Я знаю.

Слава Карелин стоял за кулисами 1703, прислонившись спиной к бетонной стене, и чувствовал, как внутри разрастается тошнотворная пустота. Запах ржавчины от металлических конструкций сцены смешивался с запахом его собственного пота и дешёвого парфюма. Мерцающий неон вывески «ВЫХОД» за окном рисовал на его лице красные и синие пятна. Он выиграл. Разобрал Мирона Федорова по косточкам. И сейчас, глядя на пустеющий зал, Слава чувствовал не триумф — он чувствовал себя говном. «Нахуя?» — вертелось в голове. Он видел Мирона у выхода. Тот стоял в своей вечно чёрной куртке и смотрел в пол. Лысая голова блестела в неоновом свете, голубые глаза — холодные, безразличные — сейчас напоминали стекло. Мирон не шевелился. Просто стоял, сжимая и разжимая пальцы правой руки, будто перебирал чётки. В этой неподвижности было столько проигрыша, что Славе стало не по себе. Он победил. Он был выше, моложе, голос звучал громче. Но сейчас он чувствовал себя последним ублюдком. Слава оттолкнулся от стены и пошёл к нему. Мокрые кеды шаркали по бетону, оставляя тёмные следы. Остановился в паре шагов, засунул руки в карманы толстовки. Голос, всё ещё хриплый, прорвал тишину: — Мирон Янович. Ты как, живой вообще? Мирон медленно повернул голову. Взгляд упёрся в грудь Славы, в мокрую ткань футболки. Лицо — каменное. — Тебе-то что? — Слава усмехнулся, но без привычной злости. Почесал затылок. — Слушай. Хватит этой хуйни, а? Всё кончилось. Давай выпьем? Забудем. Без подколов. Ну, почти без. — Он запнулся. — Мне пиздец плохо. Понимаешь? Мирон поднял глаза на секунду. Встретился с карими, нахальными глазами Славы и тут же отвёл взгляд. Губы сжались. — Ненавижу тебя, — тихо сказал он. — Знаю, — кивнул Слава. — Поэтому и хочу выпить. Ну? Поехали к тебе? Слышал, у тебя там стерильно, как в операционной. Мирон выдохнул. Долго, почти беззвучно. Он смотрел на мокрую куртку Славы, на его тёмные волосы, прилипшие ко лбу, и думал: впустить этот пиздец на ножках в свою квартиру или захлопнуть дверь перед носом? — Не хочу тебя видеть, — ответил он. Но сам развернулся и пошёл к чёрному выходу, дёрнув плечом. Мол, иди за мной, если не ссышь. Слава двинулся следом.

***

Квартира Мирона пахла сухим деревом и лимонной химией. Белые стены без царапин, стеклянный столик без пыли, чёрный телевизор на стене, не то что у Славы — хаос сумашедшего. Тишина. Только где-то звякнула миска — кот. Слава скинул мокрые кеды, оставив на кафеле две лужицы. — Ну и берлога, блядь. Как в морге. Мирон прошёл мимо, даже не взглянув. На кухне открыл холодильник, достал виски. Поставил на стеклянный столик два стакана, плеснул янтарной жидкости. Без льда. Слава сел на жёсткий диван — пружины скрипнули. Взял стакан, повертел в пальцах. — Слушал твой последний трек. Текст конечно.. — Слава усмехнулся. — Я тогда подумал: «Пиздец, Янович, ты чё там куришь?» Мирон замер у кухонного гарнитура, скрестил руки на груди, уставился в стену за спиной Славы. — Трек про тебя. Ты не понял? — Да понял я, я подонок и мразь, да, — отмахнулся Слава. — Я про другое, про вот ту пустоту, или чё там. Я тоже это чувствую. Когда выходишь