Звезды, которые не погасли.

Солнце только начало подниматься над крышами, когда Минхо спустился вниз. Он спал всего пару часов — как всегда, чутко и поверхностно, но этого хватило, чтобы привести мысли в порядок. Он умылся холодной водой, переоделся в чистую рубашку и спустился в столовую, где его уже ждали. За столом сидел его отец. Ли Чхансок — мужчина под шестьдесят, с сединой на висках и цепким взглядом, который, казалось, видел всё, даже то, что ты пытался спрятать. Он читал утреннюю газету, попивая кофе, и даже не поднял головы, когда Минхо вошёл. — Ты поздно вернулся, — произнёс он спокойно, переворачивая страницу. Голос ровный, без эмоций. Констатация факта. Минхо остановился на мгновение, затем сел напротив, взяв чашку с уже налитым для него кофе. — Гулял. Не мог уснуть. Отец поднял на него взгляд — короткий, сканирующий. Минхо знал этот взгляд. Он привык к нему с детства. Отец всегда смотрел так, будто собирался сложить в голове пазл из твоих же слов. — Ты выглядишь уставшим, — заметил он и отпил кофе. — В твоём возрасте надо спать по ночам, а не шататься по улицам. Минхо усмехнулся в ответ — коротко, без тепла, чисто формально: — Не волнуйся, я сплю достаточно. Отец отложил газету и внимательно посмотрел на сына. Между ними повисла пауза, но не напряжённая — привычная. Минхо знал все правила этого дома. Не врать в открытую. Не перечить без причины. Не показывать слабость. И не задавать вопросов о делах семьи — если только отец сам не начинал разговор. — Хорошо, — сказал отец, возвращаясь к газете. — Сегодня вечером у нас ужин с семьёй Бан. Я хочу, чтобы ты был там. Не опаздывай. Минхо медленно отставил чашку. Его лицо осталось непроницаемым, но внутри что-то дёрнулось. — Бан? — переспросил он ровно. — Зачем? Отец поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, предупреждающее: — У нас общие дела. Пора тебе участвовать в них. Ты взрослый, Минхо. Хватит просто наблюдать. Минхо кивнул, ничего не ответив. Он знал: если отец сказал — значит, он уже всё решил. Минхо откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри всё сжимается в узел. Встреча с Бан. Значит, он снова увидит тот дом. И, возможно, Джисона. Но сейчас — он не покажет этого. Он просто допьёт кофе и будет ждать вечера, как и всё остальное. Только на этот раз у него есть план. И человек, ради которого он готов рискнуть. Минхо допивает кофе, ставит чашку на стол и проводит пальцем по краю блюдца, раздумывая, как задать вопрос так, чтобы не привлечь лишнего внимания. Он поднимает взгляд на отца, в его голосе — лёгкое, почти небрежное любопытство: — А кто будет из Бан? — спрашивает он, чуть склоняя голову. — Я просто хочу знать, с кем придётся сидеть за одним столом. Чтобы быть готовым. Отец мельком взглядывает на него, затем снова утыкается в газету. Кажется, вопрос не вызвал подозрений, но Минхо знает: отец никогда не отвечает просто так. — Господин Бан и его супруга, — перечисляет он спокойно, затем замолкает, будто вспоминая. — И их приёмный сын. Кажется, его зовут Джисон. — он переворачивает страницу. — Почему ты спрашиваешь? Минхо почти незаметно замирает на мгновение, но его лицо остаётся расслабленным. Он пожимает плечом, отводя взгляд в сторону: — Да так. Мне просто казалось, что они держат его подальше от посторонних. Я ни разу не видел его на подобных мероприятиях. Интересно, что изменилось. Отец смотрит на сына чуть дольше, чем обычно, затем откладывает газету и медленно отпивает кофе. Его голос звучит спокойно, но в нём слышится лёгкая сталь, которую Минхо знает слишком хорошо: — Возможно, они хотят ввести его в дела семьи. Или просто показать, что он часть их мира. Нам нет дела до их семейных обстоятельств. Тебе достаточно знать, что он будет там. Минхо кивает, не показывая реакции. Он задерживает взгляд на столе, затем медленно поднимается, ставя чашку в раковину: — Тогда я буду готов к вечеру. Он выходит из столовой, чувствуя на себе взгляд отца. Но не оборачивается. Поднимаясь по лестнице, Минхо прокручивает в голове этот короткий диалог и в улыбка касается его губ — почти незаметная, но он не скрывает её, когда входит в свою комнату. Джисон будет там. И Минхо увидит его — в том доме, где он живёт. Там, где на него смотрят чужие глаза. Он проведёт этот вечер рядом с ним, но сделает вид, что видит впервые. — Посмотрим, как они держат тебя, когда ты не спишь на своей кровати, а стоишь рядом с ними и улыбаешься по команде.

