Ада

Сотня листов с незамысловатыми набросками окутали девушку: её тонкие плечи были чуть напряжены, глаза сужены, а на середине лба покачивалась прядь волос. Казалось, что во всём этом беспорядке, Ада находила собственную гармонию и даже шелест лингвистического словаря добавлял некий шарм. Переводы старых летописей для предстоящей научной работы — вот, чем она увлекалась крайнюю неделю после торжества. Учёба позволила девушке причинно огородиться от супруга, который, по мнению Ады, даже не заметил пропажу девушки, что обычно нудит над ухом. — Дель, ну постарался Пчёлкин, постарался… — с широкой улыбкой произносит Анна Алексеевна и оглядывается по сторонам просторной гостиной. — Я вам сервиз распишу, а вы его в сервант поставите… Да, в розово-лиловом цвете! Будет потрясающе! Женщина радостно ударяет ладонями и с улыбкой пялится на дочь. Кажется, она искренне счастлива. В её светлой радужке виднелось истинное счастье, что дочь смогла покинуть логово семейного дракона и сменить жизнь на, конечно, всё также безрадостную, но безопасную. — Как проходит ваш медовый месяц? — ласково задает вопрос и присаживается на край кожаного кресла. — Ада, ну отвлекись ты уже от этой непонятной иностранщины! — Да, мам, твой сервант отлично впишется в наш сервиз, — отшучивается Адель, и мать задорно поглаживает её по макушке. — Спасибо, что приехала. — Я тоже очень рада, Деля. Сегодня мама была по-особенному красива, её кожа была схожа с лебедиными перьями, а цитрусовый запах, издающийся от её волос, приятно щекотал слизистую оболочку носа. Она была абсолютно трезвой, либо Аде так казалось, морщины были чуть натянуты, а губы обрели живой розоватый оттенок. — Ты чудесно выглядишь. — Спасибо, доченька, — Анна Алексеевна чуть поддается вперед и оставляет мягкий поцелуй на макушке дочери. — Грядут большие изменения, Деля, очень большие. — Что-то случилось? — Я хочу уйти от твоего отца, — сдержанно заявляет мама, и в это мгновение внутри сердечной мышцы Ады вспыхивает огонек. Не надежды, конечно, нет. Огонек жизни, способный повлечь за собой множество чудесных событий, которые повлекут за собой радость и затмят печаль. Возможно, чтобы перестать быть зависимой и всегда находиться в вдохновленном состоянии, Анне Алексеевне нужно просто уйти от мужа? Точно, как же Ада раньше не догадалась, всё, что происходило с матерью — это дело рук отца! Он доводил её истериками, ревностью, а сам устраивал загулы по столице в поиске малолетних девиц, готовых переспать с ним за лишнюю купюру невысокого номинала. — Ма-а-ам, это так здорово! — эмоционально протягивает Адель, приподнимаясь с пола и набрасываясь на женщину с объятиями. — Ты всё делаешь правильно. — Да, но осталось набраться терпимости и сказать ему об этом. Ты же знаешь, что будет эпопея в исполнении криков твоего папани. — Ты знала, что тогда со мной произошло? — шепчет Ада и до боли сжимает кулачки. — Мне это важно, мам, ты знала? Ранее табуированная тема вскрылась нарывом в возрождающихся отношениях матери и дочери. И если до этого мгновения Адель испытывала дикий стыд и подступающую к щекам кровь, то в сию секунду окрылилась и набралась смелости узнать о том, что переживала ее семья на протяжении последних лет. Аде было невероятно страшно. Настолько сильно, что её сердце норовило выпрыгнуть из грудной клетки и станцевать лезгинку на костях её здоровых отношений с родственниками. Что будет, если она услышит положительный ответ? Вскинет руки вверх, вскачет с места и, поджав нижнюю губу, постарается не разреветься в припаднических конвульсиях? Возможно. — Нет, Дель, я не знала… И она действительно говорит правду. То, что удосужилось обнаружить, было лишь обрывками, которые она успела подсмотреть в медицинской карте, запертой в сейфе супруга. Там было написано что-то о множественных разрывах влагалища, несколько слов про зашивание ран на матке и еще с десяток врачебных терминов, которые она не разобрала. — Я замечала, что с тобой что-то происходит… Из счастливого и радостного подростка ты превратилась в нечто, что было схоже с неживым и бесформенным. В один вечер я сказала ему, что знаю всё, что он пытается скрыть от меня… — Анна Алексеевна задумчиво вздыхает, а