Ада

Стройное тело ютилось на небольшом диванчике в коридоре бизнес-центра. Адель сильно-сильно зажмурила глаза, стараясь придать себе образ спящей, дабы вновь не столкнуться с множеством сожалений о такой ужасной трагедии. От проходящих мимо людей так яро разило костром, что девушка интуитивно прижала к кончику носа тыльную сторону ладони и дышала чуть чаще. Казалось, что время замедлилось, однако прошло уже более суток, как она сменила шок на покой и нашла себя на обочине кожаной мебели.   Пчё-ла замахнулся ладонью над дубовым столом, а после ударил с такой силой, что мебель содрогнулась и даже несколько раз покачалась из стороны в сторону. То, что пыталась донести до него братва было схоже с выгораживанием виновников. Неужто Виктор Павлович, который десятилетие в среде бандитской, не понимал, что произошедшее - это удел нелюдей, которые хотели испугать семью и довести до изнеможения. Того самого, что было у его супруги после похорон матери. — Имена, — тихо Витя произносит и на спинку кресла облокачивается. — Имена! Всех сук, кто участие в этом принимал! Всех до единой! — ревел. Подданные, что работниками звались, содрогнулись, а после неуверенно кивнули и пулей вылетели из просторного кабинета.  — Пчёл, ты это, поспокойнее, а то до добра сумбурность не доведет… — аккуратно говорит Валера, да закуривает иностранную папиросу. — Хотели бы, чтобы вы сдохли - устроили бы поджог в иной день, а здесь знали, что на праздновании будете… Витя услышанное по мозговым извилинам прокатывает, стараясь убедить свой здравый смысл в разумности услышанного. Кисть в кулак сжимает и в стену пялится, мысленно мастеря ловушку для крыс этих, что спалили его обитель семейную и поставили под сомнения статус самого Пчёлкина. — Найди мне список тех, кто на победу иностращины ставит… — задумавшись Насекомое просит, опустошая стакан с коньяком. — Тендер мой костью в горле кому-то встал, не иначе. — А может и стоит, Пчёл, отказаться от затеи этой? Сперва покой в семье создай, а после иди тягайся. Неужто женой своей готов пожертвовать?  Валера, честное слово, по лезвию терпения Насекомого ходил. Но не будь он ему другом настоящим, молчал бы в тряпочку, да побуждал на подвиги бессмысленные. Филатов так поступить не мог: толи кодекс дружбы препятствовал, толи упрямое понимание, что экспрессивность к херне приведет, что мир в столице непросто нарушит, а вынудит пасть, как Рим третий. — Ада где?  Упоминание женщины любимой непросто к умиротворению приводит, а превозносит. То, что в юности приводило к страху, теперь было единственным островком, где Пчё-ла спрятаться мог и не опасаться, что нож в спину воткнут. Знал ведь, что если Адель и замахнется, то ударит прямо в грудную клетку и глядя в глаза.  — В холле спит. — спокойно Валера отвечает, намереваясь из кабинета наконец-то выйти, да душ освежающий принять. — Я поеду умоюсь хоть, а то как бомж прокуренный, честное слово. Вы поезжайте на хату служебную, да посидите там пару-тройку дней, не вылезая. Не дразни зверя, Пчела, подумай о жене.  — Нет, Фил, на служебку не поедем. Есть у меня место, где залечь можно, там и побудем неделю другую. Ада так точно, а я заявлюсь через несколько дней. С тебя список, понял? — Понял, брат, понял. — на выдохе Фил отвечает и руку друга крепко пожимает. — Береги себя, Пчёл.  — Обязательно. Насекомое услышанное обдумывает ненароком и дышит чуть чаще, чем положено. Нервозность диафрагму щекотала, да так неприятно, что хотелось легкие выплюнуть. Однако, сперва нужда главенствовала: найти гниду эту, что ее супругу пытался пламенем обхватить, а после выдрать из него сердце и кинуть к ногам Ады, что даже сейчас в его мыслях возникала. Это наваждение, честное слово. Девушка глубоко вдохнула прохладный осенний воздух, прячась в кашемировый кардиган, привезенный из универмага водителем. Казалось, что она могла и вовсе скрыться в этом белом облачке теплоты и умиротворения. Ада искреннее удивление испытывала от собственного спокойствия, что непросто раздражало, а пугало. Неужто она должна вот так себя вести, когда дом названный спалили, в котором она почти пару месяцев обитает? И всё же, это опасение проигрывала на фоне остальных проблем: влюбленности омерзительной и нечто, что могло в ее матке начать формироваться. И еще более раздражало незнание, которое рука об руку с Адель выхаживало.  — Куда поедем, Виктор Павлович? — интересуется у начальника Сава, и Ада ненароком поглядывает на новенький автомобиль, что совсем недавно автопарк супруга пополнил.  — Мы сами, Сав, сами… — угрюмо Пчё-ла отвечает и за ручку пассажирского сиденья ухватывается, желая по-джентельменски поступить или хотя бы по-пацански чтоли. — Садись.  Адель головой покачивает и вновь на машину пялится.  — Не сяду. Нечто, что схоже с чуйкой, шипит под нервными рецепторами и не позволяют направить импульс к ногам, которые приросли к земле в нежелании двигаться к транспорту. — Что? — Напомни, Вить, откуда ее пригнали? — тихо вопрос произносит, и руки под грудью складывает, стараясь холод растекающийся унять.  — Немецкая она, но перегоняли через крупный импорт… — отчеканивает Насекомое, а после над вопросом задумывается. — Сава, мы на твоей поедем, ты же всегда ее на парковке центра оставляешь.  — Понял, Виктор Павлович. Предположение жены побуждает Витю еще более шестеренками зашевелить и убедиться, что всё на этой иностранщине неугомонной повязано. Дрянь, что осмелилась на пути его бизнеса встать не просто посягнуло на работу, что ранее центром жизни Насекомого считалось, но и на безопасность Адель, которая если и сдохнет, то только от его рук в порыве очередной неугомонной ссоры. Месяц, что Пчё-ла на машине новенькой разъезжал, был столь крупным списком событий насыщен, что это означало очевидное: подлянок будет непросто невообразимо много, а дохуя. — Всё хорошо? — у жены интересуется. — Хорошо. Витя помогает девушке усесться на пассажирское уставшего кремового Фольксвагена, а после захлопывает дверь с такой силой, что даже у самого в черепушке мозг содрогается и покачивается из стороны в сторону.  — Всю тачку прошерсти! Каждый ебаный уголок. — рычит Пчёлкин, стараясь с эмоциональностью совладать, да бунт истерический не устроить. — И еще, если что-то найдете, передайте Филатову, он с компьютерщиками разберется. Мне имена нужны, Сава. Какой-то ублюдок во главе посмел на мою семью посягнуть, пешки меня не интересуют, но сдохнут все, кто в этом участвовал. Надо будет, кровью умоюсь, а после поклянусь на ней же. — Всё сделаю, Виктор Павлович, не сомневайтесь. — спокойно водитель отвечает, груз ответственности перенимая, а после тянется кистью в карман и множество симок запакованных вытаскивает. — Вот, возьмите. В багажник я вещи кинул, что на кольце вам купил и пару пакетов жратвы… А на дне пистолеты с полной обоймой. — Спасибо, — искренне Насекомое отвечает и работника верного по плечу ударяет. — И еще, как с дерьмом этим разберемся, с меня тачка новая, нечего на старушке гонять. Они ехали в оглушающей тишине. Той самой, что не пугает и возносит до изнеможения, а приятно щекочет нервные извилины и убеждает в спокойствии. Возможно, они попросту не были готовы заводить диалог, что может привести к грандиозному скандалу с обвинениями и яркими вспышками желания — жить. Вместе, по отдельности, - не важно, ведь главное просто существовать. Впрочем, так размышляла лишь Адель, Витя же упрямо верил, что если с жены хоть волос упадет, то белого света он предпочтет не видеть.  