Золотой механик

Она качалась на качелях — медленно, без цели, просто чтобы чувствовать движение. Ржавые цепи поскрипывали в такт, песок под ногами расходился неглубокими бороздами. Болтая ногами в слишком больших сандалиях, Каё смотрела в серое небо и думала: Мама, наверное, сейчас смотрит на меня оттуда. И наверное, улыбается. Даже если там, сверху, тоже серо и сыро, она всё равно улыбается — потому что она всегда улыбалась, даже когда уставала. Ветер шевелил чёлку, и Каё зажмурилась, пытаясь представить мамино лицо. Но вместо чётких черт в памяти всплывала только тёплая ладонь на щеке — и запах рисового печенья, которым пахло от маминого фартука. — Каё! Голос ударил резко, как хлопок дверью. Девочка вздрогнула, распахнула глаза и обернулась. У входа в детский парк стоял Шин. Шиничиро Сано — вихрастый, с вечно растрёпанными волосами и нахмуренными бровями, которые делали его старше на пару лет. Он сжимал в руке рюкзак и смотрел на неё с той смесью тревоги и деловой озабоченности, что бывает только у мальчишек, вообразивших себя главными организаторами вселенной. — Каё, где тебя носит?! — он подошёл ближе, цокая языком. — Мы вообще-то сегодня проходили очень сложную тему! Я из-за тебя весь урок отвлёкся, смотрел в окно, как будто ты вот-вот появишься. А ты — нет! Каё опустила ноги, качели замерли. Она посмотрела на него снизу вверх — спокойно, почти отстранённо. — Шин... моя мама умерла. Слова упали между ними тяжело, как мокрый снег. Шин замер на полпути. Его хмурое лицо дрогнуло, брови поползли вверх, и он вдруг стал совсем мальчишкой — растерянным, напуганным тем, что сказал что-то не то. — О... — выдохнул он. И замолчал. Секунду, другую, третью. Потом добавил тихо, почти шёпотом: — Извини... я не знал. Каё мотнула головой — коротко, по-взрослому. — Ничего. Они с папой попали в аварию. Неудачное переливание... точнее, авария в больнице, — она нахмурилась, пытаясь вспомнить слова отца, но они выходили сбивчиво, как плохо склеенная бумага. — Папа сказал, такое часто бывает. Просто — бывает. И всё. — Часто? — переспросил Шин с недоверием. Он сунул руки в карманы джинсов и наклонил голову. — Странно. Мой папа говорит, что в больницах всё должно быть надёжно. Он никогда не врёт. — Мой тоже не врёт, — тихо ответила Каё. — Просто... иногда всё идёт не так. И никто не виноват. Повисла пауза. Шин почесал затылок, явно не зная, что делать с этим знанием — тяжёлым, неудобным, не вписывающимся в планы на вечер. И вдруг он выпрямился, словно что-то вспомнил. — Слушай... — сказал он с деланной бодростью. — Он же не закроет мастерскую из-за этого? Каё моргнула. — Папа? Ну... нет, наверное. Он говорил, что работа помогает. Что пока руки заняты — голова не болит. Шин одобрительно кивнул, и в его глазах зажглась знакомая искра — та самая, которая загоралась всякий раз, когда они затевали что-то новое. — Это хорошо, — сказал он весомо, как взрослый. — Потому что где у нас ещё будет супер-база? Мы вообще-то с Такеоми уже всё придумали. Карту нарисовали, секретные знаки придумали. Без твоего гаража всё рухнет. — А где Такеоми? — спросила Каё, и в голосе её впервые за весь день мелькнуло что-то живое. — Не знаю, — Шин пожал плечами. — Наверное, дома. Сидит, наверное, с мангами, как всегда. Думает, что он умнее нас. Пойдём к нему, покажу, что мы придумали. Идёт? Он протянул ей руку — грязную, с облезшим ногтем на большом пальце, но надёжную. Каё посмотрела на эту руку, потом на небо — где не было ни облаков, ни маминой улыбки, только бесконечная серая пустота. И вдруг она поняла: мама не ждёт, что она будет сидеть на качелях вечно. Мама ждёт, что она встанет — и пойдёт дальше. Каё взяла Шина за руку и спрыгнула с качелей. Песок хрустнул под сандалиями. — Идём, — сказала она. И добавила чуть слышно, про себя: Прости, мама. Я ненадолго. Они пошли вдоль забора — двое детей в сером городе, где не горели огни, но ещё теплилась жизнь. Шин тараторил про тайные тропы и шифры, размахивал свободной рукой, а Каё шла рядом и слушала. Слушала — и впервые за весь день замечала, что мир вокруг не остановился. Ветер дул, листья падали, и где-то далеко, за крышами, начинался новый вечер. Без мамы. Но с ними.