородика в саду, помидоры черри. Омлет. Донхун любил омлет по утрам в будни. Пышный, но не резиновый, с золотистой корочкой, но не пересушенный. Чимин взбивал яйца венчиком, стараясь делать это ритмично и тихо. Руки двигались привычно, на автопилоте, а мысли улетали куда-то далеко. Иногда, в такие вот спокойные утра, он позволял себе помечтать. О маленьком городке у моря, который он увидел однажды на фотографии в интернете. Белые домики, старая библиотека с вывеской, пахнущей краской, и кафе, где продают булочки с корицей. Там, наверное, даже люди дышат по-другому. Лязг сковороды о плиту вернул его в реальность. Омлет начинал схватываться. Чимин ловко поддел его лопаткой, посыпал зеленью, сложил пополам. Идеально. Теперь оставалось только разложить по тарелкам. Он сервировал стол на двоих: две белые тарелки с тонкой золотой каймой, два стакана свежевыжатого апельсинового сока, салфетки, сложенные треугольником. Донхуну — вилка и нож справа, как он любит. Себе — только вилку. Чимин сел на свой стул и замер в ожидании. Руки сложены на коленях, спина прямая. На лице — та самая улыбка, которую он научился надевать как маску. Красивая, безмятежная, пустая. Он смотрел на омлет в тарелке мужа и надеялся, что сегодня тот будет идеальным. Что соли ровно столько, сколько нужно. Что перец не перебьёт вкус яиц. Послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Чимин чуть глубже вздохнул и расправил плечи. Донхун вошёл на кухню. Высокий, широкоплечий, в идеально выглаженной рубашке цвета слоновой кости и тёмно-синих брюках со стрелками. Волосы ещё влажные после душа, от него пахло дорогим парфюмом с нотками табака и бергамота. Чимин поднял на него глаза и улыбнулся уже теплее — эта улыбка давалась легче, когда Донхун был вот таким: собранным, красивым, спокойным. — Доброе утро, — голос альфы был низким и ровным. Он подошёл к Чимину, наклонился и коснулся губами его виска. Коротко, почти невесомо. — Доброе утро, — ответил Чимин, и голос его не дрогнул. — Я приготовил омлет, как ты любишь. Донхун кивнул и прошёл к своему месту. Сел, поправил манжеты, взял вилку. Чимин смотрел, как вилка врезается в пышное тело омлета, как отделяется маленький кусочек, как этот кусочек исчезает во рту у альфы. Мгновение. Два. Тишина, в которой Чимин слышал только стук собственного сердца. Донхун прожевал. Его лицо не изменилось, но Чимин, научившийся читать мужа по микроскопическим движениям, увидел, как дёрнулся уголок его губ. Вниз. Совсем чуть-чуть. — Ты пересолил его. Голос всё ещё ровный. Даже спокойный. Но Чимин уже чувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику, как предательски сжался желудок. — Я… — начал было он, желая объяснить, что солил ровно столько же, сколько всегда, что, может быть, просто показалось… Тарелка взлетела в воздух. Чимин даже не увидел, как Донхун схватил её — только белый фарфоровый диск, кувыркающийся в утреннем свете, и брызги омлета, разлетающиеся веером. Грохот. Звон разбитого фарфора. Осколки запрыгали по паркету, один из них ударил Чимина по щиколотке, оставив крошечную царапину. Чимин вжался в спинку стула. Всё тело сжалось в один тугой комок, плечи непроизвольно поднялись к ушам, голова втянулась — он стал меньше, незаметнее, пытался исчезнуть, стать невидимым, стать пустым местом. — Убери это. — Донхун уже встал из-за стола, оправляя пиджак, которого на нём не было. Его движения оставались спокойными, будто не он только что швырнул посуду об пол. — И запомни, Чимин. Я не люблю, когда портят моё утро. Он подошёл к выходу с кухни, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо: — Вечером ты будешь наказан. Будь готов. Щелчок замка входной двери прозвучал как выстрел. Чимин остался один среди