Адель предпочитала не знать, куда именно едет старенький автомобиль и даже не пыталась запомнить направление. Лишь несколько ярких знаков бросилось ей в глаза: небольшая церквушка с треснувшим куполом стояла на повороте к проселочной дороге, а спустя пару километров яростной тряски на щебенке ей увиделся знак дорожный, да такой новый, словно его специально здесь установили. Ларионова невзначай всё сопоставила и к выводу пришла, что это специально созданная картинка, если при необходимости найти их придется. Своеобразные декорации, если их там прикончат, а братва поисками займется.  — Добро пожаловать в медовый месяц, Ада Алексеевна, — Пчё-ла лыбится так сильно, что аж скулы сводит. — Испугалась? — Нет, — тихо Адель отвечает, а сама припоминает пару значимых вещей, что в доме погорели. — Неужели ты не замечаешь, Вить, что всё, что соприкасается с нами мгновенно канет в бездну? Пчёлкин в услышанном обращении не доброту находит, а скорее наоборот, холодность. Ту самую, что он старательно пытался разогреть, а после и вовсе растопить. А сейчас опять всё вернулось на бесконечный порочный круг, где ненависть сменилось смирением Ады. И это бесило. Лучше пусть ненавидит, называет поскудой, кричит, возмущается, чем всё в собственном молчании топит. — У меня, возможно, рак… Или опухоль какая-то, не знаю… — заворожено шепчет Адель, и глаза на мгновение прикрывает.  — Че блять? — рычит Витя и тормозит с ярким свистом колодок. — Откуда ты взяла это?  Девушка пожимает плечами, припоминая пару зарисовок из примитивной медицинской книги, где писали о возможных причинах отсутствия менструации. Казалось, что Адель предполагала любые исходы в желании избежать мысли о нежелательной беременности, что пугала больше, чем какая-то там миома. Лучше сдохнуть, чем разродиться и обречь дитя на бесконечную погибель.  — Так, сейчас поедем в больницу… — произносит Витя, стараясь с неадекватностью от услышанного совладать. — Блять! — Я уже была в больнице, — спокойно Адель отвечает и пялится на замерзшую лужу пред собой. — Рано еще сказали, подождать надо… — Чего ждать блять? К какому ты врачу ходила? В Склиф? — орет Пчёлкин, и с губ девушки скатывается нервный смешок. — Успокойся. Витя, честное слово, бесился так, что кровь в венах не просто вскипала, а вспыхивала так, что кожа краснеть начала и потеть с такой силой, что душно стало. Так, словно петлю на его шею накинули и стягивали. Если жена его болезнью какой-то покорена, то все разборки на второй план выходят. Даже если Пчёле от проекта грандиозного отказаться придется, да на глотку собственную наступить, то он совершенно точно это сделает. Ведь для того, чтобы вершины покорены были, ему супруга здоровая рядом нужна, непросто как физическое нечто, а реальное, ощущаемое и полноценно живущее. Она — его тыл, не иначе. — В поликлинику вузовскую, — спокойно Ада отвечает и на мужа ненароком поглядывает. — Задержка у меня, Виктор Павлович, поэтому и поперлась к гинекологу…  — Ты беременна? — Насекомое вопрос спешно выпаливает, а сам пытается собрать воедино всю информацию, что огрела его, подобно сковороде чугунной.  — Девушка пожимает плечами и чуть сильнее вжимается в потертую ткань сиденья.   — Надеюсь, что всё-таки опухоль… — бубнит под нос Ларионова, всё еще норовя избавиться от мысли о плоде. — А не охуела ли ты разом, Ада Алексеевна? — взрывается Пчёлкин и ударяет ладонью об руль.  — Ой, ты решил в папулю поиграть, Виктор Павлович? — издевательски интересуется Адель и на Витю злобно пялится. — А куда ты приведешь ребенка, а? Может быть в радужную реальность из стрельбы, похорон и пожаров? Или же к деду в гости привезешь, что и его прикончит? Может быть братве доверишь, что насильниками кишит? Что ты так смотришь на меня? Не права?  Насекомое действительно долго-долго на Аду смотрит, что истерическим выпадом была наполнена, а  после грубо к себе притягивает, в объятия завлекая, и дышит часто-часто. Конечно, Адель по правде права была, ведь мир непросто суров, а жесток настолько, что только к боли привести и может, но в чем тогда смысл отказываться от мелких моментов счастья, способных возвысить настолько, что покроются все возможные обиды, скандалы, истерики, да даже трупы и могилы свежие. Витя с миром совладать не мог, но создать свой мог запросто. Ада уткнулась в шею супруга и недовольно шмыгнула носом. Всё, что она могла обрести, вновь кануло в пропасть ожиданий. Тех самых, что сперва были выдуманы, а после продуманы. Вот, она сидит в машине, убегая от суровой реальности, рядом с мужем-бандитом, к которому стала ощущать безудержное притяжение. То самое, что принято называть влюбленностью. Ей так хотелось выйти замуж по искренней любви, обитать в спокойствии и купаться в реке из понимания, а в итоге безудержно тонет в болоте из переживаний и взрывных примирений.  — Если беременность подтвердится, ты будешь рожать? — задает вопрос Витя, и изумление молниеносно отображается на женском лице.  Насекомое и сам не понял как поинтересовался, а не приказом заявил о том, что он желает, чтобы в этот мир появился наследник. Желательно, конечно, женского пола, чтобы была такой же очаровательной, как и жена его, и существовала поодаль всех его разборок. Но пацан, конечно же, тоже неплохо. Витя воспитает его непросто как мужика злостного, да сурового, а как человека хорошего. Возможно, станет тем, кем Пчёлкин никогда не был, да уже никогда и не будет. — Я не знаю, — шепчет Адель и проводит носом по ключице супруга. — У тебя рубашка в гари. — Да, наверное, об вещи обтер… — лжет Витя, и Ларионова всматривается в светлую радужку мужских глаз. — Ты как детектор-лжи, честное слово… — смеется и оставляет мягкий поцелуй на лбу возлюбленной. — Ты ездил в дом?  — Ездил, — четко Виктор Павлович отвечает и правой ладонью поддевает резинку для волос, что удерживала шоколадную капну Ады. — Пахнут, как вечный покой с безрассудством. Пчёлкин с неприкрытым удовольствием вдыхает аромат, издающийся от волос девушки. Казалось, что это схоже с порочным кругом ада, что для Вити же было раем. Возможно, Бог сотворил любовь, чтобы издеваться. Иначе Насекомое не понимал, зачем именно выстраивались города, покорялись столицы, если рядом нет женщины, что способна свести с ума и возвести до блаженства. — Зачем?  — Картины пытался спасти. Увы, Ада Алексеевна, прости грешника, не успел! — с усмешкой отвечает Пчёлкин, и по телу Адель пробегают мурашки.  Это было тем единственным, что цепляло Адель и побуждало грустить о потери недвижимости.  Те самые масляные шедевры, созданные матерью, и подаренные при переезде, — были тем, что связывало Аду с миром покойников и вынуждало чувствовать связь, а теперь и этого лишили.  — Ты обезумел? — вскрикивает Ларионова и ударяет ладонями в плечи супруга. — А если бы погорел, чтобы было со мной?  — Ну, тебя бы передали по старшинству… Ты же это хочешь услышать? — шутит мужчина, и Ада прикусывает изнутри щеку, стараясь совладать со смешинкой, щекочущей рот. — Поверь, если я и подохну, то только от твоих рук. — Пожалуй, пока повременю с этим, — поддерживает веселье Адель и вновь усаживается на пассажирское сиденье. — Поехали?  