Сокровище Пожирателей Смерти

Тишина, наступившая после пронзительных криков в Годриковой Впадине, вовсе не была наполнена тем триумфом, на который рассчитывал Том Реддл. Напротив, она казалась тяжелой, удушающей и нарушалась лишь мерным тиканьем часов на нижнем этаже да тихим, растерянным хныканьем малыша в деревянной кроватке. Том возвышался над телом Лили Поттер; его волшебная палочка все еще была теплой. Величайший Темный Лорд эпохи смотрел на мальчика с растрепанными черными волосами и поразительно зелеными глазами — глазами, в которых еще не было страха, лишь зарождающееся любопытство. Пророчество свинцовым грузом давило на разум Тома: «И один из них должен погибнуть от руки другого…» Он поднял палочку. Смертельное проклятие уже вертелось на языке. Но тут он посмотрел на детские ручки, потянувшиеся к мерцающему зеленому огоньку на кончике его палочки, и Тома окатила волна холодной ясности. Если я нанесу удар, то сам создам себе врага, — осознал он. — Если убью его — исполню волю звезд. Но если я воспитаю его... если стану рукой дающей, а не разящей... тогда какого врага мне останется бояться? Он опустил палочку. — Иди сюда, Гарри, — прошептал Том голосом, напоминающим шуршание шелка по гравию. — Тебе уготована куда более великая судьба, чем сгнить в безымянной могиле. Переезд из скромного коттеджа в Годриковой Впадине в холодное, поражающее размахом и элегантностью поместье Реддлов должен был стать для ребенка травмой. Для любого другого ребенка, вероятно, так бы и случилось. Но Гарри Поттер не был обычным ребенком, а люди, окружавшие его, были мастерами перекраивать реальность в угоду своим прихотям. К 1983 году поместье превратилось из мрачной крепости в некое подобие дома. Том Реддл, выступающий в роли «независимого политического консультанта» и богатого наследника древнего рода, успешно уладил все юридические последствия гибели Поттеров. Министерство было у него в кармане, а у Дамблдора не хватало улик. Том оформил опекунство над мальчиком, сославшись на поддельное дальнее родство, а также на неблагонадежность семейств Блэк и Люпин. Ближний круг Лорда стал для Гарри целым миром. Для всего магического мира Беллатриса Лестрейндж была ураганом безумия и жестокости. Для Гарри она была мамой. Именно она поправляла ему одеяло перед сном, рассказывая сказки о древних чистокровных родах, и учила его первым французским словам. Она души в нем не чаяла, любя его неистовой, собственнической любовью, граничащей с одержимостью. Если Гарри разбивал коленку, Беллатриса не просто залечивала рану; она находила то, что причинило ему боль, и уничтожала это. — Мой маленький принц, — ворковала она, поглаживая его по волосам. — Однажды мир склонится перед тобой так же, как он склоняется перед Ним. Северус Снейп тем временем взял на себя роль отца. Он служил надежным якорем, уравновешивающим маниакальную энергию Беллатрисы. Именно он сидел с Гарри над булькающими котлами, прививая мальчику терпение зельевара и дотошность ученого. Подрастая, Гарри называл его «папой», что поначалу вызывало у Северуса заметный нервный тик — тик, который со временем сменился затаенной гордостью. Северус научил его ставить ментальный блок еще до того, как мальчик освоил простейшие Щитовые чары. Остальные члены Ближнего круга заняли свои места, подобно фигурам на шахматной доске. Дядя Люциус обучил Гарри искусству высокомерной усмешки, объяснил важность дорогого шелка и показал, как вести переговоры так, чтобы собеседник понимал, что проиграл, только когда становилось слишком поздно. Тетя Цисси привнесла мягкость, которой так не хватало поместью, обучая Гарри этикету, музыке и тонким светским играм элиты. Дядя Барти отвечал за веселье: именно он летал с Гарри над угодьями поместья, подзадоривая мальчика подниматься выше, разгоняться быстрее и выполнять такие опасные виражи, на которые никто другой бы не решился. И, наконец, Том. Гарри никогда не называл его «дядей». Для Гарри он всегда был «Мой Лорд» или «Том», в зависимости от того, кто присутствовал при разговоре. Том был подобен призраку, скользящему по коридорам, — монументальная фигура, воплощение интеллекта и скрытой мощи; человек, который вечно был занят. Он переписывал законы, устраивал «благотворительные вечера», которые на деле являлись кампаниями по вербовке, и медленно, но верно усиливал свою хватку над Министерством магии с помощью золота и связей, а не крови и пламени. Том не играл с Гарри и не нянчился с ним. Их отношения строились на базе интеллектуального наставничества. Когда Гарри исполнилось восемь, Том пригласил его в свой личный кабинет. В комнате пахло старым пергаментом и дорогим табаком. — Знаешь, почему нам сопутствует успех, Гарри? — спросил Том, подняв взгляд от стопки законопроектов. — Потому что мы сильнее, — ответил Гарри, повторяя