Ада

Силуэт сидел в крупном кожаном кресле, его плечи были расслаблены, а руки покоились на подлокотниках. Казалось, что он застыл во временном существовании бытия, сливаясь с атмосферой частного дома.  Ада мельтешила на кухне, изредка шепча под нос перечень выполняемых действий. Золотистый блинчик выпекался на трещащей конфорке, и девушка с неприкрытым томлением подсовывала лопатку. Кажется, прошло около девяти дней с момента её заточения на краю заледенелого обрыва. И всё еще пугало то, что Адель находила покой в происходящих обстоятельствах. Истинная влюбленность в супруга, нелепая (и суровая) реальность с возможной беременностью, а тут её умиротворение и сокрытие от собственных мыслей. Оголенные ступни стучали по лакированной поверхности пола, и Ларионова с томлением плелась в гостиную, удерживая в руках баночку с малиновым вареньем. Засахаренные ягоды — лучшее, что может предложить своеобразная столичная тайга.  Глаза-изумруды столкнулись с собственным обманом, когда пытались убедиться в реальности, что происходила в обители. И всё же, ей не мерещилось. Пред ней действительно находился человек, игриво елозя ногтем по кожаной обивке.  Неожиданность сменилась шоком, и баночка со сластью свалилась на пол. Мелкие осколки разлетелись по всему полу, и Адель интуитивно шагнула назад, ощущая, как мелкий осколок проникает под кожу ступни. Девушка больно-больно стискивает зубы, а после пялится на незваного гостя.  — Вы кто? — шепчет Ада, руками ощупывая край юбки, за которой скрывалась неосязаемая рукоятка пистолета.  Того самого, что она забыла спрятать после утреннего душа, и оставила где-то на каменистой раковине.  — Добрый день, Адель! Надо признать, что я вас заждался! — крупный силуэт приподнялся с кресла, и девушка чуть прищурила глаза, стараясь вспомнить, где именно она видела прежде. — Ну же, вы меня не помните? Нас представлял Виктор Павлович на праздновании дня рождения. Каюсь, на свадьбе вашей отсутствовал, за границей был, компанию пытался выстроить… Адель, вы нервничаете? — В вашей руке пистолет, конечно, я беспокоюсь, что он случайно выстрелит в вашу голову… — язвит. — Ох, надо же, правду о Вас говорят. Вы действительно остры на язык, Адель Алексеевна.  — Я вас никак не могу вспомнить… Девушка спешно блуждала в лабиринтах памяти, стараясь обнаружить необходимый темный силуэт. Казалось, что он предстал пред ней темной ночью из сказок, а для полного антуража не хватало лишь плаща, но в реальности он выглядел иначе: темные волосы с редкой сединой над ушами, карими, как тьма, глазами и пухлыми губами. Он был изрядно молод для авторитета, однако на шестерку тоже не походил. В том, что он был на праздновании для рождения Пчёлкина, Ада не сомневалась, однако, его столь примитивный и неприметный образ никак не осел в её воспоминаниях. — У вас, кажется, блинчик горит… — с улыбкой произносит мужчина, и Адель покачивает головой.  Она, совершенно точно, отключила горелку, а потому его просьба была схожа с провокацией, повлекшей бы за собой потерю бдительности.  — Умны, конечно, вы умны… — с язвительностью говорит незнакомец, а после совершает увесистый шаг в стороны Адель, что застыла, подобно статуи. — Ну, это даже интересней.  Ада вновь уловила металлический блеск, иссекающий пространство, в мужских руках. — Не смейте! Неловкий шаг назад вновь побудил стекляшкам воткнуться в ступни и оставить за собой мелкие разрезы. Те самые, что начинали кровоточить и раздражали нервные рецепторы. Девушка интуитивно покачивала головой, когда рукоятка оружия коснулась затылка, и Ада повалилась на пол. Последнее, что она ощущала: стойкость перед обстоятельствами, и слабость перед силой. Пара крепких мужчин сидели в газели, пока тело Адель скатывалось по багажнику, ударяясь головой и коленями.  Тонкие руки были скреплены сзади белым пластиковым фиксатором, а икры связаны между собой морским узлом. Редкое и тихое дыхание напоминало о живости той, что была сейчас схожа с грудой костей.  