Сокровище Пожирателей Смерти

Слухи начали ползти еще до того, как закончился первый учебный день. Слизеринцы шептались о ритуале; гриффиндорцы говорили о проклятии. Но по-настоящему всех пугали его глаза. Тот самый поразительный, яркий зеленый цвет никуда не делся, но теперь он был обрамлен тонким светящимся кольцом красного — физическое доказательство того, что его душа отныне сплетена с другой. Защита от Темных искусств стала самым ожидаемым уроком недели. Римус Люпин стоял перед классом: его поза выражала усталость, а мантии выглядели еще более потрепанными, чем обычно. Все каникулы он провел, словно в трауре, и держался только на обещаниях Дамблдора: «Гарри еще можно спасти». Когда дверь распахнулась и вошел Гарри, а за ним Драко Малфой и Блейз Забини, температура в классе, казалось, упала градусов на пять. Римус почувствовал это мгновенно. И дело было не только в его человеческой интуиции; это отреагировал волк. Под его кожей существо, жившее в нем десятилетиями — зверь, который обычно спал вплоть до растущей луны, — внезапно проснулось. Оно не скалилось. Не металось. Оно сжалось от страха. Волк забился в самый дальний угол сознания Римуса, поджав хвост. Он почуял хищника, чье положение в пищевой цепи было бесконечно выше. Гарри занял место за последней партой и даже не стал открывать сумку. Он просто сел, сцепив руки на столе, и поднял немигающий взгляд на Римуса. — Сегодня, — начал Римус, на секунду потеряв голос, — мы обсуждаем… мы обсуждаем природу невербальной защиты от разумных магических существ. Он пошел между рядами, стараясь сохранить профессиональное самообладание. По мере приближения к парте Гарри физическое давление становилось невыносимым. Магия мальчика изменилась, обрела мрачную подавляющую силу. Римус замер в паре шагов от его стола. Он ничего не мог с собой поделать и посмотрел прямо в глаза Гарри. Этот красный оттенок невозможно было ни с чем спутать. Он пульсировал слабым внутренним светом, вторя сердцебиению человека, который его создал. — Гарри, — прошептал Римус, забыв о лекции. — Что ты наделал? — Есть какие-то проблемы, профессор? — вопросительно наклонил голову Гарри. — Или мы продолжим урок? Остаток занятия прошел как в тумане. Римус сбивчиво излагал материал, его взгляд то и дело возвращался к мальчику на заднем ряду. Гарри не сделал ни одной записи. Он просто наблюдал за Римусом с отстраненным, холодным любопытством ученого, изучающего предсмертную агонию подопытного. Когда лекция подошла к концу, Гарри не стал задерживаться. Он встал и направился к двери, но Римус окликнул его: — Мистер Поттер. На пару слов, пожалуйста. Слизеринцы остановились. Гарри взглянул на Драко. — Идите. Встретимся в Большом зале. Как только класс опустел, Римус закрыл дверь взмахом волшебной палочки. Он повернулся к Гарри. Его руки дрожали. — Гарри, посмотри на меня. Просто посмотри… Гарри подчинился, шагнув в свет из окна. Алый цвет в его глазах ярко вспыхнул. — Я смотрю, профессор. Вы выглядите уставшим. — Твои глаза… — Римус дернулся вперед, но тут же остановился, когда его внутренний волк издал жалкий скулеж ужаса. — Это его метка. Гарри, ты хоть понимаешь, что он с тобой сделал? Связать душу таким образом… Это клеймо. Он пометил тебя как свою вещь. Гарри издал короткий, тихий смешок. — Вещь? Значит, так вы это видите. Странно, сэр, но я не чувствую себя вещью. Впервые за шестнадцать лет я чувствую себя целым. Это «клеймо» — единственное, что вообще имеет смысл. — Он монстр, Гарри! Он убил твоих родителей! — Хватит, — голос Гарри не повысился, но стены кабинета едва заметно дрогнули. Он медленно шагнул к Римусу. — Вы с директором… вы бы и дальше держали меня во тьме. Кормили сказками про «любовь» и «долг», сохраняя меня достаточно слабым, чтобы принести в жертву в подходящий момент. Так кто же здесь монстр? Я не считаю таковым Тома. Римус вздрогнул, услышав это имя. — «Тома»? Почему… Почему ты так его называешь? — Потому что это его имя. Он показал мне мир таким, какой он есть. Показал, что сила — это не грех, а ответственность. — Он использует тебя, — выдавил Римус. — Использует твое лицо и имя, чтобы узаконить свое безумие. — А вы? — парировал Гарри, его глаза сверкнули ярким, хищным красным цветом. — Вы по-прежнему видите во мне призрака Джеймса Поттера, которого не смогли защитить. Вы хотите, чтобы я стал мучеником ради дела и неким символом для Ордена. Но ваши же «светлые» сторонники обращаются с вами как с бешеной собакой, стоит солнцу зайти. Гарри шагнул ближе, вторгаясь в личное пространство Римуса. Его магия плотно обернулась вокруг него. — Темный Лорд ценит таких, как вы, Римус, — почти ласково произнес он. — Том потратил больше времени на обсуждение «Волчьей проблемы», чем Дамблдор за всю жизнь. При новом режиме вам бы не пришлось прятаться в тени. Не пришлось бы носить эти лохмотья. В ваших зубах он видит преимущество. Зачем вы остаетесь с теми, кто заставляет вас извиняться за собственную природу? Гарри подошел к двери и оглянулся через плечо. — Дамблдор боится потенциала, поэтому хочет, чтобы все остальные оставались ничтожными. Я больше не ничтожество, Римус. Если вы не можете этого принять, то не стойте у меня на пути.