её брови прогибаются под наваливающимися воспоминаниями. — Он, конечно же, не поверил, а после начал кричать и говорить о том, что я не лезла и вопрос закрыт. — Хм, пожалуй, на сегодня хватит… — шепчет Ада, стараясь сохранить самообладание и не погрузиться во мрак, из которого всё еще выбиралась. — Да, достаточно, точно достаточно… — нервно добавляет девушка и шумно выдыхает. — Тот, кто это сделал, мертв? — Да, мертв. — сурово Адель отвечает и взгляд от матери отводит. — Это самое главное, Деля, самое главное… — завороженно произносит Анна Алексеевна, а её лицо приобретает мертвенно зеленый оттенок. Если вечность — это несоизмеримая часть времени, которую нельзя объяснить, то боль — это то, что не поддается разумному пояснению, а молчание — порок человечества, не позволяющий жить открыто и здраво. И вот сейчас Ада испытала невероятную тягость к признанию, что оседало на мозговых извилинах и вспоминалось каждый раз, когда она просыпалась в поту после кошмарных сновидений. Она — порок. Она — и есть молчание, которое взрастила в себе, подобно растению и поливает каждый день эмоциями самобичевания. Она бы солгала, если бы заявила, что не помнит ничего в мельчайших подробностях. Если бы не призналась самой себе, что она — убийца. — Ада Алексеевна, нам пора выезжать, — сухой стук костяшки об дверное полотно побуждает Адель прийти в себя и вернуться в реальность, где она уже больше полутора часов сидит в одиночестве и пялится в стену. — Могу войти? — Да, проходите. — девушка с треском отлепляет себя от неприятных мыслей и оглядывает кресло, где еще совсем недавно сидела мама и вспоминала о скрытых папой записях. — Сава, вы отвезли её домой? — Да, конечно, Ада Алексеевна, не беспокойтесь. — спокойно отвечает мужчина и покачивается на пятах черных туфель. — Я не хотел вас отвлекать, но нам и правда пора… — Куда? — недоумевает Адель и распускает развалистый пучок из густых волос. — На конюшню… — спокойно отвечает Сава и вытягивает руки из-за спины. — Виктор Павлович не смог отвлечься от работы, поэтому я отвезу вас туда. Пчё-ла ведь не дурак и отстраненность супруги за эту неделю с лихвой осознал: за единственным совместным ужином уселась на противоположный край стола, а ночами дожидалась, когда Виктор Павлович в ванной комнате скроется, чтобы самой с непревзойденной резвостью сбежать в гостевую спальню. Всё это, Ада, конечно же, понимала, а значит и не имела право судить. Но то женское, что в ней на протяжении всей юности томилось, бунтовало. Что если он усердно работает не над покорением новых бандитских достижений, а проводит время в сопровождении с девицами? Возможно, их поведение и можно было назвать легким и разгульным, но разве это имеет значение, когда дамы эти с неприкрытой любовью и вниманием в рот мужчине заглядывают? Нет, точно нет. Адель всегда любовь к живности ощущала. В свои семь она приперла с помойки черепаху, которую, как выяснялось позже, соседский ботаник проверял на содержание в бескислородных условиях пакета, а когда рептилия перестала двигаться, притворившись мертвой, втихую отнес ее на помойку. Тогда это было последнее, что Аду поистине волновало, она просто хотела оставить себе эту черепаху, а потому устроила истерику в три акта, прежде чем рептилию всё равно отдали на растерзание юному биологу. Манипуляция не сработала, а актерские навыки по нытью — натренировались. На конный спорт родители отдали Адель не из-за истинного желания, а из-за безысходности, лишь бы о живности не выпрашивала, да истерические припадки прекратились. Странно, сейчас бы она сравнила это с капризностью и избалованностью, но тогда всё живое казалось для нее истинным счастьем для спасения. Безрассудное отсутствие страха побудило мелкую Аду, что в свои восемь была ростом меньше всех своих одноклассников, запрыгнуть в седло, а после с ярым криком неожиданности с него слететь. И дело не в коне было, а в собственной глупости, которая не позволила инструктаж внимательно выслушать, да крепление затянуть. Это было уроком. — Красавец… — с улыбкой произносит Ада, поглаживая черную, как мглу, шерсть. Жеребец покачивает головой из стороны в сторону, но всё же припадает к ладони девушки, утыкаясь