Пассажир обернулся, осматривая девушку, что даже в темноте фургона выглядела чертовски привлекательно. Беззащитность всегда привлекала, ведь это позволяет ощутить превосходство. Лысоватый парень сжал руки в кулаки и ощутил тягость к девичьему телу, которое вновь из-за резкого торможения, ударилась лбом об железную окантовку.  — Что, нравится, Гер? — усмехается мужчина и на его лице прорисовывается оскал. — Пялиться можно, дрочить тоже позволительно, но трогать не смей. Станешь насильником - получишь пулю в лоб. И даже Пчёлу ждать не придется, сам всажу. — Брат, нахера ты это устроить решил? Ослы забугорные тебе бы другой контракт подкинули, да более выгодный чтоли… — Заткнись! — рычит, а после елозит на водительском кресле, стараясь нервы оставшиеся воедино собрать. — Пора Москву себе забрать, за бугром хорошо, конечно, а на родине и дышится лучше. Космос облокотился на крупный кофейный автомат, стараясь осознать принцип работы техники, что всего десяток лет назад нереальностью казалась. А сейчас на тебе, пару минут, да напиток горячий, который пахнет не парашей редкостной, что раньше они с пацанами распивали, а зёрнами настоящими. Зевает так широко-широко, что даже челюсть нижняя щелчком издается. Ненароком в циферблат наручных часов пялится, что о двух часов утра сообщали, а после, подхватив стаканчик пластиковый, в кабинет крупный возвращается. Пчёла сидел во главе стола, постукивая карандашом. Бумаги заволокли всё пространство, даже в толчке, куда уборщица каждый час раньше заглядывала, и то бумагами кишел. Витя, честное слово, все четыре дня, как свалил от женщины любимой, пытался найти информацию, сокрытую в договорах, да патентах, что непросто о суммах больших гласили, а кричали. Конечно, осознание, что сбежать было бы проще, осело так глубоко, что страшно становилось. Но не за себя, а за  мать, что каждым вечером звонила, когда про поджег узнала. Насекомое чертовски сильно всё закончить хотел, однако чтобы что-то завершить, необходимо найти исходное лицо. — Твою мать! — ревёт Пчёлкин и ударяет стержнем карандаша об стол. — Должна же быть хоть какая-то зацепка!  — К жене тебе надо, а то вон какой нетерпимый стал… — ехидничает Кос, и совершает несколько увесистых глотков кофеина. — Что если тебе от контракта отказаться? — А может быть еще и на коленях к иностранщине подвалить? — рычит и на спинку кресла откидывается. — Нихуя. Витя Пчёлкин на поклон не пойдет. — Адель переводила документы?  Насекомое несколько секунд на друга пялится, а после кивает еле уловимо, предположение подтверждая. Ада, честное слово, сутки в этих бумагах разбиралась, и выглядела так необыкновенно, что Витя дар речи терял: тонкая фигура сидела в центре спальни, пока обнаженная кожа отражала лучи, издающиеся от ночной луны, а длинные волнистые волосы спадали на плечи, создавая волшебную интимность. — Ада звонила? — мысли сменяются, и Витя припоминает ежедневные известия от жены.  — Понятия не имею, ты сказал к жене твоей и на метр не приближаться. Держусь. — иронизирует Холмогоров, и Насекомое на него недобрый взгляд кидает. — Ладно-ладно, остынь. Ниночка! Нинуля! — кричит Космос, к секретарше обращаясь. — Что-то случилось? — девушка в кабинет влетает, а после глазами в пол утыкается.  — Адель Алексеевна звонила? — задает вопрос Космос, оценивающе на рыжеватую девицу пялясь. — Ниночка, не изводите начальника! Адель звонила?! — повышает голос, и девушка подпрыгивает от неожиданности. — Не… Нет, — более уверенно отвечает секретарша и даже спинку выпрямляет. — Крайний раз два дня назад около девяти часов вечера. Насекомое со стула вскакивает, да по карманам елозит, стараясь мобильник найти, но последний, как назло разряженным оказывается, и Витя техникой замахивается, да об стену ударяет. Злость порабощает каждый участок мужского разума, и тело содрогается в такой конвульсии, что даже самому больно становится.  — Машину! Живо! — орет Виктор Павлович, и кулаками в стол врезается.  — Так, стоять-стоять! — требует Холмогоров, да к другу подлетает. — Вить, брат, в себя приди. Может быть она просто связь потеряла… Ты людей подставишь, если за черту офиса перешагнешь. Мы все сдохнем! — Да мне как-то похер на всех, Кос… — с улыбкой болезненной Пчёлкин отвечает, пока друг его за плечи держит, да давит сильно, чтобы с места не дернулся. — Если её и прикончит кто-то, то я. И никак иначе.  Холодная темная комната и медленно стекающие капли воды, что падали незамысловатой мелодией. Казалось, что пространство потеряло фокусировку и обрело что-то, схожее с предстоящей погибелью. Женское тело валялось возле стены: волосы слиплись из-за кровоподтеков на макушке, а веки дрожали под ритмическое падение капель. Она просыпалась несколько часов назад, когда Адель выгружали из фургона, грубым толчком в спину. Колени девушки напоминали месиво, а кожа вокруг была ярко алого цвета. Бессознательное кануло в бездну и каждый раз, когда Ада старалась восприять к жизни, капли вновь убаюкивали и побуждали вернуться в сон. Гера остановился неподалеку от пленницы и неспешно опустился на колени. Во время выталкивания из машины, наемник совсем позабыл о канатах на тощих икрах, а потому девушка непросто рухнула, как груда костей, а вывалилась мертвым пластом. Тогда Ада впервые падала голос, а несколько обескураженный Герман потерял дар речи.  Костяшка мужского пальца соприкоснулась с грязной скулой Адель, и девушка подпрыгнула, молниеносно прижавшись к стене. Боли на запястьях напомнили о суровой действительности, где её запихнули в кандалы. Дикости добавляло и то, что они не виновники и даже не исполнители, а просто люди, которые захотели быть выше над обстоятельствами и вновь попытаться отыметь Виктора Павловича. — Что вам нужно? — шепчет Ларионова, ощущая сухость во рту. — Не мне, а брату… — неосознанно отвечает Герман, когда Ада поджимает тонкие ноги к туловищу. — Это их дела. Не лезь.  — Вы приковали меня цепями, как какое-то животное! — срывается Адель, всё еще стараясь унять всё то буйство, что разъедало органы, подобно серной кислоте. — Принеси воды… Ада судорожно проводит кончиком языка по иссохшим губам и вытягивает ноги, покрытые грязью и мелкой испариной. Гера завороженно пялится на пленницу, что была избита тягостями жизнью и испачкана яркими отметинами. В это мгновение, она походила на какую-то божественную мученицу. Кажется, именно это и называют безумство и состоянием аффекта.  Мужчина подался вперед, упираясь в бедра девушки. Ада вскрикнула, вновь поджимая конечности и, изрядно покачиваясь, поползла вверх по стене, пока не уперлась в сопротивление от кандалов. — Ч-то… ты…? — Расслабься, я не сделаю тебе больно… — шипит и пальцами врезается в нежную женскую кожу, оставляя за собой глубокие отпечатки. — Не противься! Я знаю, что замуж тебя вынудили выйти обстоятельства!  — Убери руки! — визжит Адель, сильно дергая ногами. — Убери!  — Успокойся!  Переплетение девичьих ног и мужских рук образовали клубок, и Ларионова из последних сил противилась, стараясь вразумить человека, находящегося под буйством гормонов.  Кулак прилетел прямо в солнечное сплетение Адель, и она на мгновение забыла, как дышать. Женское тело ослабилось в болевой конвульсии, и Ада вновь скатилась вниз, теряя связь с реальностью. Той самой, что уже давно потеряла свою адекватность, но всё же обрела смысл. Неявный, почти незаметный, схожий с небольшой точкой внутри, но повлекший собой изрядно буйное действо.  Прошло около десяти часов, прежде чем Виктору Павловичу сообщили о похищении супруги и выдвинули требования: отказаться от всех этапов строительства и покинуть Москву. Возможно, последнее и не обязательно для выполнения, если Витя от должности Московского смотрителя отречется. Только Пчё-ла себя непросто авторитетом считал, а главой, которая если и подчиняется, то только Богу, не иначе.  