осколков, запаха яичницы и тошнотворного аромата бергамота, который теперь казался ему запахом смерти. Сегодняшнее наказание откладывалось до вечера, а значит, у него было несколько часов передышки. Несколько часов, чтобы дышать. Тело расслабилось так резко, что Чимина повело в сторону. Он схватился за край стола, чтобы не упасть вместе со стулом, и шумно выдохнул. В ушах гудело. Он только сейчас заметил, что всё это время задерживал дыхание. Надо встать. Надо убрать. Чимин заставил себя подняться. Ноги дрожали, колени подкашивались, но он дошёл до угла кухни, где стоял веник с совком. Опустился на корточки — и замер. Осколки лежали на полу красивой россыпью. Белый фарфор с золотым ободком — сервиз, который Донхун подарил ему на первую годовщину. «Для моего милого омежки, чтобы завтраки были красивыми». Тогда Чимин чуть не расплакался от умиления. Дурак. Он потянулся за самым крупным осколком и вдруг почувствовал острую боль в пальце. Тонкий порез, из которого немедленно выступила алая капля. Чимин бездумно смотрел, как кровь падает на пол, смешиваясь с остатками омлета и фарфоровой крошкой. Красное на белом. Настоящая боль приходит не сразу, и человек показывает своё настоящее нутро тоже не сразу. Сначала Донхун был идеальным… Три с половиной года назад они познакомились на выставке современного искусства. Чимин пришёл туда с подругой, Донхун — с деловым партнёром. Высокий, уверенный альфа в идеально сидящем костюме задержал взгляд на Чимине и не отводил его весь вечер. — Вы разбираетесь в искусстве? — спросил он, подойдя, когда Чимин остался один у картины, которую рассматривал уже минут десять. — Не очень, — честно признался Чимин. — Просто эта картина… она про одиночество, мне кажется. Донхун улыбнулся так тепло, что у Чимина перехватило дыхание. — Вы правы. Художник написал её после смерти жены. Здесь каждый мазок — это тоска. Они проговорили три часа. Донхун слушал Чимина так, будто каждое его слово было драгоценностью. Проводил до дома, взял номер, но не настаивал на продолжении. Сказал только: «Мне бы очень хотелось увидеть вас снова. Но я подожду, пока вы сами этого захотите». Чимин захотел. Через три дня. Ухаживание было сказочным. Донхун появлялся с букетами именно тех цветов, которые Чимин любил, каким-то образом узнал. Водил в маленькие ресторанчики с уютной атмосферой, а не в пафосные места. Запоминал каждую мелочь: какой чай Чимин пьёт утром, какую музыку любит, что омега пуглив и нежен. — Ты такой хрупкий, — шептал Донхун, обнимая его на скамейке в парке. — Я буду беречь тебя всю жизнь. Предложение было сказочным. Дорогой ресторан, кольцо с бриллиантом, оркестр, играющий их музыку, и Донхун на одном колене со слезами на глазах. — Ты моё счастье, Чимин. Без тебя я не дышу. Чимин плакал и кивал, чувствуя себя самым счастливым омегой на свете. Три года назад. Свадьба была пышной. Родные Чимина мама и папа утирали слёзы умиления. Мать Донхуна, сухая светская женщина, одобрительно кивала — омега из хорошей семьи, воспитанный, послушный, красивый. Идеальная пара. Первый брачный танец. Донхун кружил Чимина в вальсе и шептал на ухо: — Только мой. Теперь ты только мой. Навсегда. Чимин улыбался и не замечал, как на секунду в глазах альфы мелькнуло что-то холодное, собственническое. Не то тепло, которым он согревал Чимина раньше, а что-то другое. Хищное. Два года и одиннадцать месяцев назад. Первый удар Медовый месяц был волшебным. Бунгало на воде, белый песок, бесконечная нежность. Донхун был внимательным, заботливым, страстным. Чимин думал, что счастливее него нет никого в мире. Всё рухнуло через неделю после возвращения. Чимин уже и не помнил из-за чего вышла ссора. Кажется он слишком долго говорил по телефону с мамой, а