***

Завтрак в доме Бан всегда проходил в тишине. Тяжёлой, давящей, наполненной лишь позвякиванием ложек о тарелки и тихим шорохом газет. Джисон сидел за столом, стараясь не смотреть на отца. Он знал, что любой взгляд может быть воспринят как вызов. Бан Чан — глава семьи, мужчина с острыми чертами лица и глазами, которые никогда не выражали тепла, — отложил газету и положил руки на стол, переплетая пальцы. Его взгляд остановился на Джисоне, и тот сразу почувствовал, как воздух в комнате стал тяжелее. Он опустил глаза, уставившись в тарелку, но это не помогло. — Сегодня вечером, — начал Бан Чан, и голос его звучал ровно, без эмоций, но от этого становилось только хуже, — мы ужинаем с семьёй Ли. Ты поедешь с нами. Джисон медленно поднял глаза, стараясь держать лицо спокойным. Внутри всё сжалось в холодный ком. — Я? — тихо переспросил он. — Но я никогда не был на таких встречах. Бан Чан усмехнулся — коротко, без тени улыбки. — Именно. Я думал, что держать тебя в доме — правильное решение. Но я понял, что ты должен появляться с нами. Чтобы они видели тебя. Чтобы ты понимал, что ты часть этого мира. Джисон почувствовал, как под рёбрами снова заныло — не от боли, а от страха. Он знал, что Бан Чан никогда не делает ничего просто так. Если он решил показать его на ужине с Ли, значит, у этого есть причина. — Я не знаю, как вести себя с ними, — сказал Джисон, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я никогда не общался с семьёй Ли. Бан Чан наклонил голову, глядя на него с лёгким прищуром: — Для этого есть правила. Ты будешь молчать. Будешь сидеть там, где я скажу. Будешь улыбаться, когда я скажу. Ты не заговоришь с ними, если они не заговорят первыми. И запомни главное: ты не смотришь на старшего сына Ли. Ты вообще не смотришь на них дольше одной секунды. Ты — пустое место за их столом, которое просто занимает место. Понял? Джисон кивнул, чувствуя, как внутри всё замирает. Он знал, что это — предупреждение. И он знал, почему. Старший сын Ли — это Минхо. И Бан Чан, кажется, не просто так сказал это именно ему. — Я понял, — ответил он ровно, опуская взгляд на тарелку с нетронутой едой. Бан Чан на мгновение задержал на нём взгляд, затем снова взял газету и произнёс, словно бросая кость собаке: — Хорошо. Будь готов к шести. И не заставляй меня ждать. Джисон кивнул, но в голове уже билась одна мысль: Минхо будет там. И я должен буду смотреть сквозь него, как будто он — чужой. Как будто я не знаю его ночей. Как будто он не мой единственный человек. Джисон медленно поднимает взгляд на отца. Руки его неподвижно лежат на столе, пальцы слегка сжаты — он старается, чтобы это не было заметно. Тишина за столом висит тяжёлая, как мокрое одеяло. Он делает короткий вдох и решается. — Отец, — произносит он аккуратно, почти неслышно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я хочу понять... почему именно на старшего сына Ли нельзя смотреть? Я запомню, я сделаю, как ты скажешь. Но мне важно знать причину. Чтобы я точно не нарушил случайно. Он замолкает, опуская глаза на свои пальцы, чувствуя, как воздух вокруг становится плотнее. Он не смотрит прямо на Бан Чана — он знает, что прямой взгляд может быть воспринят как вызов. Он ждёт, чувствуя, как внутри отдаётся глухой стук собственного сердца. Бан Чан не