в кожу влажными губами. — Адель Алексеевна, вы бы аккуратнее… — слышится за загоном, и Ларионова поворачивает голову в сторону сопровождающего. — Буря красивый, но своенравный, в голову че угодно взбрести может… — Как и всем нам, — спокойно отвечает Ада и лбом утыкается в коня. — Буря значит… Красивое имя, тебе подходит. — Но всё же, может не стоит на нем кататься? — не унимается Сава, явно опасаясь, что начальник с него шкуру сдерет, если с головы Ады хоть волосок упадет. — Возьмите Женеву, она и ласковая, и податливая. Упоминание женской особи провоцирует некую очевидную реакцию коня, что под ладонями Ады шелохнулся и карие глаза в сторону отвел. Взор жеребца устремился на белую с серыми пятнами лошадь, что смиренно стояла возле бортика и что-то тщательно пережевывала. Красивая? Определенно. — Так у вас любовь, — иронично произносит Ада, и жеребец издает недовольный звук. — Ага, значит не разделенная. — улыбается. — У них что-то вроде притирки, Адель Алексеевна, — кричит Сава, когда девушка напоследок поглаживает животное. — А откуда вы всё знаете, Савелий? Неужто лошади — это ваше увлечение? — Нет… Громоздкий лысый мужчина чуть ежится, а после недолгого раздумья покачивает головой, словно стараясь избежать ответа. — Так я этих коней и покупал, Ада Алексеевна, а прежняя хозяйка так про них и сказала. — Вы? Неужели заработная плата способна покрыть содержание конюшни? — недоумевает девушка и застывает напротив собеседника. То, как мнется Сава, выглядит даже мило. Вот его морщины на лбу чуть скукожились, а на щеках прорисовались мелкие ямочки, кричащие о чувственности обладателя, а не только стольной силе, что по его телу можно было обнаружить. — Адель Алексеевна, это всё босс купил. И лошадей, и конюшню. Вы как на свадьбе об этом зареклись, так он сразу поручение и дал… Ребячество на девичьем лице сперва замерло, а затем и вовсе стерлось. Казалось бы, она совершенно всё про Пчёлкина поняла, но с каждым разом этакие события происходили, что побуждали усомниться в реальности воссозданного ею образа. И чем больше недосказанностей было обнаружено, тем более она терялась в зеркалах души Виктора Павловича. Странно, но именно сейчас ей привидилось, что она у него есть. Да, грязноватая, наполненная своими пороками, но есть. Душа Виктора Пчёлкина… — Сава, в больницу за анализами заехать нужно, а после… — Заедем, женушка, заедем. Насекомое с искрящей улыбкой заявился на порог конюшни: его ладони были спрятаны в темное драповое пальто, края атласной рубашки заправлены в брюки, а верхние пуговицы расстегнуты. Истинное наслаждение его образом сменилось недоумением, когда Ада на его верхней губе кровоподтек свежий заметила, а после поддалась вперед интуитивно, наплевав на возмущенную женщину внутри себя. — Откуда? Пальчиками своими нежными к лицу мужскому тянется и прикасается невесомо. Почти ласково, почти заботливо. Подобное Витю в транс вводит, и он на автомате на подчиненного взгляд краткий бросает, безмолвно говоря о том, чтобы свалил скорее с поля зрения, да не мешал. — Беспокоишься? — ухмыляясь Насекомое отвечает, да ладони в кулаки сжимает. Этакое желание наброситься на жену с объятиями, — настолько мужской мозг будоражит, что приходится собственноручно физическую неприязнь себе же доставлять, лишь бы не поддаться вперед, да тело женское под себя подмять. Испугается еще или че еще хуже: сломает ей Виктор Павлович пару ребер своим порывом и лечить придется. Долго и мучительно. Желательно в постельном режиме. — Перекись найти нужно и обработать… — сдержанно Адель произносит и на супруга с недоверием смотрит. — Что случилось? — Да ниче, Ада Алексеевна, это я с другом давним поболтал. Если бы разборки были, то вряд ли на своих двоих к тебе бы прискакал. — улыбается Пчё-ла, явно забавляясь происходящим. — Надеюсь, что тебе залечили раны, — с издевкой выпаливает обиженная женщина внутри Ады. Брови Вити мгновенно вверх поползли, да с такой скоростью, что аж кожа на лбу натянулась и складки образовала. Неужто ревнует? Да нет, просто самоуважение настолько задето, что мыслить без гормонов не позволяет. Пчё-ла понимает: это ему тридцатник скоро, а ей даже двадцати трех нет, о чем он просить