Витя всю столицу на уши поднял, да досье на ублюдков выпросил, а через полчаса фотографии обидчиков его стол украшали. Конечно, он знал эти физиономии, а одну даже лично на банкет приглашал. Иронично, однако.  Друзья воедино собрались, как только весть о похищении до Пчёлкина добралась. Истинная дружба ведь не только в праздненстве, да принятиях скрывается, а в спорах и любой возможности истинную помощь оказать. Необходимую и нужную. А потому, мужчины тщательно потирали каждый элемент пистолета, стараясь возможность осечки уменьшить, ведь по слухам у похитителей не менее сотни наемников имелось. Тех самых, что готовы на любые убийства, ради наживы и удовольствия. — Мужиков созвали, Пчёл, не переживай… — произносит Фил и ударяет друга по плечу. — Вернем супругу твою живой и невредимой. — Че ему надо, Вить? Он же не смертник, честное слово…  — Власти захотел… — интуитивно Насекомое отвечает, а после эпителий нижней губы закусывают. — Веню и братка его живыми брать, их я лично наказывать буду. Медленно и бескомпромиссно. — Не горячись, Пчё-ла, да, парни берега попутали, адекватные то знают, что на семью посягать нельзя… — произносит Белый и оружие за крупный ремень брюк прячет. — Ты нужен нам здравомыслящий, а не влюбленный.  — А если бы Ольку твою беременную под обойму взяли, устроило бы? — шипит Насекомое и до хруста предплечья друга сжимает. — Так заткнись, друг, если на гнев нарваться не хочешь.  Конечно, Виктор Павлович злился, настолько, что изнеможение осело на извилинах, подобно пороху.  И если не на себя дурман нашел, то на друга, что последнее время лишь влюбленностью к себе и своим поступкам был наполнен. Впрочем, Витю это и пугало только потому, что схожее к себе самому и испытывал. И всё же злился. Настолько, что тошно становилось от собственных ожиданий и обстоятельств происходящих. Там, где Пчё-ла ищет главнокомандующего, успевает нарваться на шестерок, что ненавистью и желанием власти наполнены.  Саша на друга пялится, а сам желваками сильно-сильно дергает, что аж скулы ходуном ходят. И глупое предвкушение, что возможный ребенок напрочь его из жизни Пчёлкина уберет, главенствует. Они ведь давно не хулиганы юности, а потому должны заглядывать в будущее, если не так, как в воду, то хотя бы как в лужу. Грязную и кровавую. — Она ребенка носит?  — Нет… Не знаю, — на выдохе отвечает Витя и проводит ладонью по мягким волосам. — Если с неё только волос упадет! — Остынь, Пчё-ла! Война вся впереди, нехер на таких, как они отвлекаться. Уверен, что жена твоя в здравии, да покое находится. Завтра встретимся, и переговорим… И если они хоть пальцем ее тронули, то я сам рукоятку тебе в ладонь вложу, обещаю! — вмешивается Фил, возвращая друга в адекватность. — А теперь давайте об иностранщине подумаем, а то такое чувство, что тебя отвлечь хотят, да из колеи выкинуть. Конечно, Виктор Павлович во всей своей неадекватности, да влюбленности, находил ту трость тоненькую, за которую цеплялся, да взбирался, зубами коренными удерживаясь. Он пытался обнаружить то, что было сокрыто под тоннами бумаг импортной. Витя список всех недругов вспомнил, что в юности его гулящей, дорогу перешли. И любой мыслительный процесс возвращался к явной красной точке, что пульсировала во лбу и давила так, что аж тошно становилось: крыса среди них. Тот, кто хочет отжать Москву, и старается выбить Пчё-лу из гонки строительной, находится в близком круге. И порой казалось, что ближе, чем представлялось.  Филиппов знал об опасениях друга, но всё еще боялся признаться в верности его предположений. Неужто среди друзей, которые на крови в верности клялись, крыса завелась? Впрочем, предатель мог и не среди них скрываться, а где-то в шестерках, что понтами кичились, да лыбу давили.  