Незаметный домик устроился на краю обрыва. Казалось, что деревянное здание тонет между деревьями, прикрываясь листвой. Крона покачивалась и ударяла по шиферу незамысловатым звуком, и Ада завороженно оглядела сруб, убеждаясь в его очевидных преимуществах: находится вдали от центральной трассы, спрятан меж растениями и окружен небольшим забором, говоря об открытости проживающих. Кажется, что это больше походило на усовершенствованный охотничий сруб.   Девушка в спешке стянула с ног туфли и осмотрелась по сторонам в поиске кухни. Жажда пищи поработило всевозможные нервные рецепторы, и Адель принялась за готовку. Кажется, последний раз она занималась приготовлением в прошлой жизни, где старательно изображала молчаливую дочку, которая сильно-сильно пыталась быть хорошей. Любимая домработница Ады часто проводила мастер-классы, где они пекли торты, запекали рыбу и мясо под различными соусами, а затем запивали всё домашним цитрусовым лимонадом. В те самые моменты она была настолько счастлива, что даже челюсть сводило от улыбки. — Так, потушим мясо с овощами… — бубнит под нос Ада и извлекает из пакетов нужные продукты. Кажется, Витя впервые видел её за приготовлением, не считая пробы тех отвратительных печенек, которые до сир пор царапинами на эмали сохранились. Мужчина облокотился на дверной косяк и осматривал тело Ады, что всё еще под платьем коричневым пряталось. В какой-то момент Вите показалось, что её тело действительно претерпело изменения: грудь наполнилась, а ягодицы обтягивались  атласной тканью чуть сильнее. Возможно, это было связано с незначительным набором веса и выздоровлением от потери близкого человека, а, возможно, организм Ады  действительно вынашивал человека. И эта мысль казалась такой жестокой, что он нервно цокнул и ладонью по губам провел. — Ты знаешь, кто это мог сделать? — невзначай задает вопрос Адель, неспешно помешивая тушеное рагу в своей тарелке. — Кхм, догадываюсь… — нехотя отвечает Витя и спешно заталкивает ложку со свежей пищей в рот. — Действительно вкусно. Вы меня удивляете, Ада Алексеевна. — Ты уедешь?  Пчёлкин и по правде через пару дней отъехать собирался для решения вопросов, что непросто раздражали, а бесили. Пока кровь не изольется из тел виновников, он и права не имеет находиться рядом с женщиной, которая не заслужила жестокой погибели. Особенно из-за него, особенно не от его рук. — Уеду, но ненадолго. Дела утрясу и вернусь за тобой. Аде подобный расклад по вкусу не приходился, ведь если муж оставит её в глуши этой, то она не то, чтобы спать не сможет, да здраво мыслить не будет способна. И кроме того, вместо физического страха, Ларионова ощущала эмоциональный. Ведь если она пробудет здесь пару недель, то пропустит главные зачетные пары в университете, мгновенно обретя себя на самостоятельную сдачу экзаменов, а автомат останется чем-то призрачным.  Ада и так прогуливать стала, если не часто, то очень часто. И это пугало, ведь раньше её мечта была стать именитым дипломатом или же открыть уютную фирму для переводов, а сейчас её главное желание — быть не беременной. Что случилось с её сознанием? Куда канула та Ада, что изводила себя зубрежкой и одаривала себя сотней бесплатных статей для практики? Попала в трясину семейной жизни, не иначе. — У меня постановка в универе к новому году, мне нужно в столицу вернуться через неделю, — спокойно сообщает факт Ларионова, тщательно пережевывая томленную говядину. — И я планировала пойти на стажировку в «Коммерсант», они хотят в газету статьи иностранные включить.   — А мужу поможешь, Ада Алексеевна? — интересуется Пчё-ла и салфеткой по губам проводит. — Нужно документы на строительство перевести… Говорят, что иностранщина там какие-то баснословные бабки скинула, но мы то знаем, что если не ты ебешь, то скорей всего уже ебут тебя… Суровые реалии бизнеса. — цокает и облокачивается на спинку стула.  — Бандитизма, — любезно поправляет девушка, приправляя всё миловидной улыбкой. — А документы переведу, оставь мне их перед отъездом.  — Как в город вернемся, сразу в Склиф поедем. Мне, честно говоря, плевать, что у тебя: рак, опухоль или же дитя под сердцем, но я не позволю тебе похабно к своему здоровью относиться. Поняла? Конечно же, она не поняла.  Что значит: «Плевать»? Как это плевать? То есть он предлагает набрать полный рот слюны и харкнуть на её возможную беременность и его ребенка? Что это за употребление слова такое неприятное? А впрочем это значения не имело, Адель и по правде думала, что всё еще обойдется и окажется сбоем после психологической травмы от гибели мамы. Единственное, о чем она еще не могла перестать думать: месть. Та самая, что подается холодной в качестве закуски. Ада была обязана доказать всем вину папеньки и представить его пред судом или же хотя бы убить. Одним выстрелом. В голову. Так, как она уже делала. — Помоги мне упечь отца за решетку. — Собственного отца на нары? — изумляется Витя и не сдерживает ядовитую усмешку. — С чего ты взяла, что твой отец приложил руку к её смерти?  — Он приложил паленый алкоголь к её губам, — твердо отвечает Ада и осушает бокал с красным вином. — Ты видел мою мать? Истинный пижон выглядит именно так. Она никогда… Слышишь? Никогда не позволила себе пить что-то ниже «Шато Мутон-Ротшильд». Насекомое, честно говоря, подобное название впервые слышал. Бабы его бывшие, что предпочитали брюлики, да цацки дорогие, бухали водку в чистом виде, да закусывали всё лимончиком кислым. Вроде бы выебистые, а по итогу обычные бляди, потому Витя с винами знаком не был. Если бы сразу кто-то изрядно статный с ним появился, то, возможно, бы и различал виноградники, что разными сортами кишели.  — С иностранщиной покончу и займусь твоим отцом, — обязуется Пчё-ла, и Адель согласно качает головой.  — Душ здесь есть?  — Есть, — спокойно Витя отвечает, да бокалом с коньяком покачивает. — Мимо гостиной пройдешь и направо. Внутреннее убранство дома вступало в некий противовес с его внешним видом. Изнутри всё выглядело так, словно совсем недавно был выполнен ремонт, а старые половицы были заменены на новое дерево.  Ада находила отголоски детства, когда они всей семьей выбирались на летние каникулы в Крым. Там дышалось легче. Возможно, из-за морского воздуха, но Адель предпочитала думать, что из-за отсутствия многочисленных ссор на квадратный метр. Атласное платье упало к ногам девушки, и она аккуратно перешагнула испачканную ткань.  Крупное окно спальни побудило обратить внимание на кожу, что поблескивала под луной. Пару шрамов и несколько тонких растяжек отражались под пробивающимся светом, и Ада заворожено подошла к раме. Худенькая рука выставилась вперед, а пальцы скользили сквозь лучи. Тихая усмешка скатилась с пухлых губ, пока густые ресницы часто-часто разрежали воздух. — Я поймала лунный свет…  Витя наблюдал за девушкой, ненароком пересчитывая позвонки, ярко выбивающиеся сквозь нежную кожу. Пальцы сами потянулись к пуговицам на рубашке, что давили сильнее, чем проблемы, сжимающие их в тиски. Ему хотелось забыться, прильнуть наконец-то к желанному телу жены и не беспокоиться, что это больше не повторится.  