отвечает сразу. Он медленно переворачивает страницу газеты, не глядя на Джисона, и только спустя долгую, напряжённую паузу говорит — ровно, холодно, будто объясняет ребёнку, почему нельзя трогать огонь: — Старший сын Ли — это не просто мальчишка. Он — продолжение своего отца. Его глаза, его уши. Ты будешь смотреть на него — он запомнит твоё лицо. Запомнит, что ты вообще существуешь. А я не хочу, чтобы он запоминал тебя. У нас с семьёй Ли есть договорённости, которые тебя не касаются. И я не намерен позволять тебе стать их частью. Даже случайно. — он замолкает на секунду, затем добавляет, уже жёстче: — Ты меня понял? Джисон молча кивает, чувствуя, как холод разливается по спине. Он знает: в этих словах — не забота. Это — контроль. Это — предупреждение. И где-то внутри него загорается искра сопротивления, которую он прячет за опущенным взглядом. — Я понял, отец, — отвечает он тихо, принимаясь за еду, которую уже не чувствует на вкус. Джисон поднимается из-за стола, стараясь не смотреть на отца. Он аккуратно ставит свою пустую тарелку в раковину и бесшумно направляется к лестнице. По ступенькам он проходит осторожно, зная, что один скрип может привлечь лишнее внимание. Но он доходит до двери своей комнаты, закрывает её и только тогда позволяет себе выдохнуть. Он прислоняется спиной к закрытой двери, закрывает глаза на мгновение. В груди — тяжесть, смешанная с напряжением, которое не отпускает его с того самого момента, как он переступил порог гостиной. — Минхо будет там сегодня. В этом доме. За одним столом. И я должен буду смотреть на него так, будто вижу впервые. — Ладно, — говорит он тихо сам себе, вставая с кровати. — Шесть часов. У меня есть время. Он подходит к шкафу и открывает его, перебирая вешалки. Белая рубашка. Серая. Темно-синяя. Джисон выбирает ту, которая меньше всего напоминает униформу — с мягким воротом, без лишних деталей. Кладёт её на кровать. Затем смотрит в зеркало, вглядываясь в своё лицо: бледное, уставшее, но с живыми глазами. — Сегодня я просто тень, — шепчет он своему отражению. — Но вечером, когда они уснут... я снова стану собой. И пойду к тебе. Вечер опускается на город медленно, как тяжелая бархатная ткань. В доме Бан зажигаются все лампы — приглушённый, тёплый свет разливается по гостиной. Пахнет дорогим парфюмом и чем-то цветочным из вазы на столе. Джисон стоит у окна в своей тёмно-синей рубашке, застёгнутой на все пуговицы, и смотрит на подъезжающую машину. Чёрный «Мерседес» останавливается у ворот, и у Джисона перехватывает дыхание. Он видит, как из машины выходит отец Минхо — высокий, седой мужчина с холодными глазами, которые ничего не выражают. За ним — мать, тонкая, с идеальной осанкой и натянутой улыбкой. А затем — Минхо. Он выходит медленно, поправляя пиджак, и на мгновение поднимает голову к окну, где стоит Джисон. Даже через стекло, даже на расстоянии — этот взгляд обжигает. Джисон отступает на шаг, не в силах выдержать его. Он чувствует, как щёки начинают гореть, но заставляет себя дышать ровно. Через несколько минут раздаётся звонок. Бан Чан открывает дверь, и голоса заполняют прихожую — вежливые, скользкие, словно отполированные до блеска. Джисон слышит, как отец приветствует Ли Чхансока, как его жена что-то тихо говорит матери Минхо, и как где-то между этими голосами — низкий, спокойный голос Минхо, который отвечает на вопрос о делах. Джисон выходит в гостиную, стараясь ступать бесшумно. Он видит их: отец стоит у двери, Минхо чуть позади, он смотрит не на него, а куда-то в сторону, но Джисон знает — это нарочно. Он чувствует, как воздух становится плотным, как холодок пробегает по спине. Бан Чан жестом подзывает его к себе, и Джисон делает несколько шагов вперёд, останавливаясь у края дивана. Взгляд его отца на секунду останавливается на нём — короткое предупреждение, прочитанное без слов. Ты знаешь, что делать. И тогда