Три сломанных ребра

Глава 2

«Фрейя»

      Я прячусь наверху, в своей комнате, и чувствую, как сердце до сих пор бешено бьётся, так и желая вырваться из грудной клетки. Ритмичный быстрый стук проникает прямо в уши, приглушая шум от гостей и ненавязчивой классической музыки, которую для них включили. Прислоняюсь спиной к холодной поверхности дверей и нервно оглядываю комнату, по привычке, потому что всегда, когда я нервничала, начинала неосознанно оглядываться по сторонам, пытаясь зацепиться взглядом за что-нибудь, что поможет отвлечься от навязчивых мыслей. Они отзываются в моей голове громким гулом, непрекращающимся, постепенно нарастая в темпе и громкости.       Цвета вокруг начинают раздражать, а перед глазами мелькают едва заметные чёрные точки. Я сильно жмурюсь и закрываю ладонями уши, пытаясь вытеснить рой из головы, но с каждой моей попыткой он становится только громче, заглушая даже ритм сердца, и мне становится до ужаса страшно. Чувствую, как беспричинная паника настигает меня, выбивая из-под ног землю, я словно бы падаю и резко открываю глаза, пытаясь убедить перегруженный мыслями мозг в обратном. Дышу часто и прерывисто, опускаю ладони на плечи, обнимая себя.       Я отлипаю от дверей и быстрым шагом подхожу к столу, на котором творится полный беспорядок. Нервничаю только сильнее, когда не могу найти среди вещей компакт-кассету с записанной на ней музыкой, моей самой любимой, дарующей мне спокойствие в моменты панической атаки. Наконец, мне удаётся её найти под разбросанными тетрадями и стараюсь как можно скорее вставить её в магнитофон, надавливаю на кнопку запуска грубее обычного, и тихая спокойная музыка вмиг распространяется по всей комнате, словно бы загоняя в угол причину моей паники.       Надеюсь, ты не думаешь, что я какая-то сумасшедшая, которая пользуется одним только старьём, пытаясь этим как-то выделиться на фоне всех остальных, несмотря на возможность пользоваться чем-то более дорогим, уникальным. Просто мне до ужаса нравится процесс записывания музыки на плёнку, нравится сидеть за этим делом часами, ведь это отвлекает меня и одновременно успокаивает, и я всегда чувствую приятную безмятежность, стоит мне только включить старенький магнитофон, купленный несколько лет назад на городской распродаже.       Наконец чувствую наступающую волну спокойствия, стоит мне вслушаться в слова певицы, в её ангельский, красивый голос, как у русалки, что обычно завораживали своим пением среди океанов. Тихо подпеваю ей, и противный рой изнутри отступает, уступая место покою. Если у тебя когда-нибудь будет возможность, то обязательно послушай «Running up That Hill» от Кейт Буш, потому что иначе ты будешь жалеть, что не сделал этого раньше.       В комнате прохладно, и мне становится окончательно лучше, но музыку я не отключаю, позволяя полностью ей доиграться. От возникшей усталости я лезу на кровать с ногами и валюсь прямо на спину, укладываясь на мягкую постель, и взгляд зависает в потолок.       Почему вообще всё это произошло?       Сейчас, когда на фоне меня отвлекает мелодия, в текст которой я теперь не сильно вслушиваюсь, я начинаю понимать, что причиной моего внутреннего пожара стал наш гость.       Люциан.       Но теперь, вспоминая о нём, я не чувствую прежней тревоги, но на подсознательном уровне сеются семена сомнений. Пытаюсь разобрать по полочкам недавнее происшествие, но в черепной коробке всплывает только его образ. Его глаза. Такие яркие, игривые, блестящие и переливающиеся, было в них что-то особенное, сокровенное и тайное, и боюсь представить, что я только могу обнаружить в их глубине.       Ведь смотреть людям в глаза — страшно. Потому я всегда понимала Тео и его привычку смотреть в пол, не поднимая ни на кого взгляда. Личности формируются в сознании, а отражаются в глазах. И Люциан не был исключением — в нём словно бы рождались целые вселенные, но все они подвергались неземной катастрофе.       