заученный урок Беллатрисы. — Нет, — сказал Том, буравя Гарри своими темными глазами. — Сила — это грубый инструмент. Мы успешны, потому что мы необходимы. Мы становимся решением тех проблем, которые сами же незаметно создаем. Запомни это. Все детство Гарри наблюдал за тем, как Том передвигает людей, словно шахматные фигуры. И он видел в нем не монстра, а провидца. Человека, который взял расколотое общество и медленно, методично сшивал его воедино — по своему собственному образу и подобию. Когда пришло время Гарри получить классическое магическое образование, выбор был очевиден. Хогвартс был территорией Дамблдора — рассадником «легкомысленного света» и «сентиментальных соплей», как выражался Северус. Гарри отправили в Дурмстранг. Холодная горная крепость на севере идеально ему подошла. Под бдительным оком Игоря Каркарова — который относился к Гарри с почтением, граничащим с откровенным подхалимством, — мальчик делал блестящие успехи. Здесь он был не просто «Мальчиком-Который-Выжил»; он был подопечным самого могущественного человека во всей Британии. Гарри осваивал Темные Искусства с такой врожденной легкостью, что это пугало даже профессоров. Он не просто произносил заклинания; он чувствовал их. Он стал самым юным ловцом в истории школы — своеобразная дань уважения таланту его отца, хотя вслух Гарри никогда не произносил имя Джеймса Поттера. В его сознании жизнь началась в ту ночь, когда Том забрал его к себе. Магический потенциал Гарри начал стремительно раскрываться на четвертом курсе. Он вытянулся, стал стройным, обретя грацию, так зеркально напоминающую Тома. Он стал лидером среди сверстников, сформировав свой «Младший круг» из элиты чистокровных студентов со всей Европы. Все эти годы на каникулы он возвращался в поместье Реддлов. И с каждым его возвращением динамика отношений менялась. Он больше не был ребенком, играющим у ног Ближнего круга. Он стал молодым человеком — проницательным и смертоносно опасным, — который сидел за обеденным столом и на равных участвовал в политических дискуссиях. Именно летом перед пятым курсом произошел перелом — момент, когда восхищение Гарри Томом Реддлом переплавилось во что-то куда более сложное. Они находились в библиотеке. Том объяснял Гарри нюансы магии душ — предмета, строжайше запрещенного в любой школе мира. Темный Лорд склонился через плечо Гарри, чтобы указать на нужную строчку в древнем гримуаре. Гарри уловил его запах: сандаловое дерево, холодный воздух и что-то металлическое, похожее на запах озона перед грозой. Он поднял взгляд, и на мгновение лицо Тома оказалось в нескольких сантиметрах от его собственного. Глаза Темного Лорда не были змеиными щелочками из страшных сказок; они были глубокого темно-карего, почти черного цвета, в котором, казалось, таились все секреты вселенной. Рука Тома на миг легла на плечо Гарри. Это не был отцовский жест. Это был жест собственника. — Ты становишься весьма грозным магом, Гарри, — заметил Том, и его низкий, вибрирующий голос юноша ощутил в собственной груди. — Я доволен. Сердце Гарри забилось в безумном ритме о ребра. Он не отвел взгляда. Ему захотелось — внезапно и неистово — сократить это расстояние между ними. Он жаждал одобрения этого человека даже больше, чем любви Беллатрисы или уважения Северуса. Но Том, всегда остававшийся непревзойденным мастером самоконтроля, просто убрал руку и вернулся к своему столу. — Дочитывай главу, Гарри. В восемь прибудут гости. Весь оставшийся год в Дурмстранге Гарри был сам не свой. Он выполнял свои обязанности, побеждал в дуэлях, поддерживал идеальные оценки, но мыслями постоянно возвращался в поместье. Он стал замечать, как красиво струится мантия Тома при ходьбе, как изящно его пальцы обхватывают ножку бокала с вином, и ощущал на себе пугающее, магнетическое притяжение его присутствия. В переписке Гарри пытался делать намеки. Он расписывал свои успехи, напрашиваясь на похвалу, которая походила бы скорее на флирт. Он вскользь упоминал о своих школьных поклонниках — как о ведьмах, так и о волшебниках, — пытаясь высечь хотя бы искру ревности. Ответы Тома оставались безупречно сдержанными: «Твои академические успехи приняты к сведению, Гарри. Позаботься о том, чтобы юношеские порывы не затуманили твои истинные цели. Власть — ревнивая любовница; она не делит постель с сентиментальностью». Это был отказ, искусно обернутый в нравоучение. Но Гарри Поттер был воспитан самыми упрямыми людьми в магическом мире. Он не умел сдаваться. К лету 1996 года политический ландшафт Британии неузнаваемо изменился. Том Реддл — теперь официально именуемый «Верховный Советник Реддл» — фактически единолично управлял Министерством. Министр Фадж был лишь его рупором, а Визенгамот плясал под дудку Тома. Светлая сторона, возглавляемая стареющим и все более отчаивающимся