на сцену и внутри — нихуя. Мирон нахмурился. В голубых глазах мелькнуло что-то вроде удивления. Он медленно подошёл к дивану, сел на другой конец. Оставил между ними пространство. — Ты хочешь меня разжалобить сейчас? — Нет, — Слава отпил виски, обжигая горло. — Я хочу понять, что у тебя в башке. Ты как робот. Ни эмоций, нихуя. А рифмуешь так, будто тебя режут. Как блять? — Не твоё дело, — отрезал Мирон. Но голос дрогнул. Он сделал глоток, кадык дёрнулся. Слава заметил, как напряглась кожа под воротом футболки. — Ладно. — Слава откинулся на спинку, глядя в белый потолок. — Не хочешь — не говори. Мне просто херово, что я тебя так… на баттле. Слишком жестко. Я думал, ты как все эти долбаебы. А ты — другой. И это бесит. Тишина. Дождь за окном, запах алкоголя и мокрой одежды Славы. Мирон резко встал, подошёл к панорамному окну, прижался лбом к холодному стеклу. Капли стекали по ту сторону, искажая его лицо. — Я смотрел твои сториз, — сказал он глухо. — Где ты с друзьями, в студии ржёшь как конь. Ты всегда улыбаешься. Бесит до скрежета. Слава встал. Подошёл к нему. Остановился в полушаге, чувствуя жар от Мирона, который контрастировал с холодом окна. — Это маска, Мирон. Как и твоя неприступность. — Это не маска, — ответил Мирон. — Я не люблю, когда на меня смотрят. И не люблю смотреть. — А сейчас смотришь на меня? — тихо спросил Слава. — В отражении? Или думаешь, если не смотреть, то ничего не происходит? Мирон дёрнулся, резко повернулся — и наткнулся взглядом на карие глаза. Слишком близко. Он не мог отвести взгляд. Зрачки расширились, делая голубизну почти чёрной, на лбу выступила испарина. — Зачем ты пришёл, блять? — выдохнул Мирон. — Выпили. Теперь нахуй из дома. Но Слава не уходил. Смотрел, как Мирон сглатывает, как по голове в белом свете стекает капля пота. Как тот отчаянно ищет взглядом спасение. Слава медленно поднял руку. Мирон вжался спиной в стекло, но не отшатнулся. Просто стоял, напряжённый как струна. Слава коснулся пальцами его плеча — через ткань чувствовалась каменная твердость мышц. — Я не хочу уходить. — Голос хриплый, почти срывающийся. — Я хочу проверить одну херню. Мне кажется, ты не просто меня ненавидишь. Мирон молчал. Рука, сжатая в кулак, медленно разжалась. Он смотрел на губы Славы, как заворожённый. Ненавидел всё это, но не мог оттолкнуть. — Проверить что? — почти беззвучно спросил он. Слава наклонился и сократил последние сантиметры, вжимая Мирона в стекло. Мирон зажмурился. И когда губы Славы коснулись его губ, не отстранился. Замер, позволяя этому случиться, чувствуя на лице горячее дыхание, вкус виски и горечь проигрыша. Поцелуй был жёстким, грубым. Слава лез без разрешения. Мирон не сопротивлялся. Чувствовал, как агрессия тает, уступая место чему-то новому, пугающему. Когда Слава отстранился, Мирон открыл глаза. В голубых глазах впервые не было той пустоты — был хаос. Они стояли, тяжело дыша. Слава провёл пальцем по губе. — Ну что? — выдохнул он. — Пустота уже не такая? Мирон смотрел на него так, будто видел впервые. Злость ушла, оставив тёплую пустоту. Он снова прижал ладонь к стеклу, остужая кожу. — Ты дурак, — выдавил