Джисон смотрит на Минхо. Не дольше, чем нужно. Но в этом коротком взгляде — всё, что они не могут сказать вслух. Джисон видит, как Минхо чуть заметно сжимает челюсть, когда их глаза встречаются. Видит, как тот на мгновение задерживает дыхание. И как его рука почти незаметно сжимается в кулак у бедра. Минхо переводит взгляд первым, но Джисон заметил. Он заметил, как тот смотрел на него — будто пытался проверить, всё ли с ним в порядке. Будто за эти несколько часов разлуки он успел соскучиться. Джисон опускает глаза, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое, несмотря на весь холод, который его окружает. — Проходите, — говорит Бан Чан, указывая на гостиную. — Ужин готов. Они проходят в столовую, и Джисон садится туда, где ему сказали. Прямо напротив него, через стол — Минхо. Их взгляды больше не пересекаются. Джисон смотрит в тарелку, а Минхо — в окно, но оба чувствуют друг друга на расстоянии нескольких метров. Это как нить, которую никто не видит, но она натянута между ними. И кто-то из них в любой момент может дёрнуть её слишком сильно, если не будет осторожен. Все рассаживаются за длинным столом, накрытым белой скатертью. Серебряные приборы и хрусталь. Идеальный порядок, продуманный до мелочей, — как и всё в этом доме. Джисон садится на своё место, как и было приказано, и замирает, не поднимая глаз. Бан Чан занимает место во главе стола. Ли Чхансок — напротив него. Словно два короля за шахматной доской. Жёны обмениваются дежурными улыбками, ведут светскую беседу о погоде и новом ресторане в центре. Минхо и Джисон сидят друг напротив друга, но не смотрят друг на друга. — ...Мы думаем, что пришло время, — говорит Бан Чан, отрезая кусок мяса. Голос его ровен и спокоен, но в нём слышится металл, который знаком каждому, кто сидит за этим столом. — Минхо уже взрослый. Двадцать три. Пора ему принимать участие в семейных делах. — он переводит взгляд на Ли Чхансока. — Как ты на это смотришь? Ли Чхансок медленно поднимает бокал, делая глоток, и ставит его обратно. Его лицо не выражает ничего, кроме лёгкого, почти вежливого интереса. — Мой сын готов, — отвечает он, и голос его звучит так же ровно, как и голос Бан Чана. — Мы говорили об этом. Я считаю, что он должен начать с малого. Наблюдать, вникать. Не лезть в дела, которые ему пока не по силам. Минхо сидит неподвижно, глядя в тарелку. Его пальцы едва заметно сжимают вилку, но лицо остаётся спокойным. Он знает, что этот разговор — не о нём. Это разговор двух отцов, которые делят власть, территорию и влияние. Он — просто фигура, которую они передвигают по доске. — Я слышал, у вас есть партнёры с востока, — замечает Бан Чан, не глядя на Минхо, но обращаясь к нему. — Ты знаком с ними? Минхо поднимает глаза ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с отцом Бан, и отвечает спокойно: — Я знаю, кто они. Но лично не встречался. Бан Чан кивает, слегка улыбаясь. — Это хорошо. Осторожность — важная черта. Но скоро тебе придётся с ними пересечься. Мы планируем расширение. — он делает паузу, поднимая бокал с вином. — И я хочу, чтобы ты был частью этого. Джисон чувствует, как внутри всё холодеет. Он понимает, что сейчас решается не просто будущее Минхо. Это момент, когда его втягивают в тот же мир, от которого Джисон пытается сбежать. И он не может ничего сказать. Не может ничего сделать. Он поднимает глаза на мгновение — и видит, как Минхо коротко смотрит на него. В этом взгляде — всё: и «я в порядке», и «не волнуйся», и «знаю, что делаю». Джисон опускает взгляд, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра, и молчит. За столом продолжают говорить. О сделках, о партнёрах, о будущем. А Джисон сидит и слушает, и понимает, что этот вечер — только начало чего-то гораздо большего. И что он не сможет оставаться просто наблюдателем, если Минхо окажется втянут в это по-настоящему. Ли Чхансок медленно