Жалкий

Шум воды, густой влажный пар, заполняющий все пространство вокруг. Джон стоит, тупо уставившись на побелевшие от напряжения кончики пальцев, плотно прижатые к отвратительно-скользкой мраморной плитке. Руки, кажется, слегка подрагивают от сдерживаемого напряжения, сделать так, чтобы тонкие полоски трещин не расползались дальше. Хоть бы не еще дальше.

Боже. Ты хотя бы представляешь сколько она стоит?

Не представляет. Зато представляет, как звучит голос Мэдлин, когда она злится, радуется, или бог весть знает, что еще, потому что угадывать эти чертовы эмоции все еще слишком сложно. Слишком! По плитке, яркой, вычурной, давящей этими своими «благородными» узорами, расползается еще одна крупная трещина, и Джон наконец отдергивает руку, слово от раскаленной плиты, болезненно поджимая губы. Отшатывается под горячую воду, запрокидывая голову и закрывая предательски краснеющие глаза.

Обиду он научился понимать давно, еще там, где пресловутая плитка была исключительно белой. Вот только откуда она взялась на этот раз? Все же было хорошо? Правильно?

Правильно.

Мэделин улыбалась, хвалила, гладила по светлым волосам — белым, словно с журнальной картинки, пока Джон заискивающе заглядывал ей в глаза, а под руками проминались прохладные шелковые простыни. Даже сейчас, стоит только зажмуриться и картинки возникают так ярко: бокал вина, с отпечатком помады, поблескивающий в теплом приглушенном свете прикроватного светильника, небрежно отложенная в сторону книга, тонкий ажурный халат и тихий бархатный голос, от которого колени сами собой подгибались, а в груди странно ныло.

Хороший мальчик, нам не нужны свидетели. Нуар ведь тебе помог?

И он сам не замечал, как плавился, таял безвольной нуждающийся лужей от одних только слов. За словами приходили и прикосновения, и веки приходилось сжимать так сильно, лишь бы алые всполохи не причинили вреда — ни ей, ни милым ей вещам. Он бы не пережил новых криков, нет…

Ты все сделал правильно.

Тошнота накатывает волной, когда Джон наконец заставляет себя вырубить воду, и даже не думает утихать, когда падает на кровать, зарываясь лицом в подушку, вдыхая слишком удушливый цветочный запах кондиционера для белья. Пальцы все еще мелко подрагивают, но он ничего не порвал, ничего не испортил – прогресс. Вот только тошнота не проходит, подступает все ближе, стоит только закрыть глаза, и на задворках сознания снова слышатся крики…

Нет. Это были стоны. Удовольствие. Так люди получают удовольствие, или снимают стресс, мой милый мальчик…

Джон ловит ртом воздух, садясь на кровати, на коже выступает противный холодный пот, как еще совсем недавно в лаборатории, стоит только человеку в белом халате улыбнуться, закрывая за собой дверь очередной незнакомой камеры, воняющей страхом и медикаментами. Сначала были крики, он пришел к ней из-за того, что в ушах все еще стояли истошные вопли, а спрятаться от запаха тлеющей плоти не получалось даже после смены костюма и пары часов наедине буквально со всем, что пенится и пахнет мылом. Или хлоркой, так привычнее, предсказуемее.

Он горбится, зарываясь пальцами во все еще влажные волосы, светлые пряди падают на лоб, неприятно прилипая к коже. Дерганная хаотичная попытка подрагивающими руками убрать все это назад, на манер прилипчивых, словно мухи, стилистов, делает ситуацию еще хуже. Из зеркала на другом конце комнаты смотрит затравленным взглядом подросток с мерзко поджатыми губами. Полнейший беспорядок, даже смотреть жалко.

Жалкий.

Два обжигающих алых всполоха зарождаются раньше, чем он успевает среагировать, звон разбитого, разлетающегося мелкими иголками осколков, зеркала заполняет все пространство на несколько коротких мгновений. А затем тишина, вязкая, как всегда по ночам, подбирающаяся со всех сторон… А криков-то действительно больше нет. Может быть Мэделин и была права? Тогда от чего тогда ему так погано и самому хочется выть так, чтобы все люди в этой гребанной башне слышали? Чтобы никто глаз не сомкнул. Получаются, правда, только какие-то булькающие задушенные звуки, словно у самой гадкой жабы из всех этих передачек про животных с пыльного телевизора в самом дальнем углу коморки его надзирателя.

Обида.

Было до чертиков, до ужаса обидно. Почему? Почему так? Почему? Это был плохой день, очень плохой день, все пошло не так, неправильно, не так как ему обещали, не так как он сам мечтал долгими-долгими тихими ночами. Еще один мерзкий булькающий звук, который просто не получается загнать внутрь, Джон кривит губы в жалкой попытке улыбнуться правильно, как полагается, как должно, прикусывая щеку изнутри пока не ощущает легкий металлический привкус. Он ведь хотел поговорить, попытаться хоть как-то объяснить, когда сидел на полу рядом с креслом Мэделин, прижимаясь щекой к тыльной стороне ее аккуратной прохладной ладони, с которой так ярко контрастировало то, на сколько язык жгли невысказанные оправдания.

Помолчи, не нужно лишних глупостей, милый.

Поцелуи тоже обжигают. И нормальные люди получают от них удовольствие. И от всего остального тоже, он знает, он видел во всех этих приторных до того, что смотреть невозможно, романтических фильмах, которые на пыльном телевизоре то и дело крутила одна из медсестер. Тогда почему он сидит сейчас здесь, пытаясь затолкать внутрь это саднящее чувство вины, эту распирающую обиду, почему глаза что-то так неприятно обжигает, хотя мебель вокруг предательски остается целой.

Почему, черт возьми?!

Никто ему не отвечает, ни удушливая тишина, ни Джон с затравленным взглядом, спрятавшийся за разбитым зеркалом. Ответ не находит и к утру, когда смятые простыни и раскиданные подушки остаются единственными безмолвными свидетелями не первой и не последней бессонной ночи. Появляется только осознание где-то на задворках воспаленного разума – о таких ошибках никому рассказывать не стоит.