он. Голос сел. — А ты трус, — Слава шагнул ближе. — Прячешься за этой маской, а я её разбил. И мне насрать, понравится тебе это или нет. Мирон схватил его за ворот толстовки. Голубые глаза горели горячей, отчаянной яростью. — Ты пришёл, выиграл, обосрал меня, а теперь хочешь дружить? Ты конченный, сука! — Я не хочу дружить. — Слава даже не пытался высвободиться. — Ты сам знаешь. Он коснулся губами его лба. Мирон вздрогнул, но пальцы разжались. Он позволял Славе делать что угодно. Потеря контроля — то, чего он боялся. Но вместо того, чтобы идти в спальню, Слава вдруг отступил на шаг. Провёл рукой по лицу, выдохнул. — Пойдём покурим, — сказал он. Мирон не ответил. Смотрел на него, всё ещё тяжело дыша. Слава повернулся и пошёл на балкон. Открыл стеклянную дверь, вышел под дождь. Достал сигареты, зажигалку. Прикурил, затянулся, глядя на ночной Питер. Через пару секунд дверь открылась снова — Мирон вышел следом. Встал рядом, прислонившись к перилам. Слава молча протянул ему пачку. Мирон взял сигарету, прикурил от зажигалки Славы. Они стояли рядом, курили, глядя на мокрые крыши и бесконечные огни. Дым смешивался с паром от дыхания, уносился ветром. — Ты думал, я отведу тебя в спальню? — спросил Слава, не глядя на него. Мирон молчал, затягиваясь. — Я подумал, — продолжил Слава, — что если я это сделаю, ты потом меня возненавидишь ещё сильнее. Что ты подумаешь, что я просто хочу тебя трахнуть, а не… — он запнулся, — не понять. Мирон выпустил дым, посмотрел на него боковым зрением. — А что ты хочешь понять? Слава повернулся к нему. Смотрел в его лицо, на спокойные глаза. — Я хочу понять, ты боишься меня или себя. Мирон докурил, затушил бычок о перила. Повернулся к Славе, посмотрел ему прямо в глаза — впервые так долго, без желания отвести взгляд. — Я боюсь, что ты уйдёшь, — сказал он. Слава замер. Сигарета дрогнула в пальцах. Он затушил её, тоже повернулся к Мирону. Взял его лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Я никуда не уйду. И поцеловал его снова — медленно, нежно, без той грубости, что была в первом поцелуе. Мирон не закрывал глаза. Он смотрел на Славу, чувствуя его губы на своих, и внутри разливалось тепло, которое он не мог объяснить. Когда Слава отстранился, он прижался лбом к его лбу. — Я никуда не уйду, — повторил он. Мирон медленно кивнул. Они стояли на балконе, под дождём, и не говорили больше ни слова. Потом Мирон взял его за руку и повёл обратно в квартиру. Слава закрыл за ними балконную дверь. Они остановились в коридоре. Мирон посмотрел на него, отпустил руку. — Иди спать, — сказал он. — На диване. Я принесу тебе плед. Слава кивнул. Он лёг на разложенный диван, чувствуя, как усталость накатывает. Мирон принёс плед, накрыл его, поправил край. И прежде чем уйти в спальню, задержался на секунду. Наклонился, поцеловал Славу в висок — коротко, почти невесомо. — Спокойной ночи, — сказал он. — И тебе, Янович, — ответил Слава. Он лежал в темноте, слушая дождь за окном, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, что не давало ему уснуть. Но он знал — он никуда не уйдёт. Он останется. И это было важнее любых слов.