Дохун всё это время ждал ужин. Когда омега вошёл в комнату с опозданием в десять минут, лицо альфы было каменным. — Где ты был? — Прости, я с мамой разговаривал, не заметил, как время пролетело… — Ты не заметил. — Дохун встал из-за стола и подошёл к Чимину. Он был выше, шире в плечах, сильнее и нависал над омегой как скала. — А я, значит, как идиот тут сижу и жду свой чёртов ужин, пока ты болтаешь по телефону. Ты думаешь только о себе, да? — Нет, я… Пощёчина была столь неожиданной и сильной, что Чимин отлетел к стене, больно ударившись головой и спиной. Он схватился за щеку, глядя на мужа расширенными от ужаса глазами, и не понимал, что сделал не так, за что его ударили… Альфа смотрел на свою руку с ужасом, будто не он только что ударил ею своего мужа. — Прости. Прости, меня малыш, я не хотел. Ты просто… Ты просто вывел меня из себя. Садись за стол, я сейчас принесу лёд. Чимин встал и на подкашивающихся ногах сел за стол. Приложил лёд к пылающей щеке и поверил, что это была случайность, что такого больше не случится. Донхун просто устал, такое бывает. Он же любит его. Он правда любит. Второй раз Донхун ударил его через два месяца. Чимин сказал что-то не то при его партнёрах. «Ты меня опозорил. Молчи, когда я разговариваю с деловыми людьми». Чимин зажимал щёку и кивал. Виноват. Сам виноват. Надо быть лучше. Так продолжалось два года. Чимин плохо помнил тот день. Вернее, он помнил его слишком хорошо, но мозг услужливо размывал детали, пряча самую страшную боль глубоко в подсознание. Он был беременным. Сам ещё не знал. Организм подавал сигналы, но Чимин списывал тошноту на стресс, слабость — на недосып. Донхун был в ярости. Чимин так и не понял, что именно вызвало гнев на этот раз. Кажется, он не так ответил на телефонный звонок. Или слишком долго собирался. Или просто оказался рядом в неподходящий момент. Крики. Привычный уже град оскорблений. «Ничтожество», «неблагодарный», «без тебя я бы…» Чимин пятился. Он всегда пятился, когда Донхун заводился. Иногда получалось уйти в другую комнату, запереться, переждать. Иногда нет. В этот раз не получилось. Он отступал к лестнице. Донхун надвигался, размахивая руками. Одна из них, конечно случайно, толкнула Чимина в грудь. Он не удержался. Лестница в их доме была крутой, мраморной. Дизайнерский проект, которым Донхун так гордился. Красивые белые ступени, кованые перила. Чимин летел долго. Удары — плечом, рёбрами, спиной, снова плечом. Он пытался ухватиться за перила, но пальцы соскальзывали. Последний удар — копчиком об пол в прихожей. Боль. Сначала её не было — только звон в ушах и темнота перед глазами. А потом пришла она. Резкая, выкручивающая, из самого низа живота. Чимин свернулся калачиком на холодном мраморе и закричал. Не от ударов. От того, что происходило внутри. Над ним навис Донхун. Его лицо было бледным, глаза бешеными. — Вставай, — прошипел он. — Прекрати истерику. Вставай, я сказал. Чимин не мог встать. Он только сжимался сильнее, чувствуя, как что-то тёплое и мокрое растекается между ног, смешиваясь с холодом мрамора. — Кровь… — выдохнул он. — Донхун, там кровь… Дальше было как в тумане. «Скорая», чужие руки, носилки, сирена. И Донхун рядом, держащий его за руку, с идеально обеспокоенным лицом. «Он упал с лестницы, помогите!» Врачи верили. Всегда верили. Чимин лежал на слишком жёсткой кушетке и смотрел в потолок. Поверхность там была старая, с микротрещинами, и он считал их, чтобы не думать о том, что происходит ниже пояса. Раз, два, три, четыре… Там, внизу, всё ещё тянуло, но уже не так остро, как час назад. Или два? Он потерял счёт времени. Ребра ныли от боли, кажется, в двух из них трещины. Левая рука в гипсе. В палате пахло хлоркой, лекарствами и ещё чем-то чужим, безличным. Чимин