Валера в записи пялился, которая Ада при переводе документов оставила, и пытался понять, как сумма, что в реальности имела на несколько нулей меньше, обрело большую округлость. Было очевидно, что бабки непросто отмывают, а в таз с беленой запихнули и ждут, когда отпечатки с них смоются.  — Не понимаю я, — выпаливает Фил и на друзей пялится. — Как при строительстве сумма итоговая изменилась, а смета прежней осталась? — Ада тут интересную мысль черканула… — отвечает Насекомое и кистью по столу елозит. — Бабки уйдут в фонд организованный, который в бумагах кичится компанией строительной, а в реальности благотворительный и концы где-то в Туркменистане теряет. — Кто-то хочет отмыть бабки? — чуть прищурившись задает вопрос Космос и в записи жены друга всматривается. — Везде бабки! Бабки! Бабки! — ревёт.  Холмогоров изводился ситуацией происходящей. Будь Адель с ним рядом, он бы ни на мгновение её одну не оставил, привязал бы к себе, как собачонку верную, и таскал за собой. И любил, конечно, любил. Не такой больной и изрядно покалеченной, а возвышенной и окрыленной. Конечно, пылкость эмоций он обещать не мог, ибо счастье ведь не в эмоциональности заключается, а в спокойствии. И он знал, что именно это умиротворение Дели непросто нужно было, а необходимо.  Веки распахнулись в такт растекающейся боли внизу живота. Ада вскрикнула, пытаясь подняться на ноги и обрести равновесие. Перед изумрудными глазами виднелось мутное пространство, растекающееся после каждого моргания. Сырость какого-то заброшенного помещения сменилась жаром. Казалось, что она застыла в прострации, а каждая клеточка распадается на мелкие, почти крошечные, кусочки. Она погибала.  Кожа старалась выбраться из удлиненных кандалов, и Ада с усилием вытягивалась из оков. Но вместо свободы, Адель ощущала, как разрывается и царапается кожа на запястье. Жалобный стон скатился с губ девушки, и она вновь сползла по стене. Веки дрожали, а по телу прокатывалась волна неконтролируемого жара. И липкость. Отвратительная липкость на коже не позволяла здраво оценивать ситуацию, и всё, что Ада воистину хотела, это не видеть всю ту грязь, которой она покрылась спустя часы нахождения в заточении. — Твой суженный явится через пару часов, тебе надо поесть… — слышится чуть поодаль, когда Гера появляется в проеме железной двери и удерживает в кистях тарелку с овсяной кашей и какой-то тушенкой. — Ты…  Лицо похитителя застывает, а глаза приобретают не совсем естественную округлость. Он пялится так завороженно, что Ада решает совладать со своей болью и проследить за ошеломленным взглядом.  Очевидно, он смотрел на ее ноги, которые наверняка были настолько грязными, что даже золотистый оттенок кожи увидеть нельзя. Кровь. Алая, липкая, смешанная с бетонной пылью.  — Т-ты… Ты чего?… Бер…  — Воды… — завороженно шепчет Адель, стараясь совладать с накатившей истерикой. — Принеси воды! Воды!  — Какая нахуй вода?! Насекомое нас грохнет! — орет Герман, пока посуда вылетает из его рук и разбивается с треском психики девушки. — Я - труп, я чертов труп!  — Принеси воды! — стонет девушка, пока по ее лицу скатывается сотня крупных капель. — Смойте с меня это, смойте… — шепчет под нос, вновь проваливаясь в небытие. То, что было покрыто толщей недосказанности и сомнений, обнажилось прямо сейчас. Казалось, что происходящее облегчило жизнь Ады и вытащило из её матки дисбаланс, который не позволял уйти от предводительства гормонов. Событие было наполнено не радостью, но всё же облегчением. Организм решил не позволять новому человеку войти в этот отвратительный мир, который наполнен болью и насилием. И кулаком, который совсем недавно коснулся её сплетения. Неужели плод настолько цеплялся за жизнь, что вынудил Адель сберечь силы и потерять сознание. И всё же, она слишком слаба.  