***

Прошло полгода. Питер встречал их привычным дождём, серым небом и бесконечной сыростью. Но Слава больше не замечал этого — он привык. Как привык к запаху лимонной химии в квартире Мирона, к его коту, который теперь спал у него на коленях, к тому, что Мирон перестал вздрагивать при прикосновениях. Их жизнь превратилась в странный, нелепый, но совершенно естественный ритуал. Слава заканчивал запись в студии и ехал к Мирону, привозя с собой шум, пиццу, виски и бесконечные истории о том, как его звукорежиссёр — гений, но мудак. Мирон слушал. Молчал. Иногда вставлял короткие фразы, которые Слава научился расшифровывать: "Мм" — значит "я слушаю", "Ну" — значит "продолжай", а "Заткнись уже" — значит "я устал, но я всё равно хочу, чтобы ты говорил". Они больше не были врагами. Это проявлялось в жестах. Слава, например, начал покупать кофе с собой — всегда брал два стаканчика, один для Мирона, и ставил его на стол, даже не спрашивая, хочет ли тот. Мирон в ответ стал оставлять для Славы место на диване — убирал свою книгу, подушку, освобождая пространство, и клал туда плед, потому что заметил, что Слава вечно мёрзнет. Кот, который раньше спал только на кровати Мирона, теперь часто забирался к Славе на колени, и Мирон каждый раз останавливался в дверях, глядя на эту картину — Слава с растрёпанными волосами, в его старой футболке, гладит кота и что-то ему рассказывает, — и в груди у Мирона разливалось странное тепло, которое он не мог объяснить словами. Но самым странным было то, что они начали переписываться. Не просто изредка — а постоянно, каждый день. Сначала это были короткие сообщения о том, когда кто придёт. Потом — уже что-то большее. Однажды вечером Слава сидел в студии, уставший после двенадцати часов записи, и смотрел в телефон. Мирон прислал фото кота, который спал на его ноутбуке. Мирон. 19:38 Он занял мой рабочий стол. Придется работать на кухне. Слава усмехнулся, пальцы забегали по экрану. Слава. 19:38 Скажи ему, что это не его ноутбук. У тебя его плохо воспитали Мирон. 19:39 Он не слушается. Как и некоторые другие. Слава хмыкнул, откинулся на спинку стула. Сообщение пришло через минуту. Мирон. 19:39 Ты сегодня придешь? Слава посмотрел на своё отражение в тёмном экране монитора. Уставшие глаза, тени под ними. Он хотел сказать «нет», просто остаться в студии, доспать на диване. Но пальцы уже печатали ответ. Слава. 19:40 А чё, Бог репа всея Руси соскучился? Янович, удивляешь Мирон. 19:41 Просто спросил. Мог бы и не отвечать. Слава. 19:41 Приду. Через час. Кормить будешь? Мирон. 19:42 Яичница есть. Слава. 19:42 Я люблю яичницу. С сыром можешь? Мирон. 19:43 Нет. Учись есть как я. Слава. 19:43 Пиздец, Янович, сыра жалко. Знал, что ты сука! Мирон не ответил на это сообщение. Но когда Слава через час вошёл в квартиру, на столе стояла тарелка с яичницей — с сыром. И две чашки кофе. Мирон сидел на кухне, смотрел в телефон, но когда Слава вошёл — убрал его в карман. Они не говорили об этом. Просто Слава сел, начал есть, а Мирон смотрел в окно. И в этом молчании было больше, чем в тысяче слов. Их переписка стала постоянной — тёплой и глупой. Слава писал Мирону из студии, когда заканчивался кофе, и Мирон привозил ему термос с новым, хотя до квартиры было полчаса езды. Мирон писал Славе, когда кот опрокинул что-то на пол, и Слава присылал в ответ гифку с орущей кошкой. Они делились странными мыслями, которые не решались произнести вслух. Слава. 13:23 А ты знаешь, что у меня в плейлисте на повторе твой трек прошлогодний? Тот, который я на баттле обосрал. Бит у него какой-то херовый, но текст… Янович, ты текст с ума сошел Мирон. 13:24 Ты серьёзно? Слава. 13:25 Бля, да. Теперь не могу слушать ничего другого. Ты меня проклял, что ли Мирон. 13:25 Может, ты просто привык. Слава. 13:27 Может. Или ты просто мой любимый рэпер. Хотя нет, ты мой любимый мудак. Рэпер — так, потом Мирон. 13:27 А кто на первом? Слава. 13:28 Кот твой. Он хотя бы мурлыкает, когда я прихожу. Мирон. 13:28 Я тоже мурлыкаю. Слава прочитал это сообщение, уставился в экран, потом громко рассмеялся, уткнувшись лицом в подушку дивана в студии. Слава. 13:30 Янович, ты ебнулся? Ты пишешь «мурлыкаю». МИРОН ЯНОВИЧ ПИШЕТ «МУРЛЫКАЮ». Я сохраню это сообщение и покажу его всем своим внукам Мирон. 13:31 Не вздумай. Я тебя убью. Слава. 13:32 Уже поздно. Я сделал скрин. Теперь придётся кормить меня яичницей до смерти, чтобы это не утекло в сеть)))) Мирон сидел на кухне, смотрел на телефон, и его лицо — обычно каменное — чуть смягчилось. Он не улыбнулся, но уголки губ чуть приподнялись. Мирон. 13:33 Я и так это буду делать. Всегда. Ответ пришёл через секунду. Слава. 13:35 Мирон, бля. Ты умеешь быть романтичным, когда я этого не ожидаю. Я не знаю, что мне с этим делать. Я сейчас заплачу нахуй Мирон. 36 Не плачь. Я же сказал — яичница будет.