отпивает вино, ставит бокал на стол и переводит взгляд на Джисона. Взгляд — тяжёлый, изучающий, как у человека, который привык видеть людей насквозь. Он выдерживает паузу, словно пробуя момент на вкус, а затем произносит — негромко, но так, чтобы все за столом услышали: — А как насчёт него? Он кивает в сторону Джисона, и тот на мгновение замирает. По спине пробегает холод, а руки под столом сжимаются в кулаки. Бан Чан поднимает бровь, глядя на Ли Чхансока, и его голос становится чуть осторожнее: — Ты о Джисоне? — Именно, — кивает Ли Чхансок, откидываясь на спинку стула. — Он ведь уже почти взрослый. И живёт в твоём доме столько лет, что почти стал частью семьи. Почему он не участвует в делах? Сидит в тени, как комнатная собачка. Разве не пора дать ему возможность показать себя? Джисон чувствует, как воздух вокруг становится плотным. Он не поднимает глаз, но знает, что все за столом смотрят на него. Даже Минхо — он чувствует его взгляд, острый и напряжённый. Бан Чан медленно кладёт нож и вилку на тарелку. Его лицо остаётся непроницаемым, но Джисон знает этот тон — спокойный, почти мягкий, за которым следует сталь: — Джисон не готов к этому. Он не воспитывался в делах семьи. Он не знает правил, не знает людей. Он может навредить, даже не осознавая этого. — он замолкает на мгновение, затем добавляет тише: — Он слишком мягкий. Ли Чхансок усмехается — коротко, с лёгкой насмешкой, которую он не пытается скрыть: — Мягкость можно исправить. Дайте мне месяц. Я сделаю из него человека, который умеет сидеть за столом и смотреть в глаза. Если он живёт в вашем доме, он должен приносить пользу. Иначе зачем вы его держите? Джисон поднимает глаза на мгновение — и встречается взглядом с Минхо. Тот сидит неподвижно, но в его глазах — лёд и пламя одновременно. Он не может ничего сказать, но Джисон видит: Минхо сжат, как пружина. Он готов сорваться, если отец скажет хоть слово в ответ. Джисон делает короткий вдох и переводит взгляд на Ли Чхансока. Его голос тих, но он звучит ровно: — Я благодарен за предложение, господин Ли. Но я не хочу быть обузой. Я не разбираюсь в делах, не знаю людей. Я могу только навредить. Мне будет спокойнее оставаться дома. Если позволите. За столом повисает тишина. Ли Чхансок смотрит на Джисона с лёгким прищуром, затем переводит взгляд на Бан Чана и усмехается, поднимая бокал: — Он хотя бы говорит вежливо. Этому вы его научили. — он делает глоток и добавляет, уже не глядя на Джисона: — Но я не отказываюсь от своих слов. Подумайте. Он может быть полезен. Если не сейчас — то позже. Ужин продолжается, но Джисон больше не слышит слов. Он чувствует только взгляд Минхо, который не отрывается от него, даже когда все вокруг говорят о другом. И внутри него, где-то глубоко, разгорается страх — не за себя, а за Минхо. Потому что если Ли Чхансок решит взять его в дело, он не остановится. А значит, им придётся бежать. И возможно, раньше, чем они планировали. Ли Чхансок задумчиво проводит пальцем по краю бокала, разглядывая Джисона с таким видом, будто оценивает товар на рынке. Он переводит взгляд на Минхо, затем снова на Джисона, и на его губах появляется медленная, хитрая улыбка, от которой у Джисона холодеет внутри. — Знаешь, Бан Чан, — говорит он, откидываясь на спинку стула, — я подумал. Ты говоришь, что он мягкий. Что он не знает правил и не готов. Но если он не будет учиться сейчас, когда? Ему не двадцать пять и не тридцать. Ему время входить в дело. Он делает паузу, давая словам осесть, а затем добавляет, глядя прямо на Минхо, с лёгким, почти незаметным прищуром: — У меня есть предложение. Отдай его нам. На время. Пусть Минхо займётся им. Он будет учить его основам, показывать, как работает система. И заодно проверит, насколько Джисон вообще способен вписаться в этот мир. Джисон замирает. Он смотрит на Ли Чхансока, потом переводит взгляд на Бан Чана, который