то ее должен? Она и так по всем фронтам любую бабу выигрывает, а экспрессивность — это так, побочный эффект, который он с терпимостью принять готов. — Ага, зализали. И всё же попроси Саву обработать, а то чужие слюни могли послужить катализатором воспалительного процесса… — сдержанно Ада отвечает, стараясь буйство внутри утихомирить. — Стоять, — сурово Витя произносит, когда Адель уже на пятах разворачивается и сбежать норовит. — То, что было между нами в машине значило для меня больше, чем любая возможность выебать какую-то девицу. — Классно, — тихо девушка произносит и нелепо ежится от прохладного ветряного потока. — Поехали за анализами. — Нет, сперва поговорим. — сдержанно Пчё-ла заявляет и на жену пялится. — Повернись ко мне лицом, Ада Алексеевна. Мне твой вид со спины, конечно, по вкусу, но для диалога глаза нужны, они говорят о многом. Мысли умные, что мужчина выдавал, Ларионову бесили. Конечно, признаться в ревности Адель не собиралась. Не верно это, да и не правдиво. Для ревности чувства нужны хоть мало мальски, а у нее кроме безопасности ничего на ум и не приходило. Но вместе с тем крошечная недовольная девчонка внутри Ады взобралась на стул и упрямо твердила, что её муж (хоть и номинальный) внимание только ей должен уделять, а не с бабами слюнями обмениваться, да и шутить провокационно. — Хорошо, давай поговорим, — на выдохе Адель отвечает и лицом к супругу поворачивается. — Ох, Ада Алексеевна, снова буйствуете… Вам напомнить, что именно вы избегали меня всю неделю сожительства? — усмешливо Насекомое произносит и руки на груди складывает. — Даже на жесткий матрац гостевой спальни променяли ложе с мужем. К слову, мягким… — отшучивается. — Хм, посягаешь на совместный сон? Так для этого нужно выстраивать совместную жизнь, Виктор Павлович, а не делегировать на своих подчиненных всё. За эти дни мне казалось, что я замужем не за тобой, а за Савой, что таскается со мной, как с яйцом Фаберже… — Правильно, потому что если с тобой что-то случится, то яиц у него точно не останется. — сурово Пчёлкин произносит и руку к супруге тянет. — Целовать тебя не буду… — по-детски Ада говорит и даже губу нижнюю немного дует. Насекомое с объятиями развалистыми на девушку наваливается, да такими объемными и масштабными, что девушке дышать становится сложнее, и она голову чуть ввысь вытягивает. Сперва Аде отвечать на подобный выпал не хочется, но учащенное сердцебиение, что о предстоящем потрясении судило, требовало, чтобы девушка у мужа прижалась, да позволила его рукам под ткань укороченного пальто пробраться. И она сдается: ручки свои тоненькие вверх приподнимает, позволяя рукавам натянуться и кремовое платье трикотажное обнажить, и даже лицо мужское ненароком разглядывает. Расслабленное и… Привлекательное. Именно таким Виктор Павлович ей сейчас привиделся, и Ада в этом сокрытое удовольствие обнаружила. Витя в волосы женские носом утыкается и тонет, тонет, тонет. Бесконечно. Кажется, что аромат, издающийся от девушки, способен не только побудить к распятию на кресте, но и двенадцати подвигам на всех кругах ада. Как же жаль, что Витя забывал, что сама Ада и является тринадцатым. Самым порочным, манящим, сексуальным и притягательным. Руки удобно под ее пальтишко устраивает и костяшками фаланг острые ребра гладили. То, что еще еще с десяток лет назад, казалось Пчёле невероятной красотой померкло, когда он в первые Аду увидел. Такую потрясающую, искреннюю и самозабвенно красивую. Казалось, что Бог воздвиг ее образ для поклонения Вити Пчёлкина и, черт побери, она стоила любых ударов челом об кафель. — Спасибо за конюшню, — шепчет Ада и выдыхает тонкую струйку прямо в шею супруга. — Ах, трепло… — ухмыляется Пчё-ла и игриво языком цокает. — Ну да ладно, всё равно бы узнала. — Каждое мое желание приобретать будешь? — с улыбочкой язвительной Адель произносит, всё еще капканом мужских рук наслаждаясь. — Ну, в рамках разумного, конечно… — задумчиво Витя отвечает и еле уловимо губами её волос касается. — Центр там торговый, конечно, не потяну… Пока. — отшучивается. — И всё же, нужно обработать… Ада легонько надавливает на чуть опухшую верхнюю губу супруга, не замечая, как резво содрогаются жилки на его