***

Они продолжали переписываться, даже когда были в одной комнате — просто сидели на разных концах дивана и перекидывались сообщениями. Это было странно, но это было их пространством — местом, где Мирон мог сказать то, что не мог произнести вслух, а Слава — перестать материться хотя бы на секунду.

***

Однажды Слава сидел на кухне Мирона, смотрел в кружку с остывшим чаем и молчал. Мирон сел напротив. — Что с тобой? — спросил он. Слава поднял голову, посмотрел на него. В карих глазах — усталость и что-то странное. — Я написал трек. Про нас. Мирон замер. Посмотрел на Славу. В груди сжалось. Он уже представил, как этот трек выходит в свет, как люди начинают комментировать, как их жизнь превращается в достояние общественности. Он не хотел этого. Но он не мог сказать Славе «нет», потому что это был его способ выразить то, что он чувствовал. Вместо слов он просто кивнул — коротко, один раз. — Выпускай, — сказал Мирон. Слава улыбнулся. Не саркастично — искренне, тепло. Он встал, подошёл к креслу, встал перед Мироном. — Правда? — Правда. — Мирон взял его за руку, сжал пальцы. — Но если ты там напишешь что-то про мои глаза, я тебя, сука, убью. Слава наклонился, поцеловал его в лоб. — Идёт. Но вечером, когда Мирон уснул, Слава сидел на кухне, смотрел в кружку с остывшим чаем и молчал. Он открыл на телефоне черновик трека, перечитал строчки. Там было всё: его страх, его злость, его надежда. Там была их история. И он понял — он не сможет это выложить. Он удалил черновик. Навсегда. Утром Мирон проснулся от запаха кофе. Вышел на кухню — Слава стоял у плиты, смотрел в окно, за которым бесконечно лил дождь. Слава услышал шаги, обернулся. Мирон замер в дверях, и Слава без слов подошёл к нему, взял его руку и приложил к своей груди — так, чтобы Мирон чувствовал, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно. Слава смотрел в глаза Мирона и молчал. Мирон смотрел в ответ. Он понял. Мирон медленно убрал руку, но вместо того, чтобы отойти, шагнул вперёд и коснулся лбом лба Славы. Закрыл глаза. Слава выдохнул — долго, шумно, — и обнял его за плечи. Они стояли так посреди кухни, под утренним дождём, и не говорили ни слова. Позже, когда Слава уехал в студию, он получил сообщение. Мирон. 9:12 Спасибо. Что не выпустил. Слава смотрел в экран. Пальцы дрогнули. Слава. 9:13 Это наше. Только наше. Им нас не понять. Они — просто цифры. А ты — мой дом, Мирон Мирон. 9:14 Ты тоже. Слава сидел в студии, смотрел на эти два слова и не мог выдохнуть. Потом он дописал: Слава. 9:15 Я люблю тебя. Даже когда ты мне угрожаешь. Даже когда не разговариваешь. Всегда Мирон. 9:16 Я знаю. Слава. 9:16 И когда ты не отвечаешь «я тоже» Мирон. 9:17 Я отвечаю. Просто по-другому. Яичница с сыром — это был «я тоже». Слава громко засмеялся в пустой студии и приложил телефон ко лбу.