***

Столкновение с Римусом было лишь началом. На Трансфигурации Макгонагалл попыталась дать Гарри сложное задание — превратить сокола в серебряный кубок. Гарри даже не достал палочку. Птица беззвучно обернулась кубком, но не из серебра, а из черного, как ночь, обсидиана. По его краям вились выгравированные гадюки, и, когда на них падал свет, казалось, что они ползают по камню. Когда Минерва подошла, чтобы сделать замечание, Гарри поднял на нее глаза. Давящая, первобытная тяжесть чужой магии ударила по ней так сильно, что профессор поперхнулась воздухом и схватилась за ворот мантии. — Форма подчиняется намерению, профессор, — спокойно произнес Гарри. — А я не собирался делать его серебряным. К вечеру в учительской было не продохнуть от напряжения. — Он стал другим, — произнесла Минерва необычно надломленным голосом. Она сидела у камина, придерживая на коленях нетронутую чашку чая. — Дело не только в глазах, Альбус. Дело в том, как он двигается. Он даже ходит так… как ходил Он. Во время Первой войны. — Это ритуал, — глухо отозвался Римус из угла. — Я видел это в его глазах. Они связаны, и он называет его «Том», Альбус. Не «Мой Лорд». Просто… Том. В этой есть нечто… нечто ненормальное. Дамблдор сидел во главе стола, сложив пальцы домиком. — Связь равных, — прошептал он. — Или Реддл очень хочет, чтобы мальчик так думал. — Мы должны что-то сделать! — воскликнула Минерва. — Поттер — ходячая реклама Темных искусств. Младшие ученики уже начинают кему подражать. Он превращает школу в секту. — И что ты хочешь, чтобы я сделал, Минерва? — устало спросил Дамблдор. — Исключил его? На каком основании? За красный цвет глаз? За то, что он слишком талантлив? Министерство и так убеждено, что Гарри Поттер — лучшее, что случилось с магическим образованием за столетие. Тронь я его — и к утру Фадж выкинет меня из кресла директора. — Тогда мы будем за ним наблюдать, — сказал Римус. — Наблюдать и ждать, когда маска треснет. Потому что даже Том Реддл не сможет вечно поддерживать такую колоссальную ложь. В конце концов он попросит его сделать то, чему даже Гарри не сможет найти оправдания. Дамблдор покачал головой. — Боюсь, Римус, Гарри не ищет причин быть хорошим. Он ищет причины быть могущественным. И Реддл дает ему их каждый божий день.

***

В ту ночь Гарри бродил по замку. Он чувствовал пульс магии школы. Словно по нитям паутины, она привела его на четвертый этаж, в заброшенный класс, где пылилось Зеркало Еиналеж. Он знал, что Дамблдор оставил его здесь как ловушку — способ снова затянуть его в скорбь по родителям. Он подошел к зеркалу, остановился перед покрытой золотом рамой и посмотрел на надпись: Еиналеж еечяр огеома сеш авон оциле шавеню авыза копя. Там не было Лили и Джеймса. Он увидел себя. В отражении он выглядел старше, одетый в тяжелую темную мантию, которая, казалось, поглощала свет. Его глаза теперь были полностью красными — они светились пугающей властью. А за спиной стоял Том. Его рука по-хозяйски лежала на плече Гарри, но смотрел он на него не как на слугу или ученика. Том смотрел на Гарри с выражением одновременно собственническим и благоговейным — взглядом абсолютного, темного равенства. Они были столпами нового мира. Гарри в зеркале поднял ладонь и накрыл ею пальцы Тома. На их безымянных пальцах блеснули одинаковые кольца. — Завораживает, не правда ли? Гарри не обернулся. Он знал этот голос. Дамблдор стоял в тени дверного проема. Он смотрел в затылок Гарри, и его сердце разрывалось от боли за мальчика, которого, как он когда-то думал, он сможет спасти. — Зеркало показывает нам не что иное, как самые глубокие, самые отчаянные желания нашего сердца, Гарри, — мягко произнес Дамблдор. — Что ты видишь? Гарри медленно повернулся. — Я вижу будущее, сэр, — ответил он, и его голос звучал как низкое, мелодичное мурлыканье. — Мир, в котором нам больше не придется извиняться за свою силу. Он пошел к выходу, намеренно задев Дамблдора плечом. — И вам в этом мире места нет. Когда Гарри вышел в коридор, факелы на стенах взревели яростным зеленым пламенем.