щеках. И дело, конечно, не в неприятных ощущениях, нет. Скорее в его непонимании: сколько должно пройти секунд вечности, чтобы его тело перестало каменеть? — Я видел тебя спустя полгода на веранде резиденции твоего отца в Крыму. Твой взгляд был таким же потухшим, но тело резво исполняло незамысловатые игривые танцы под гитару твоей матери… — задумчиво произносит Насекомое, и девушка от его тела отлепляется, да смотрит внимательно. — Кажется, она играла что-то из Высоцкого, ты была наряжена в белый сарафан и босыми ногами отбивала ритм… — Ты за мной следил? — Ларионова вопрос задает, а сама страх от предстоящего ответа ощущает. — Не, мы с парнями тогда на отдых пригнали, а батяня твой нас на экскурсию по виноградникам пригласил… — усмехается, припоминая ту резвость, что они с братьями исполняли почти пять лет назад. — Белый уже тогда женился, но с Олькой чет происходить стало, толи гормоны после родов, толи че… Вот он нас в охапку собрал, да на полуостров отправил. — Мда, интересно вы от беспокойства своих женщин избавляетесь. Давно ли гулянки, да похождения по бабам, избавляют от решения проблем семейных? Насекомое и в противовес бы что-то сказать мог, но вместо этого решил молча согласиться. Правильно ли, что по бабам гуляли? Безусловно. Молодость на то и дана, чтобы быть под властью эмоций и гормонов, что на любую короткую юбчонку срабатывают. Но здраво ли членом руководствоваться, когда дома жена ждет и сын новорожденный? Пчё-ла бы и признаться готов, что нет, конечно нет, но Белый—друг, и он его любым примет. — Почему я никогда тебя не видела? — Адель задумчиво прикусывает губу и складывает руки под грудью. — Это же… странно. — Не замечала, — поправляет супругу Виктор Павлович и прядь темных женских волос меж пальцами крутит. — Было бы странно, если бы твой взгляд упал на салагу, что в олимпийке гоняет, да джинсы импортные таскает… — усмехается над собственным прошлым и волос девушки за ухо прячет. — Да нет, просто тогда в Крыму… Ада нужду испытывает. Чертовски сильную нужду! Вот сейчас разомкнуть уста и заявить: «я была после терапии, поэтому всё, что я могла видеть это свою искалеченность», но вместо этого девушка сильно-сильно губы сжимает и сквозь супруга пялится. И дело не в силах исказить вибрации в подобие слов, а в тотальном нежелании признать то, что уже было пережито. Есть то, что не забывается, и с этим Адель уже почти смирилась, но то, что она должна об этом перестать завуалированно говорить — невозможно. — Ты убивал? — Ну и вопросы у вас, Ада Алексеевна, надеюсь, я не на допросе? — истерически лыбится Пчё-ла и ладони в карманах пальто прячет. — Мда, одни пороки мои знать хочешь… Бил, принуждал и убивал. Всё бывало в этой жизни, Адель. Обращение слух режет. Кажется, что это первый раз, когда он Ларионову полным именем назвал, да так смачно употребил в предложении с насилием, что у Ады даже во рту пересохло, а мысли между собой ударились, да разбились на мелкие кусочки. А Витя попросту оценить его хотел, почувствовать новые буквы на языке и понять, что лучше «Ады» и нет ничего вовсе. Адель — это про что-то воздушное, ангельское; а его Ада про тринадцатый круг, не меньше. — Поехали в больничку, Ада Алексеевна, а то время к ночи… Роскошная иномарка, что досталась Пчё-ле по блату из Черногории, ответила приветственной мелодией, когда они на сиденья уселись. Возможно, в это мгновение Ада вновь в честности бандитского мира засомневалась. Неужто обычные воры и обманщики способны заработать на такой автопром? Но вместо того, чтобы вопрос этот провокационный владельцу автомобиля задать, а она себя мысленно по рту плеткой хлестнула, да молчать приказала. Незачем гневить Бога их перемирия. Витя ненароком пальцем на бардачок указывает, и Ада беспрекословно жесту следует, словно и не было сотни диалогов о непокорности и желании остаться в прежней своенравности. Новенький паспорт оказывается в ладони девушки, и она судорожно прикрывает глаза, да затылком на сиденье облокачивается. Конечно, она прекрасно знала, что там находится, именно поэтому разлеплять веки и не хотелось. Признаться честно, за эту неделю, что документы изготавливались, Ада свыкнуться пыталась, да фамилию