Он неспешно, подобно змее, подкрался к девушке и оставил невесомый отпечаток губ на её плече. Пчё-ла непросто её хотел, а возжелал. Настолько, что в штанах мгновенно стало тесно, а разум отключился. Ада аккуратно приподняла мужскую ладонь и направила к лучам от ночных звезд.  — И ты поймал лунный свет, — шепчет Адель и поворачивается лицом к супругу.  Виктор Павлович аккуратно огибает женское тело и отодвигает густые волосы в сторону, обнажая чувственную кожу на шее. Честное слово, он себя вампиром возомнил, что желал вцепиться клыками в эпителий и не отрываться до момента, пока кровь не опустошит девичье тело, а венка (явно выбивающаяся) не перестанет содрогаться. Это было схоже с безумием, однако Витя предпочитал думать, что это божественное снисхождение.  Мягкие мужские губы соприкоснулись с сонной артерией Ады, и она чуть заметно содрогнулась: на мгновение привидилось, что ледяная вода окатила её с ног до головы и вынудила дрожать. Язык прокатился по её ключице, и девушка вцепилась в свисающие позы мужской рубашки. Ей так хотелось обнажить его тело, насладиться столь близким контактом и убедиться в искренности желания, что было схоже с электрическими импульсами между ног. — Ада Алексеевна, ты мне нужна. Сейчас.  Впрочем, Витя, конечно же, лгал. Адель была его круглосуточной необходимостью в любых происходящих обстоятельствах, но сегодня особенно.  Мужские пальцы ласково обогнули талию возлюбленной и чуть надавили на крайнюю пару ребер. Честно говоря, Виктор Павлович истинную терпимость проявлял, стараясь желанием агрессивным не переродиться, да грубо взять её прямо возле окна. Ведь еще более, чем просто отыметь, ему хотелось насладиться: её теплом, её податливостью, её таким редким согласием. Жадные губы накинулись на женские, и по телу Ады мгновенно прокатилась томленная череда желаний. Ладони мужчины коснулись её бедер, и она податливо позволила приподнять себя над темным полом.  Стройные ноги обогнули мужскую талию, а руки Адель неспешно потянули за ткань рубашки.  Язык властно проник в её рот, нежно пробежался по нёбу, а затем и по дорожке ровных зубов. Желание, что раньше концентрировалась крупным шаром меж ног, сейчас разрослось, подобно дикому растению, и заполонило всё чувственное тело.  Виктор Павлович опрокинул девичье тело на кровать, а сам устроился между ее бедер. Честное слово, ему замолкнуть хотелось, да и вовсе застыть, когда палец Ады по его шраму прошелся, что под грудью красовался.  Порой Витя бесился, когда кто-то к его изъянам соприкасался, а после пытался разузнать причину их появления. Пчё-ла же считал, что эта слабость показательная, а потому откровенничать о ней нельзя, но с Адель всё было по-другому. Пока его рот прокатывался по чувственной женской коже, он желал, чтобы она не останавливалась и прикасалась к нему чуть чаще. Такое частое желание близости, но редкое исполнение, - действует, как зачарование. И отвергнуть нельзя, и поддаться слишком жестоко.  Губы Насекомого обволокли сосок супруги и чуть сдавили зубами. Честное слово, он впервые увидел, как Ада в удовольствии чуть закатывает глаза и поддается вперед. Казалось, что это непросто физиологические реакции тела, а истинное желание, главенствующее ей в этот момент.  Язык обогнул ареолу и вновь еле ощутимо прокатился по соску. Витя наблюдал за реакцией жены, что извивалась, подобно змее: медленно, заворожено и чертовски привлекательно. Ему хотелось доставить ей удовольствие, но сам и не заметил, как получает её в разы масштабнее, даже когда просто язык соприкасается с женским манящим телом. Это было схоже с магией, зарождающейся где-то в головном мозге, но распространяющейся по каждой части тела. Ада ощутила, как контрастный воздух в помещении прокатился по чувственным складкам и щекотал сердцевину, наполненную тысячами нервных рецепторов. Изумрудные глаза наблюдали, как мужчина чуть приспустился и оставил мягкий поцелуй на внутренней стороне её бедра. Трепет, словно миллиард бабочек, встрепенулся, и Адель интуитивно чуть сжала ноги. Ладони Пчёлкина чуть надавили на женские бедра, вновь разведя их в сторону.  — Расслабься, Ада Алексеевна… Девушка лишь головой в согласии дернула, и веки прикрыла. Язык Пчёлы прильнул к промежности девушки, оставляя за собой незамысловатые влажные узоры. Ада ощущала, как пекло, тело реагировало, содрогаясь, подобно в экстазе. Это было больше, чем удовольствие. То, что прежде Адель не испытывала. То, что Виктор Павлович никогда и не делал. Прежде ему думалось, что негоже мужику подобным заниматься, а если и начинать, то только с девушкой любимой, чье удовольствие превозносит его. И не иначе. Рот сомкнулся на клиторе, и с уст Ады сорвался яркий стон. Казалось, что в момент истинного удовольствия её сердце замерло, а колени содрогнулись. В этот момент Пчёла и сам чуть в штаны не кончил. Ведь если Адель способна так искренне себя ощущать в момент блаженства, то он будет делать всё, чтобы её эмоции смаковали его уши как можно чаще, если не всегда.  — Прошу тебя, — шепчет Ада, елозя на темных простынях. — Войди в меня. Виктор Павлович может быть и хотел бы отказаться от столь привлекательной затеи, однако и сам держался из-за всех сил, цепляясь зубами за остатки самообладания.  Молния, пуговица. И вот брюки мужчины спадают к ногам, туда же Витя откладывает боксеры, наблюдая за очаровательным лицом Адель: она шумно-шумно моргает, дышит часто и глубоко, а глазами изумрудными на него пялится. С ожиданием явным, не иначе. — Ах! Он вошел в её лоно резко. Ада вскрикнула от неожиданности, но никак не от боли. Приятное ощущение растяжения наполняло девушку изнутри и побуждало ослабить мышцы ног. Витя вынудил себя остановиться и упереться на предплечья, лишь бы не раздавить своим весом хрупкую красавицу, что внешностью куклу импортную напоминала. Он осыпал её лицо мягкими поцелуями, отвлекаясь от желания резвого вхождения во влагалище. А после накинулся с развратным поцелуем на его губы, мгновенно проникая языком в её рот и похабно елозя по каждому участку слизистой.  Член наполнял женское тело и медленно выходил, а затем вновь полностью поглощался. Приятные трения сменились чем-то схожим с лунным светом: таким же видимым, притягательным, но не ощущаемым кожей. Ада рисовала пальцами на спине супруга что-то схожее с зимними узорами, а сама томно дышала в его губы, вступая в страстный танец с его языком. Она правда его возжелала. Бог говорил о любви к ближнему, и Адель именно в это мгновение начала понимать, что пропала в безудержном болоте семейных чувств, где она действительно обрекла себя на погибель.  Сердце вытанцовывала в грудной клетке, пока двое тел соединялось воедино, а член всё также проникал в Аду. Витя оставил мягкий увесистый отпечаток на её шее, явно осознавая, что через пару часов проявится багровая отметина от его несоизмеримых чувств к этой женщине.  Бедра Вити двигались в своеобразном танце, грубо входя в Аду. Мышцы чуть сильнее сжимали его плоть, побуждая содрогнуться и излиться прямо внутрь её тела. Кажется, он готов сделать всё, лишь бы она подарила ему наследника. Возможно, именно это убедит остаться Аду рядом с ним, в другом случае Виктор Павлович и не видел возможностей. Да, поступает, как животное, зато верное и любящее. — Я не рожу этого ребенка. — шепчет Адель, словно считывая мысли супруга. — Не сейчас.