Надо просто выкинуть всё это из головы. Забыть как мимолётный ночной кошмар. Опомниться и не оглядываться назад. Ведь потом будет только больнее.       Но говорить всегда проще, чем следовать пустому обещанию самой себе. Я обещала себе, что больше не позволю образу Люциана проникнуть в голову, и теперь чувствовала груз невероятной вины, в очередной раз обманывая саму себя. Я всегда давала себе обещания, потому что с ними создаётся ощущение полного гаранта, что всё непременно уладится, но все они были лишь пустыми оболочками, как сладкий сон, за которым не следовало ничего хорошего, оставляя меня ни с чем.       Он каждый раз приходил ко мне навязчивой мыслью, от которой невозможно избавиться.       День за днём его образ посещал меня во снах, и мимолётной тенью следил за мной наяву. Я всё никак не могла забыть его манящие глаза, полные нежной игривости. Они казались мне чёртовым наркотиком, который попробуешь лишь раз и потом не сможешь себе больше отказать.       По ночам невольно вспоминалось прикосновение его губ к моей ладони, и казалось, что спустя столько дней, а то и недель, контур его губ до сих пор сохранился на моей коже, незаметным, почти невидимым отпечатком, и только я могла это ощутить, прочувствовать будто бы вчерашним днём.       А по утрам сказанные им тогда слова всплывали точь-в-точь, как говорил Люциан, пытаясь отвлечь меня. До сих пор не могу понять, к чему он тогда сказал про мои глаза, они в самом деле были другими? И почему спустя столько лет Люциан помнил об этом?       В костяном ларце, под самым сердцем, зародилось такое странное чувство, мутное и непонятное, я никогда раньше его не ощущала, и это меня до ужаса пугало. Не могу описать его словами, знаешь, словно это какая-то двоякость внутри меня.       Люциан завораживал всем своим видом, но одновременно наводил внутреннюю панику. Но он ведь не сделал ничего такого, не давал поводов для таких мыслей, но на подсознательном уровне чувствовалось в нём что-то странное, мутное.       Нельзя больше забивать голову глупостями. В очередной раз даю себе мимолётное пустое обещание, что, хотя бы до школьной ярмарки, не буду отвлекаться на ненужные в голове мысли. Они всегда создают рой, а он, в свою очередь, наводит беспорядок. Это очень отвлекает.       Как и голос отца. Я не заметила, как он зашёл в студию, более того, вовсе не слышала его шагов.       Здесь пахнет весенней свежестью и ванилью от зажжённых свечей. Ароматы окутывали с головой и позволяли отречься от мира, отключить природные рефлексы и переключиться только на одну цель. На холст перед собой, пока в руках я держала перепачканную в краске кисть и в другой — палитру с недавно использованными цветами. Эзэлстан разрешил использовать все его материалы для проекта.       Лёгкое прикосновение к плечу отвлекает громче слов. Я растерянно оглядываюсь и натыкаюсь на пару любопытных отцовских глаз, ненавязчиво рассматривающих то меня, то мою картину.       Кстати говоря, про картину — уже завтра я смогу показать её на ярмарке, поэтому сейчас трудилась над ней втрое усерднее.       — Фрейя, милая, мне надо тебе кое-что сказать. — Он легко улыбается и смотрит на меня тёплым, любящим взглядом.       — Что такое? — Я оставляю палитру и кисть на маленькой тумбочке с колёсиками, находившейся рядом.       — Боюсь, что тебя это немного расстроит. — Он начинает издалека, и это уже меня настораживает. Я прокручиваюсь на стуле без спинки в его сторону и смотрю на отца непонимающим взглядом.       — Случилось что-то плохое?       — Не совсем. — Но голос настолько спокойный, что от него веет странным холодом. — Семья доктора Эллсворта любезно пригласила нас на завтрашний банкет.       — Завтрашний?! — Мои глаза округляются от услышанного, не могу поверить своим ушам и мимолётно переспрашиваю. Он кивает.       — Должны быть все, сама понимаешь, будет не очень вежливо, если кто-то из нас не примет приглашение.       — Папа, нет, это нечестно! — Я взвыла от несправедливости, от нахлынувших чувств, от осознания, что ярмарку в этом году мне, как и все предыдущие, придётся опять пропустить.       — Я всё понимаю, но это этикет. — Он резко отрезает и кладёт ладонь мне на плечо, надавливая, когда я попыталась встать со стула.       — Какой ещё к чёрту этикет?! — Тонкий голос раздаётся по всей студии, но отцовское лицо не меняется. Его губы слегка приподняты, но глаза отражают совершенно другое.       Я на секунду опешила, замечая, что из его взгляда исчезла всякая нежность, и рефлекторно дёрнулась, чтобы отец убрал свою руку, но он сжимает ладонь только сильнее, стискивая тонкие пальцы на ткани моей кофты.       — Самый простой этикет. — Он наклоняется ближе, спокойное лицо оказывается буквально напротив меня, на одном уровне, но сказанные им слова вылетают сквозь крепко сжатые зубы. — Которому учили меня, твоего брата и, в конце концов, тебя в том числе. Чего, чёрт возьми, тебе не хватает? Я не понимаю.       — Я просто хочу сходить на эту ярмарку, папа, что тут можно не понять? — Мой голос заметно слабеет и слегка дрожит от такого напора. Я чувствую его горячее дыхание и то, как Эзэлстан начинал постепенно закипать.       Я боюсь его в таком состоянии, я ведь тебе уже говорила об этом.       — Не веди себя, как твой тупой братец, Фрейя. Ты ведь уже взрослая девочка и всё прекрасно понимаешь. Ты не эмоциональный импотент и, думаю, мне не нужно прояснять тебе столь простые правила.       Он не кричит, не пытается замахнуться и ещё пока не злится. Отец никогда не злился — он только закипал и медленно взрывался на атомы.       Его голос спокойный и ровный. Он заглядывает прямо в мои глаза, и я опускаю взгляд, пытаясь избежать прямого контакта, но Эзэлстан отпускает моё плечо и касается пальцами моего подбородка, вынуждая на него посмотреть.       — Надеюсь, я достаточно ясно выразился?       — А я не могу разве днём сходить на ярмарку, а потом вечером… — Замолкаю на полуслове, когда он сильнее стискивает пальцы.       Отец шумно выдыхает прямо мне в лицо. От него веет крепким табаком и дорогим парфюмом.       — Скажи мне, зачем тебе нужна эта ярмарка? Что ты на ней забыла?       — Я просто…. я просто хотела провести время с друзьями и посмотреть, что сделали другие, показать им то, что сделала я. — Мой голос до ужаса дрожит.       Он хмыкает и отпускает мой подбородок, выпрямляясь и переводя взгляд на ещё не законченную картину. Ещё чуть-чуть, всего пару часов, и я точно успею закончить её к полуночи. Не говоря ни слова, отец берёт холст и молча выходит из студии, я вскакиваю и бегу за ним следом.       — Папа, нет, подожди, пожалуйста! — Я цепляюсь за его руки, но он отстраняет меня от себя.       Он идёт по дорожке в цветочном саду, холст болтается в его руках, а я пытаюсь нагнать его в отчаянной попытке остановить.       — Папа, прошу тебя, не делай с ней ничего, умоляю. — Голос дрожит ещё сильнее, буквально проглатываю слова на окончаниях, а глаза начинают блестеть не только от ярких солнечных лучей, но и от осознания, что сейчас Эзэлстан что-то сделает с моей картиной. — Остановись, прошу тебя!       Он заворачивает налево, я бегу следом, всё ещё цепляясь за его руки, и цветочный сад остаётся позади. Мы оказываемся на заднем дворе. Здесь у нас был всегда свежескошенный газон и аккуратная лужайка. И уголок для барбекю на уик-эндах.       Отец берёт небольшую канистру с горючим раствором, который использовался для розжига барбекюшницы, бросает холст на землю, и когда я пытаюсь до него добраться, он до боли хватает меня за плечо одним быстрым движением, сжимает пальцы и рывком отпихивает меня в сторону. От силы толчка я безвольно падаю и разбиваю коленки.       — Папа, прошу тебя, послушай, — жалобно умоляю, не в силах подняться, и в отчаянии подползаю к нему, хватаюсь за брюки, пытаюсь привлечь к себе внимание, отвлечь его от чёртовой картины. — Я была неправа, неправа, папа, только не сжигай её, пожалуйста!       Но он словно бы меня не слышит. Эзэлстан открывает крышку и поливает картину горючим, в нос ударяет этот противный резкий запах, от которого я могу лишь морщиться. Я снова и снова умоляю отца не делать этого, не сжигать то, над чем я так долго работала, ведь если я не посещу ярмарку, то хотя бы моё маленькое, небольшое творение останется со мной на память. И я до ужаса не хотела, чтобы оно превратилось в пепел.       На мои крики и мольбы выходит Афина, она вся растерянная, и я чётко вижу, как она напугана происходящим, но почему-то всё равно не встревает, оставаясь в стороне.       Когда он достаёт зажигалку и чиркает ею, наклоняясь, я резко переключаю внимание и пытаюсь схватить отца за руку, попытаться выбить зажигалку из его пальцев. Он обхватывает меня одной рукой, прижимает к себе, не позволяя добраться до разрушительной вещи в его ладони, я кричу, что есть силы, а он не обращает внимания на мои слёзы и то, как я умоляю его остановиться, одуматься. Я ведь не буду злиться на него, правда-правда, только пусть не сжигает её!       Он поджигает картину, резко встаёт, потянув меня за собой, вынуждая одним только рывком подняться на ноги. Отец прижимает меня к себе, не выпуская из крепкой хватки, пока я отчаянно желаю выбраться, цепляясь ногтями в его руку. Я кричу и плачу, слёзы болезненно обжигают щёки, а голос предательски дрожит и почти что срывается.       Пламя незамедлительно пожирает холст, принимая такой дар судьбы, сжирая с неё все краски и весь мой труд, моё время, старание. Я скулю в отчаянии, пока огонь не становится настолько сильным, что его искры летят в разные стороны, как от чёртового костра. Я перестаю сопротивляться в отцовских руках, только плачу навзрыд и скулю, как раненое животное.       Отец отпускает меня только тогда, когда пламени совсем не остаётся. Он ослабляет хватку, а я в бессилии падаю на землю. Щёки до сих пор горят от слёз, и глаза до ужаса болят, кажется, у меня лопнули капилляры, и если я взгляну в зеркало, то точно увижу, как покраснели белки.       От неё остался только пепел. От моего труда и времени остался только клочок прогорклой пыли. Мне было настолько обидно, что сердце раздиралось в клочья, разбиваясь на мелкие осколки, которые никогда не склеить воедино.       Он наклоняется ко мне, вновь касается пальцами моего подбородка, вынуждая поднять заплаканное лицо. Я не вижу в его глазах ни капли сожаления, и это так неожиданно-резко разбивает меня, заставая врасплох. Никогда не думала, что отец может так поступить со мной. Разрушить то, что я люблю, что я делаю, во что вкладываю всю себя, одним только своим решением, желанием и необратимым взмахом руки.       — Завтра вечером банкет. Теперь я ясно выразился, Фрейя? — Его голос пронизан холодом, что мои кости тотчас начинают ныть.       Я хочу закричать ему в лицо, сказать, как же всё это несправедливо, нечестно и ужасно. Хочу ударить его по лицу, оставить свой след на матовой коже — синяк, ссадину, чёртову вмятину, которая будет напоминать ему об этом дне.       Но вместо этого я могу лишь вымолвить едва слышно:       — Да, папа, я всё поняла. — Пытаюсь улыбнуться, но мои губы бесконтрольно дрожат.       Он ласково улыбнулся и коснулся губами моего лба, целуя с напором. И мякотью большого пальца смахивает одинокие слезинки с моей щеки, вдавливая их глубоко под кожный покров.       — Приведи себя в порядок, котёнок. Будь готова к завтрашнему дню.       В одно мгновение вся его ласка исчезает. Он отстраняется и поднимается, уходя обратно в дом.       Я не решаюсь обернуться ему вслед.