зябко повёл плечами — больничная рубашка была тонкой, казённой, и совсем не грела. Его одежду ему не отдали, сказали, что она… ну, в общем, не пригодна. Дверь открылась. Вошла медсестра — полная женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и руками, пахнущими спиртом. Она держала планшет и смотрела в бумаги, не на Чимина. — Пак Чимин? — уточнила она скорее для протокола. — Да, — голос Чимина сел, пришлось откашляться. — Да, это я. Медсестра подошла ближе, бросила быстрый взгляд на карту, потом на Чимина. В её взгляде мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли усталое понимание. Она видела таких. Слишком часто видела таких. — Мне очень жаль, — сказала она ровно, без лишних эмоций. — Вы потеряли ребёнка. Чимин моргнул. Один раз. Второй. Слова не складывались в смысл. Они были просто набором звуков, которые повисли в воздухе между ним и этой уставшей женщиной. — Что? — переспросил он глухо. Медсестра вздохнула. Присела на край кушетки — неслыханная фамильярность для больничных правил, но Чимин этого даже не заметил. — Вы были на восьмой неделе. Срок маленький, но организм… — она запнулась, подбирая слова. — Травма была слишком сильной. Ваше тело не справилось. Чимин снова уставился в потолок. Восемь недель. Он даже не знал. Не чувствовал. А может, и чувствовал, просто списывал на усталость, на вечный страх, на недосып. — Это был альфа или омега? — спросил он вдруг, сам не зная зачем. Медсестра покачала головой: — Слишком рано определять. Простите. Она помолчала, потом заговорила снова, и в её голосе впервые появились живые нотки — осторожные, но настойчивые: — Вам нужно будет остаться под наблюдением на пару дней. И… — она замялась, но всё же продолжила, глядя Чимину прямо в глаза. — Если вам нужна помощь… не медицинская, а другая… есть организации, телефоны доверия. Понимаете, о чём я? Чимин смотрел на неё и видел, что она правда хочет помочь. Что она готова дать ему номер, позвонить сама, сделать что угодно. Ему достаточно только кивнуть. Он не кивнул. — Это была случайность, — сказал он ровно. — Я упал с лестницы. Муж очень переживает. Медсестра замерла на секунду. В её глазах мелькнуло что-то горькое — разочарование? обречённость? — но она только кивнула и встала. — Хорошо. Я пришлю медбрата с успокоительным. Отдыхайте. У двери она обернулась. Хотела что-то добавить, но передумала. Вышла, оставив Чимина одного в белой тишине. Чимин закрыл глаза. В голове было пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии, глупая и неуместная: «Я даже не успел его захотеть».

***

Чимин вздрогнул и распахнул глаза. Резко, испуганно, всем телом дёрнувшись назад. Он стоял на коленях посреди кухни, сжимая в руке веник, и смотрел на осколки. По щекам текли слёзы. Рука сама собой легла на низ живота — старый, привычный жест, от которого он не мог избавиться уже столько времени. Чимин отдёрнул руку, будто обжёгшись. — Хватит, — прошептал он вслух. — Хватит вспоминать. Он поднялся и принялся яростно заметать осколки. Быстро, методично, не позволяя себе останавливаться. Надо убрать. Надо приготовить ужин. Надо быть хорошим. Надо быть идеальным. Надо… Стекло звенело, собираясь в совок. Чимин высыпал осколки в мусорное ведро и замер, глядя на свою тарелку с омлетом, оставшуюся на столе. Еда застыла некрасивой массой, и противный ком подступил к горлу. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Чимин медленно опустился на стул, обхватил себя руками и уставился в одну точку. Впереди был целый день до вечера. Целый день, чтобы бояться. И ни одной причины надеяться, что сегодняшняя ночь будет лучше, чем та, три года назад. Тогда, в больнице, он думал, что это дно. Что хуже уже некуда. Как же он ошибался.