Всё идёт по плану

Солнце уже вовсю пробралось в кухню Ставрогина, заливая помещение полностью. Николай сидел и смотрел на гитару, снова утонув в навязчивых мыслях. Чай на столе давно остыл, но Николай как будто забыл о нём. Он вспоминал вечер в «Галактике». Думал о том, что вот, казалось, только всё стало налаживаться, как вдруг он опять вспомнил, чем именно они с Петром связаны. Тем, что произошло в той злосчастной квартире. Вроде всё решилось, даже без участия Николая, но всё равно он чувствовал какую-то тревогу. Ещё и эта записка с рожками. Вроде смешно, а вроде и страшно. Ведь чёрт его знает, как Пётр оставил её там. «Ещё и этот концерт», — подумал Николай, — «а если что-то пойдёт не так? Я же никогда ещё не выходил в свет…» Ставрогин посмотрел в окно. «Вот чёрт меня дёрнул пойти с ним месяц назад. Хотя… с другой стороны, те люди на квартире тогда вполне хорошо оценили мой кавер… может, действительно стоит попробовать?» — рассуждал он вслух. Всё равно никто не услышит. Он живёт на четвёртом этаже. Ставрогин посмотрел на блокнот, что лежал рядом с чашкой. Пробежался ещё раз глазами по написанному тексту. «Вроде не так уж и плохо», — подумал он, и на мгновение улыбнулся. Тут из окна резко подул холодный ветер, будто не давая Николаю расслабиться. Он закрыл блокнот, отложил его, взял чашку и хотел убрать её в шкаф, как заметил мелкую, едва заметную дрожь в пальцах. «Замёрз, что ли?» — усмехнулся Николай. — «Вроде лето на улице». Он подошёл к окну и закрыл форточку.

***

Николай вывалил на пол всё, что лежало в шкафу, пытаясь выбрать что-то нормальное. В итоге остановился на классике — белый верх, чёрный низ. Выбрал одну из любимых белых рубашек и чёрные брюки. Вдруг из коридора послышался едва различимый шорох. Николай оставил всё и тихо вышел в коридор. Перед глазами предстала такая картина: Верховенский пытался закрыть дверь квартиры Николая изнутри. Он даже не заметил, что друг, так-то, его заметил. Николай застыл в дверях. Он смотрел на Верховенского, который, стоя к нему спиной, сосредоточенно возился с замком, пытаясь аккуратно провернуть ключ. — Пётр, — тихо сказал Ставрогин. Верховенский дёрнулся. Обернулся так быстро, будто его застали за чем-то постыдным. Ключ чуть не выпал из рук, но Пётр машинально спрятал его в карман джинсов. — А, Коля, доброе утро! — пытался звучать уверенно Пётр, но не получилось. — Я.. это.. а.. сюрприз тебе решил сделать, да. Я думал, ты ещё спишь. — Ключ у тебя откуда? — пропустил всю эту болтовню мимо ушей Николай. — Да он у тебя под ковриком лежал, — указал на ковёр Пётр носком кроссовка. — Я случайно заметил. Николай понимал, что никакого ключа под ковром у него никогда не было. Верховенский стоит и нагло ему врёт. — Дай сюда, — сказал Ставрогин, протянув руку. Пётр вскинул руки, как бы говоря: «Я не при делах», но ключ вернул, хоть и не хотел этого делать.

***

Они вышли из подъезда. Молча. И эта непривычная тишина давила. Но, кажется, только на Верховенского. Он засунул руки в карманы и, глядя на ветки черёмухи, а не на Николая, сказал: — Ты чего такой серьёзный, Коль? — он выждал небольшую паузу. — Обиделся? Верховенский уже думал о том, чтобы извиниться, но он не умел этого делать. Николай молчал. Он смотрел вперёд, на вечернюю улицу, на деревья, редкие машины и прохожих. Ему не хотелось говорить. — Ладно, — немного грустно опустил голову Пётр, вздохнул и впервые не улыбнулся. — Молчу. Они дошли до остановки. Через несколько минут подкатил троллейбус — старый, красно-белый, но такой родной. Внутри почти никого не было: пара пассажиров дремала, какая-то женщина, кажется, не местная, судя по акценту, уговаривала сына перестать болтать ногами, какой-то мужчина средних лет читал газету. Ставрогин сел у окна. Пётр — рядом, положив гитару на колени. Троллейбус тронулся. Москва неспешно проплывала за мутным стеклом: черёмушки кончились, вместо них показались небольшие пятиэтажки, такие же серые, рекламные щиты с надписями: «Мороженое», «Покупайте мороженое Эскимо», и тому подобное. Николай смотрел на город, но как будто не видел его. Он думал о том, что через час выйдет на сцену — ведь он так давно об этом мечтал. Но Ставрогин не был уверен, что сможет играть. Пётр молчал. Это было странно, даже слишком. Николай поймал себя на мысли, что его разговоров как будто даже не хватало. Вошло в привычку. Обычно Пётр говорил без остановки, активно, эмоционально, а тут вдруг — такая тишина. Николай украдкой взглянул на него — в свете уличных фонарей лицо Петра было чужим, почти печальным. Ставрогин подумал, что всё-таки обидел его. Не специально, но обидел. — Устал? — спросил Николай, не ожидая ответа. Пётр повернулся к нему и улыбнулся. Маска не сработала. Николай заметил, что она неискренняя, как бы друг ни старался. Такая же, как в прошлый раз, от которой было немного жутко. — Нет, всё в порядке, Коль. — А вот ты... — он посмотрел на едва дрожащие руки Ставрогина, сжимавшие колени. — Ты не нервничай. Всё должно пойти по плану. Николай ничего не ответил — снова отвернулся к окну.

***

Троллейбус остановился. Пётр встал, взял гитару и жестом позвал Ставрогина: — Пойдём. Наша остановка. Они вышли на тёмную улицу, где пахло сыростью и травой. Впереди виднелся полуподвал с приоткрытой дверью, из которой доносились приглушённые звуки гитары. Ставрогин остановился на мгновение, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Пётр похлопал его по плечу: — Заходи. Не подведи меня. - он подмигнул. И оба вошли.