молчит, но его лицо становится чуть холоднее, чем обычно. А затем — на Минхо. Тот тоже застыл, но на его лице ни тени паники. Только лёгкая, почти незаметная тень, которую Джисон научился читать. Бан Чан молчит долго, затем медленно кивает, обдумывая слова: — Ты предлагаешь перевоспитание? Чтобы твой сын обучал моего? — Именно, — спокойно кивает Ли Чхансок. — Минхо знает всё, что нужно. Он будет хорошим наставником. А Джисон… — он поворачивается к нему и на мгновение задерживает взгляд, — если он хочет оставаться частью вашего дома, он должен доказать, что он не просто лишний рот. Или вы готовы держать его как безделушку до конца жизни? Джисон чувствует, как слова впиваются в его грудь. Он знает, что это — не предложение. Это не вопрос. Это приказ, который станет реальностью, если Бан Чан скажет «да». Бан Чан смотрит на Джисона, затем на Ли Чхансока, и, наконец, его взгляд останавливается на Минхо. Его голос звучит спокойно: — Я согласен. На испытательный срок. Джисон поедет с Минхо и будет учиться. Если через месяц он не покажет результатов, мы вернём его обратно, и он больше никогда не покинет дом. Джисон чувствует, как воздух покидает лёгкие. Он не смотрит на Минхо — он боится, что если посмотрит, то выдаст всё. Он просто опускает глаза в тарелку и слышит, как Ли Чхансок довольно говорит: — Отлично. Минхо, завтра ты забираешь его с утра. Сделай из него человека. Минхо не произносит ни слова. Он молча кивает, но его взгляд становится твёрже. На мгновение он поднимает глаза на Джисона — всего на долю секунды. И в этом коротком взгляде читается обещание: Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Даже если для этого мне придётся делать вид, что я учу тебя делам. Джисон поднимает глаза. Медленно. Слишком медленно для того, кто сидит за этим столом и должен молчать. Он чувствует, как внутри закипает что-то горячее, колючее — то, что он всегда прятал, опускал глаза и зажимал в кулаках. Но сейчас он больше не может. Он переводит взгляд с Ли Чхансока на Бан Чана, затем обратно. И говорит — тихо, но чётко, почти ровно, хотя внутри всё дрожит: — А моё мнение учитывать? — он делает короткую паузу, чувствуя, как воздух вокруг становится гуще. — Вы публично назвали меня комнатной собачкой. Вы решаете мою судьбу за этим столом, как будто меня здесь нет. Я понимаю, что я — приёмный сын. Я понимаю, что у меня нет голоса в ваших делах. Но если вы хотите, чтобы я учился и становился частью вашего мира, может, стоит хотя бы сделать вид, что я не просто вещь, которую можно передать из рук в руки? За столом повисает холодная тишина. Никто не двигается. Даже воздух замирает. Ли Чхансок приподнимает бровь и смотрит на Бан Чана с лёгкой насмешкой, но ничего не говорит. Он явно ждёт реакции. Бан Чан медленно откладывает салфетку, кладёт руки на стол и поворачивается к Джисону. Его лицо непроницаемо, но в глазах — лёд, который Джисон видел уже много раз. Он знает: это опасная черта. Он перешёл её. — Выйди со мной, — говорит Бан Чан спокойно, но в этом спокойствии слышится приказ. — На минуту. Он поднимается, даже не взглянув на гостей, и направляется в сторону кабинета, жестом показывая Джисону следовать за ним. Джисон чувствует, как сердце колотится о рёбра, но он поднимается, стараясь держать спину прямой, и идёт за отцом, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Они заходят в кабинет, и дверь закрывается за ними с глухим щелчком. Джисон стоит в центре комнаты, не поднимая глаз. Он слышит тяжёлые шаги отца за спиной, затем голос — тихий, холодный, режущий: — Ты думаешь, что у тебя есть право голоса? Ты думаешь, что можешь перечить мне за столом, перед семьёй Ли? — он замолкает на мгновение, и его голос становится ещё тише, почти шипением: — Я держу тебя в этом доме, потому что так надо. Не потому, что ты мне нужен. Не потому, что я тебя люблю. Ты — часть