***

Их первый серьёзный конфликт случился через пару недель. Слава пришёл поздно — в половине второго ночи пьяный. Дверь хлопнула так, что со стены упала какая-то мелочь. Он не снял кеды, прошлёпал мокрыми подошвами по идеальному кафелю, оставляя грязные следы, и остановился в гостиной, тяжело дыша. Из спальни вышел Мирон — сонный, нахмуренный, в старых спортивных штанах. Он замер в дверях, глядя на мокрую грязь на полу. — Ты что творишь? — спросил он. Голос низкий, предупреждающий. — А ты не догадываешься, сука? — Слава развернулся к нему. Он покачивался, но старался стоять ровно. Карие глаза горели — не от злости, а от страха. — Ты знаешь, что они сейчас пишут? Что я читаю, когда захожу в сеть? Мирон ничего не ответил. Стоял неподвижно, скрестив руки на голой груди. — «Слава КПСС стал мягким», «Он потерял хватку», «Его тексты — это сопли», — Слава загибал пальцы, перечисляя, и его голос дрожал. — «Он пишет всякую залупу, выступает ужасно», «Говорят, у него кто-то есть». — Он сглотнул, провёл рукой по лицу. — И знаешь, что они говорят, Мирон? Что если у меня кто-то есть — это ты. Потому что я перестал замечать баб на концертах. Потому что я перестал ходить по клубам. Потому что я… — он запнулся, и голос сорвался, — потому что я, блять, перестал быть собой! Он ударил кулаком по стене. Глухо, беззвучно. Зашипел, сжал пальцы — костяшки покраснели, но он даже не посмотрел на них. Мирон молчал. Он не двинулся с места. Просто смотрел. — И что ты теперь хочешь? — спросил он тихо. — Чтобы я ушёл? Чтобы ты стал собой снова? — Я не знаю! — Слава провёл мокрыми пальцами по своим волосам. — Я просто смотрю на тебя и мне страшно. Что ты однажды проснёшься и поймёшь, что я тебя тащу вниз. Он замолчал, тяжело дыша. Мирон смотрел на него. Долго. Потом медленно сделал шаг вперёд. Ещё один. Подошёл почти вплотную. Слава смотрел на него сверху вниз, не в силах отвести взгляд. Мирон поднял руку — медленно, осторожно. Коснулся пальцами мокрой щеки Славы, провёл по скуле, стирая капли дождя. Слава замер, как застывший. Мирон провёл рукой по его лицу — от виска к подбородку, медленно, успокаивающе. Слава выдохнул — долго, почти беззвучно, — и его плечи опустились. Мирон взял его за запястье. Повернул руку ладонью вверх. Посмотрел на красные костяшки. Он ничего не сказал. Просто сжал пальцы Славы, придерживая, и пошёл в ванную. Слава пошёл за ним. Мирон открыл кран, подставил ладонь Славы под холодную воду. Слава шипел сквозь зубы, но не отдёргивал руку. Когда Мирон убрал руку, Слава поднял на него глаза. Мирон потянулся к аптечке, достал бинт. Слава смотрел, как он ловко обматывает его пальцы — туго, но не больно, — как его руки двигаются спокойно, уверенно. Закончив, Мирон взял второе запястье Славы и просто сжал его. Молча. Слава смотрел, как его пальцы обхватывают его руку. Он выпустил его руку и развернулся. Вышел из ванной. Прошёл на кухню. Слава стоял, глядя ему в спину. Но Мирон вернулся — с кружкой в руках. Не спрашивая, сунул её в здоровую руку Славы. Теплый чай с мёдом. — Пей, — сказал Мирон. Слава отпил. Обжёгся, но не обратил внимания. Он смотрел на Мирона, который стоял у плиты, смотрел в окно на ночной дождь. Слава поставил кружку, подошёл к Мирону. Остановился за его спиной. Потом положил здоровую руку ему на плечо, прижался лбом к его затылку. Закрыл глаза. Мирон не шевельнулся. Он просто стоял, глядя на дождь, и чувствовал на своём затылке лоб Славы. Когда Слава выдохнул — снова, шумно, — Мирон медленно повернулся к нему. Не отстраняясь, почти касаясь грудью его груди. Он поднял руку и провёл пальцами по всклокоченным волосам