Альбусом Дамблдором, превратилась в жалкое, угасающее пламя. У них не было никаких доказательств преступлений Тома, потому что технически преступлений почти не было. Он не стал развязывать войну; он просто купил эту страну. Он не устраивал резню магглорожденных; он просто продавил законы об «Образовательной реформе», в которых приоритет отдавался «Традиционному магическому наследию», тем самым легально сместив светлых с высоких постов. Гарри сидел в гостиной поместья Реддлов, наблюдая за тем, как его мама точит серебряный кинжал, а папа читает журнал по зельеварению. — Ты снова мрачнее тучи, Гарри, — прощебетала Беллатриса; в ее глазах плясали темные смешинки. — Из-за девочки? Или мальчика? Расскажи мамочке. Я достану их для тебя. Мы можем держать их в подвале, пока они не научатся тебя любить. — Мам, все нормально, — ответил Гарри, не сводя глаз с массивных дверей в кабинет Тома. — У него тяжелый возраст, Белла, — протянул Северус, даже не подняв глаз от журнала. — Его гормоны сейчас более нестабильны, чем испорченный Напиток Живой Смерти. Оставь его в покое. Гарри резко встал, его зеленые глаза опасно блеснули. — Пойду проверю, не нужно ли ему чего-нибудь. — Он занят с Люциусом, дорогой! — крикнула Белла вслед вылетающему из комнаты Гарри. Гарри было плевать. Он постучал в дверь кабинета и решительно вошел, не дожидаясь разрешения. Люциус Малфой как раз собирался уходить, низко кланяясь Тому. Он вежливо кивнул юноше: — Гарри. Ты снова подрос. — Дядя Люциус, — сухо откликнулся Гарри и прошел мимо. Том стоял у окна, глядя на ухоженные французские сады. Солнце садилось, отбрасывая на паркет длинные, кроваво-красные тени. Он не обернулся. — Ты сегодня дерзок, Гарри. Входить без разрешения — привычка, от которой, как я надеялся, я тебя отучил. — Я хотел поговорить с вами о шестом курсе, — сказал Гарри, делая шаг ближе. Он кожей чувствовал магию, исходящую от Тома — холодную, пульсирующую силу, от которой волоски на руках вставали дыбом. — Я не хочу возвращаться в Дурмстранг. Я выучил все, чему Каркаров мог меня научить. Я хочу остаться здесь. Рядом с вами. Я могу помогать в Министерстве. Том наконец обернулся. Он посмотрел на Гарри — по-настоящему. Он увидел, как глаза юноши жадно ищут его взгляд, увидел отчаянную, голодную тоску, которую Гарри скрывал далеко не так хорошо, как ему самому казалось. Том пересек комнату и остановился в считанных сантиметрах от парня. Он был почти на голову выше, и его присутствие подавляло, заполняя собой все пространство. Он протянул руку, и его большой палец скользнул по линии подбородка Гарри. Это было прикосновение, которое обещало все и не давало абсолютно ничего. — Тебе шестнадцать, Гарри, — прошептал Том. — Ребенок в глазах закона и юнец в глазах великого дела. Тебе кажется, что ты знаешь, чего хочешь, но на самом деле ты лишь реагируешь на притяжение моей силы. — Я знаю, что я чувствую, — возразил Гарри; его голос звучал твердо, несмотря на дрожь. — То, что ты «чувствуешь», не имеет никакого значения, — произнес Том ледяным тоном. — Возвращайся к учебе. Когда достигнешь совершеннолетия — когда докажешь, что способен владеть своими порывами так же искусно, как владеешь палочкой, — вот тогда мы обсудим твое место возле меня. А до тех пор ты — мой подопечный. И ничего больше. Гарри вздрогнул, словно от пощечины. Рука Тома опустилась. — Иди, Гарри. Гарри развернулся и выбежал из комнаты; боль от этого отказа обжигала куда сильнее любого Круциатуса. Он не видел, как темные глаза провожали его до самой двери, и не видел, как хватка Темного Лорда на спинке дубового кресла сжалась так, что затрещало дерево. Том Реддл был кем угодно — безжалостным убийцей, манипулятором, гением, — но слепцом он точно не был. Он прекрасно знал, что именно чувствует Гарри. Однако ему нужен был сосредоточенный Гарри. Ему нужен был дисциплинированный воин. И, что самое важное, ему нужно было держать его как можно дальше от любопытных глаз тех оставшихся Светлых волшебников, которые все еще видели в Гарри Поттере своего потерянного мессию. Но Том недооценил одного человека. Далеко-далеко, в кабинете, заставленном серебряными приборами и тихо жужжащими артефактами, Альбус Дамблдор отложил донесение от своего связного в болгарском Министерстве магии. Его голубые глаза, обычно лучащиеся добродушным весельем, были суровы и мрачны. — Пятнадцать лет, — пробормотал Дамблдор в пустоту. — Пятнадцать лет он провел в самом сердце змеиного гнезда. Думаю, пришло время вернуть мальчика домой. Фигуры на доске пришли в движение. Тихий мир эпохи Реддла вот-вот должен был рухнуть — и не от смертоносного проклятия, а от приказа о переводе студента. Гарри Поттер отправлялся в Хогвартс. И тщательно выстроенный мир Темного Лорда готовился столкнуться со своим первым настоящим испытанием.