плана. И если я решаю передать тебя Ли Чхансоку на месяц, ты идёшь. Без вопросов. Без обид. Ты меня понял? Джисон медленно поднимает глаза. Его голос дрожит, но в нём слышится сталь, которую он сам не ожидал в себе найти: — Я понял, что моё мнение для тебя ничего не значит. Но я хочу, чтобы ты знал: я не комнатная собачка. Я могу укусить, если меня загнать в угол. Бан Чан усмехается — коротко, без тепла. — Посмотрим. Джисон стоит в центре кабинета, чувствуя, как внутри всё кипит. Он сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, но боль не помогает сдержать слова. Он поднимает глаза на отца и делает шаг вперёд — всего один, но он меняет всё. — Ты сказал мне, — голос Джисона звучит тихо, но в нём слышится напряжение, которое он больше не может скрывать, — ты сказал мне не пересекаться с семьёй Ли, даже взглядом. Сказал, что если я посмотрю на старшего сына, я стану частью их мира, которого ты меня ограждаешь. — он делает ещё один шаг, и голос его становится громче, дрожит от боли, которую он годами держал внутри. — А теперь ты просто передаёшь меня ему, как будто я — вещь, с которой можно делать всё, что тебе нужно? Зачем? Зачем было говорить мне держаться подальше, если теперь ты сам толкаешь меня в этот мир? Тишина в кабинете становится абсолютной. Джисон слышит только своё дыхание и гул крови в ушах. Он смотрит на отца в упор, и в его глазах больше нет страха — только злость и отчаяние, которые он так долго прятал. Бан Чан смотрит на него несколько секунд. Его лицо остаётся каменным. Затем он поднимает руку и — без предупреждения, без единого слова — влепляет Джисону пощёчину. Громко, наотмашь, так, что голова Джисона дёргается в сторону, а щека начинает гореть. Он замирает, чувствуя острую боль и звон в ушах, но не падает. Не отступает. Он стоит, глядя в пол, и дышит тяжело, справляясь с тем, что только что произошло. — Доволен? — голос Бан Чана холодный, как лёд. — Ты получил ответ на свой вопрос. Иди назад. И запомни это чувство. Потому что, если ты ещё раз поднимешь на меня голос, оно станет гораздо сильнее. Джисон не отвечает. Он чувствует, как горят щека и глаза, но он заставляет себя кивнуть и развернуться к двери. Они возвращаются в столовую вместе — Бан Чан идёт первым, а Джисон на шаг позади, с ярко-красным следом на лице, который он не пытается прятать. Он знает, что Минхо всё видит. Чувствует его взгляд, который становится твёрже, опаснее, когда тот замечает красный отпечаток на его коже. Джисон садится за стол, опуская глаза, и больше не произносит ни слова. Ли Чхансок поднимает бровь, когда Бан Чан и Джисон возвращаются в столовую. Его взгляд на мгновение задерживается на покрасневшей щеке Джисона, затем переходит на невозмутимое лицо Бан Чана. Он усмехается уголками губ, отпивает глоток вина и ставит бокал на стол с лёгким, почти довольным звоном. — Так я понимаю, вы согласны? — произносит он с лёгкой насмешкой, не сводя глаз с Бан Чана. Бан Чан садится на своё место, поправляет воротник рубашки и ровным, спокойным голосом отвечает: — Да. Мы согласны. Джисон будет готов завтра с утра. Он коротко переводит взгляд на Ли Чхансока и добавляет — с тенью вежливой холодности, которая почти неуловима, но отчётливо слышна: — Приношу извинения за слова моего сына. Он ещё не знает своего места. Это будет исправлено. Ли Чхансок кивает, принимая извинения с лёгкой снисходительной улыбкой, и переводит взгляд на Минхо, который всё это время сидел неподвижно, глядя в одну точку на столе. Его голос становится чуть деловитее: — Минхо. Завтра в восемь утра ты забираешь его. Покажешь, как работают наши дела, научишь основам. Без резких движений, без лишнего давления. Просто чтобы он понял, как всё устроено. Минхо медленно поднимает глаза на отца. Его голос звучит ровно, без эмоций — но тем, кто знает его, было бы слышно напряжение в каждом слоге: — Я понял. Я