Славы, убирая прядь с его лба. Потом опустил руку на его грудь, прямо туда, где сердце. — Слушай, — сказал Мирон. Слава замер. Он чувствовал ладонь Мирона у себя на груди. Чувствовал, как та безмолвно говорила: «Ты здесь. Ты живой. Ты — мой». Слава посмотрел в его голубые глаза. Мирон убрал руку и коротко кивнул в сторону спальни. «Иди спать» Слава понял без слов. Он пошёл в спальню, лёг на кровать, не раздеваясь. Через несколько минут Мирон лёг на свою сторону. Они лежали рядом — не касаясь. Слышали, как дождь барабанит по стеклу, как кот где-то в коридоре перебирает лапами. Через полчаса Мирон повернулся на бок. Положил руку на грудь Славы. Не сжимая, просто касаясь пальцами ткани футболки. Слава замер, потом медленно накрыл его руку своей. Пальцы переплелись. Утром Слава проснулся. Мирон спал рядом, отвернувшись к стене. Слава тихо встал, заварил кофе. Когда Мирон вышел, Слава сидел за столом. На столе стояла вторая чашка — с молоком, как любил Мирон. Мирон сел напротив, взял чашку. Молча. Слава открыл телефон — и увидел новое сообщение. От Мирона, отправленное ночью, пока он спал. Мирон. 3:57 Я не знаю, как сказать это тебе в лицо. Поэтому пишу. Не уходи. Пожалуйста. Только не уходи. Слава смотрел в экран, и его руки дрожали. Он поднял глаза на Мирона — тот пил кофе, не глядя на него. Слава молча протянул ему телефон. Мирон посмотрел на экран, потом на Славу. И впервые за долгое время он не отвёл взгляд. Слава медленно кивнул. Один раз. Мирон отвернулся к окну, но его рука, лежащая на столе, сжалась в кулак. Слава накрыл её своей ладонью. Они сидели так — пили кофе, держались за руки, и дождь за окном лил как всегда. — Я вчера был мудаком, — сказал Слава. — Ты всегда мудак, — ответил Мирон. На его телефоне загорелось уведомление. Он открыл. Мирон. 8:10 Ты вчера сказал, что боишься меня потерять. Я тоже боюсь. Я просто не умею говорить об этом. Слава посмотрел на Мирона — тот сидел с каменным лицом, но пальцы сжимали кружку так, что костяшки побелели. Слава ничего не ответил. Он просто встал, обошёл стол и сел на корточки рядом с Мироном. Положил ладонь ему на затылок. Мирон замер, потом медленно позволил Славе прижать его голову к своей груди. Слава стоял на коленях в этой идеальной кухне, обнимал его, и молчал. Мирон слышал, как бьётся его сердце. И понял — не нужно никаких слов. Они не изменились. И не изменятся. Слава останется наглым, громким, взрывным. Мирон — молчаливым, замкнутым, спокойным. Но они научились жить с этим. Научились быть друг для друга опорой, не переделывая друг друга. И это, возможно, было важнее любых признаний. Они всегда будут переписываться ночью, когда слова не получается сказать вслух. И всегда будут встречаться за столом, пить кофе и молчать, чувствуя тепло друг друга. Они стояли на крыше высотки в центре города. Питер раскинулся под ними — серый, мокрый. Слава курил, глядя на огни. Мирон стоял рядом, руки в карманах пальто. Слава докурил, затушил бычок, убрал в карман — чтобы не оставлять мусора. Повернулся к Мирону. Тот смотрел на город. Слава подошёл ближе, положил руки на его плечи. Наклонился и поцеловал Мирона в макушку. Коротко, почти невесомо. Мирон медленно поднял руку, накрыл ладонью пальцы Славы на своём плече, сжал их. Слава открыл телефон. Слава. 16:34 Я тебя не отпущу. Никогда. Мирон. 16:34 Я знаю. Мирон повернулся, шагнул к Славе и прижался лицом к его футболке, прямо туда, где билось сердце. Слава обхватил его руками, прижимая к себе. Они стояли так, под дождём, и не говорили ни слова. И это было их жизнью — настоящей, живой, с её шероховатостями. И она была их. Только их.