Гера влетел в кабинет к брату, находясь в обезумевшем состоянии. Мельтешил по пространству, заполненному лунным светом, и не мог подобрать слов. Его опрометчивое решение: совладать с телом жены врага; закончилось катастрофой. Той, которую нельзя прикрыть завесой и смыть водой из под крана. Герман внаглую подошел к родственнику и отобрал бокал, наполненный десятилетним коньяком, и выпил. Залпом. Ядовитая и терпкая жидкость обожгла горло, но смелости не одолжила. Он понимал, что если брат узнает о его вине, то гневом не оберется. — Герушка, что случилось? — с натянутым спокойствием интересуется Вениамин, облокачиваясь локтями об дубовую поверхность. — Говори! — Я… я… Веня, я ничего не делал, правда… Принес ей еды, а она… Она вся в крови… Блять! Блять!  — Она вскрылась?  — Нет… Нет же! Она, кажется, беременна… Была! Предводитель похищения пальцы в волосах теряет, а после сквозь брата смотрит. Настолько долго, что самому тошно становится. Честное слово, план, который раньше чем-то радостным, да позитивным был наполнен, обернулся вакханалией. Понимал Веня, что еще час ему на белом свете ходить, если ничего здравого не придумает и башку с шеи брата не снесет. А он, очевидно, этого достоин. Не могла ведь девка ребенка просто так скинуть, а значит Гера, который скулил о своем бездействии, руку к этому приложил. И дай бог, что только руку.  — Ведра с водой тащи и отмывай… — завороженно командует, а после губу прикусывает. — И чтобы ни единого следа на ней не осталось. Вещи ей новые в шкафу найдешь. — Так она же всё расскажет мужу, Веня! Мы - трупы! Трупы! — истерит.  — Не расскажет! — вскрикивает Вениамин и кулаком об стол ударяет. — Я лично снотворное ей уколю, у нас пару часов будет, чтобы из Москвы слинять, не больше… А теперь иди мой. Живо! У тебя полчаса. Женское тело было укутано в крупное драповое пальто, свисающее с мужских рук. Кожа девушки была покрыта испариной, а на кистях виднелись крупные царапины, всё еще продолжающие выделять кровяную смесь. Она не выглядела изрядно покалеченной, но была схожа с покойницей. Насекомое несколько раз до боли стискивал зубы, лишь бы подавить желание коснуться подушечками пальцев её сонной артерии и убедиться в живости. Его Адель была как и прежде обворожительна, но столь отдалена от реальности, что становилось тошно.  Прежде чем забрать свою женщину, он тщательно осматривал её тело, что было облечено в какой-то балахон, который Пчё-ла никогда прежде и не видел. А кожа была мокрой, словно Аду лихорадило так сильно, что пот неустанно выделялся. И всё же, она была жива, а с остальным Витя всегда разберется.  Голова возлюбленной покоилась на его коленях, пока Виктор Павлович спешно расстегивал запонки и ослаблял пуговицы возле шеи. Ему было душно. Возможно, причиной служил тот труп, что остался покоиться на бетонной свалке. Насекомое понимал, чтобы причинить истинную боль человеку необходимо нажать курок, но целясь не в голову обидчика, а в лоб близкого человека. Как бы иронично не звучало: нет ничего важнее семьи.  — Виктор Павлович, в гостиницу? — задает вопрос Сава, всматриваясь в лицо начальника через зеркало. — Может я могу чем-то помочь?  — В гостиницу, — на выдохе отвечает Пчёлкин, неосознанно кутая любимое женское тело в пальто. — А завтра подбери мне варианты жилья.  — Понял. Веки Адель немного содрогнулись, и она приложила не малые усилия, лишь бы разлепить изумрудные глаза и посмотреть на сырое окружающее пространство… Или же на кровавые ноги, которые были расписаны так ярко, словно гжелям. Впрочем, всё это кануло в бездну, когда она столкнулась с прохладной радужкой супруга. Той самой, к которой она уже должна привыкнуть, но всё еще сомневается в реальности цвета его глаз. Так неестественны, но всё также притягательны. — Эй, ты как? — интересуется Витя и проводит пальцем по её скуле. — Извини, что задержался… — Я хочу развода… — иссохшими губами произносит Адель и чуть прикрывает веки. — Я правда этого хочу.  Всё канет в кровавую сырость, что еще недавно казалось лужицей спасения.

***