займусь им. Ли Чхансок удовлетворённо откидывается на спинку стула, оглядывая всех за столом, словно партия сыграна правильно. Он поднимает бокал, будто произнося тост: — Тогда договорились. Через месяц мы увидим, кто он на самом деле. — он делает паузу, затем добавляет с лёгкой усмешкой: — Или кого мы из него сделаем. Джисон не поднимает глаз. Он чувствует на себе взгляд Минхо — короткий, острый, полный вопросов, которые он не может задать здесь. Но в этом взгляде он читает обещание: завтра я приду. И я всё исправлю. За столом снова начинаются разговоры — о делах, о партнёрах, о планах. Но Джисон больше не слышит их. Он смотрит в тарелку, чувствуя, как пульсирует щека, и думает только о том, что завтра утром Минхо войдёт в этот дом и заберёт его. И возможно, это единственный шанс. Ужин тянется бесконечно. Разговоры о делах, о поставках, о людях, которых Джисон не знает и не хочет знать. Он сидит неподвижно, глядя в одну точку на скатерти, чувствуя, как пульсирует щека. Руки под столом сжаты в кулаки, он не смеет поднять глаза — но чувствует взгляд Минхо. Минхо ждёт своего момента. Он делает вид, что слушает отца, кивает, когда нужно, но внутри он считает секунды, прокручивая в голове план. Наконец, когда наступает небольшая пауза между тостами, Минхо поднимается, поправляя пиджак, и обращается к Бан Чану с лёгкой, вежливой улыбкой: — Прошу прощения, можно мне ненадолго выйти? Бан Чан кивает, не поднимая глаз от тарелки. Минхо выходит из столовой, задерживается в коридоре на мгновение, затем через несколько секунд возвращается и заглядывает в дверной проём с тем же вежливым выражением лица: — Прошу прощения, не подскажете, где у вас туалет? — он смотрит на Бан Чана, затем переводит взгляд на Джисона и добавляет, чуть мягче: — Не могли бы вы показать ему? Я не хочу заблудиться. Бан Чан бросает короткий взгляд на Джисона и кивает, не придавая этому значения: — Покажи ему, где санузел, и возвращайся. Джисон медленно поднимается, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Он понимает: это не просто просьба. Это — возможность. Он идёт за Минхо, и они выходят в коридор. Они проходят несколько шагов, но Минхо не сворачивает к санузлу. Вместо этого он быстро оглядывается, хватает Джисона за запястье и увлекает его в сторону небольшого балкона в конце коридора. Он бесшумно приоткрывает дверь, и они оба выходят в прохладный вечерний воздух. Минхо отпускает его запястье и сразу смотрит на его лицо. В темноте балкона почти не видно, но его глаза находят красный след на щеке Джисона. Он делает шаг ближе, голос становится тихим, почти шёпотом: — Он ударил тебя? — в его голосе нет гнева, только настороженность и лёгкая тень, которую Джисон уже научился читать. — Джисон, посмотри на меня. Как ты? Джисон чувствует, как у него перехватывает дыхание. Он не знает, сколько у них времени. Он не знает, что ответить. Всё внутри него — смесь страха и облегчения. Он поднимает глаза на Минхо и сглатывает, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Я в порядке. Это просто пощёчина. Не в первый раз. — он замолкает на мгновение, затем добавляет тише: — Но спасибо, что ты зашёл. Я думал, я не выдержу этого вечера. Минхо на мгновение задерживает взгляд на его лице, затем опускает руку и сжимает плечо Джисона — коротко, но ощутимо: — Ты выдержишь. Завтра я приду. Мы уйдём из этого дома вместе, хотя бы на время. А пока… — он переводит взгляд на дверь, ведущую обратно в коридор, — просто потерпи ещё немного. Я рядом. Джисон кивает, чувствуя, как его пальцы едва заметно сжимаются на ткани пиджака Минхо. Он делает глубокий вдох, разворачивается к двери и они возвращаются в коридор, разделяясь друг от друга ровно настолько, чтобы никто не заподозрил ничего. Джисон приводит Минхо к двери туалета, ждёт несколько секунд, а затем они возвращаются за стол — как ни в чём не бывало.