в разных интонациях примеряла. И в каждой она звучало непросто плохо, а отвратительно. Какая из нее Пчёлкина? Это же что-то за гранью фантастики! Фамилия какой-то супергероини или девушки, способной совершать тысячу и одно дело в минуту, но совершенно точно не для Ады! — Хорошо, я свыкнусь… — вслух отвечает своим мыслям Адель и выдыхает. — Ага, а к мужу как скоро привыкнешь? — Витя сдержанно вопрос задает и профессионально маневрирует машиной. — А у меня нет прав… — бурчит под нос девушка и прикрывает бардачок. — Ни разу не сидела? — изумляется Насекомое и на жену пялится. — Ты че серьезно? Ну всё, значит на днях поедем тренироваться… Тачка новая, изворотливая, всё получится… — восторженно Витя произносит, и Ада сама не замечает, как верить в сказанное начинает. — На ней учиться буду? И не жалко? — с неприкрытым любопытством интересуется Ларионова. — Я жену свою за рухлядь не посажу. Если надо, то сам на что-то ненадежное пересяду, но ты будешь ездить на той, которой я доверяю. В словах слышимых Ада не просто искренность обнаруживает, а честность. Такую ледяную и суровую, что даже невнимательность Ларионовой не позволяет на нее глаза закрыть. И от этого радостно становится, да так, что в душе теплится мелкий фитиль надежды. — Есть в тебе всё-таки что-то человеческое, Виктор Павлович… — задумчиво Адель произносит, а уголки ее губ двигаются так привлекательно, что собеседник ее застывает, только машинально ботинком на педаль давя. — В микро дозах. Улыбчивая Ада в десятках сантиметров видится столь привлекательной и манящей, что Пчё-ла слюну нервно сглатывает, а после желваками усиленно щеголяет. И дело не в том, что девчонка своей обольстительностью так пышет, что у него в штанах тесно стало, а в том, что она — его. И её смирение с этой мыслью становится Виктору Павловичу очевидным. Губы женские искажены в милой ухмылке, а на щеках прорисовываются манящие ямочки. Нужда. Дикая и всепоглощающая. Поцеловать её в эти очаровательные черты лица, а после задушить в объятиях. — Виктор Павлович, желаете жену поцеловать? — игриво и невзначай. Витя резво на тормоз давит, а после на губы женские наваливается. Мягкие, податливые и чувственные. Те, что он ранее никогда не встречал. Те, что побуждают его запрячь себя в капкане санузла и правой руки, что позволяет снять напряжение пару раз за сутки. Любое упоминание его супруги приводит к бешеному желанию обладать. Не телом, нет, это слишком просто. Душой. Девушка сама проникает языком в рот супруга, а после незамысловато упирается ребром ладони об мужское бедро. Податливая ткань брюк позволяет тонким пальчикам соскальзывать и вновь приподниматься. Ада всю интимность происходящего не за здравую монету принимает. Ведь то, что она испытывает к Пчёле, точнее к его телу, в это мгновение — не здраво. Негатив тлеет на кончиках скрепленных языках, что стараются насытиться происходящем и запечатлеть себя друг в друге. Это безумно. Необъяснимо, а потому ценно. — Блять, — недовольно рычит Пчёлкин, когда вынуждено обращает внимание на неустанную вибрацию сотового. — Чего вам?! Ада спешно по губам пальцами проводит, стараясь стереть припухлость эпителия по контуру и заглушить отрывистые незаинтересованные звуки, издающиеся от Вити в ходе телефонного звонка. — Я сам, — рычит. — Я сам, сказал же! Шквалистый ветер, что покачивает крыло машины побудил Аду страх опустошение ощутить. Что-то внутри рухнуло и воспаряло пыльцой от монумента собственных ожиданий. Девушка неспешно голову в сторону мужа повернула, а после застыла в изумлении от лица Виктора Павловича, что обычно черствее: брови чуть опущены, а меж ними алая складка пролегла, словно кровью насытилась; губы, что прежде были чуть сжаты, сейчас расслаблены; а глаза с таким непониманием в Аду всматриваются, что она почти сразу всё поняла. Нет, конечно нет, девочка внутри весь ужас отрицала, а мозг упрямо твердил, что что-то произошло. То, что повергнет ее в шок, то, что растопчет, то, что уничтожит, то, что она не сможет пережить. — Адель, — обращение из уст Пчёлы вновь кажется неуместным, и девушка усмехается истерически, стараясь волну паники унять, — твоя мать умерла. То, что она точно не сможет пережить.