Три сломанных ребра

Глава 14

«Люциан»

      Всё происходящее напоминало игру погорелого театра. И, говоря это, я не имею в виду то, что я задумывал насчёт своей нынешней любимой шлюхи — то, что впоследствии мне неоднократно удалось воплотить в жизнь.       Говоря это, я имею в виду бесподобное актёрское мастерство Фрейи — она, и правда, блистательная героиня бульварных историй. И не верьте всему, чем она смеет делиться. В её разноцветных глазах ещё при первой нашей встрече я приметил нечто странное — диковинное, необычное.       То, что обычно недоступно чужому взору, менее способному различить правду и откровенную ложь. Фрейя может лгать сколько ей душе угодно: в конце концов, я не её отец, чтобы взяться за её мерзкое воспитание. И вряд ли ей когда-то удастся обмануть меня.       Вся эта игра началась в тот самый вечер, когда я подставил девчонке плечо и позволил ей окунуться в мир взрослых. Я поделился с ней своими нескрываемыми эмоциями, даровал ей уникальный опыт соития на капоте моей «ласточки» — и, более того, у неё несомненно был шанс отказаться от всей этой затеи.       Она не стала — и я не смел отказываться от этого увлекательного сценария.       Было в ней что-то, напоминающее отдалённо самый неконтролируемый ужас, смешанный со шлейфом страха; под его действием Фрейя приняла мои условия и в тот же вечер стала моей личной шлюхой. Не сказать, что я видел печаль на её лице, когда прокусывал до крови её тонкие бледные плечи, или когда вынуждал её откровенно унижаться передо мной, проверяя, насколько далеко я могу зайти за грань дозволенного.       И с каждым маленьким экспериментом Фрейя открывала мне всё больше границ для развлечений.       И сегодняшний вечер не стал исключением.       Она стоит передо мной и трясётся как последняя сука. Я вижу во взгляде её разноцветного омута столько граней — и они чертовски притягивают меня, настолько, что я готов ещё один лишний раз обжечься.       Но в то же время они настораживают. Говоря по правде, меня беспокоит психическое состояние её светлой черепной коробки.       Фрейя боится, не скрывает свою ненависть, обнажает жалкую натуру, которую, и правда, можно разрушить одним лишь прикосновением — одним только отказом от игры. Но кто я такой, чтобы лишать себя удовольствия?       Я касаюсь ладонью её мокрой щеки; она едва заметно вздрагивает и робко опускает взгляд вниз — послушно и быстро, словно боясь всего того, что сегодня, несомненно, произойдёт.       — Можешь начать раздеваться, моя дорогая.       На этих словах я оставляю её без присмотра, уверенный в том, что ей некуда бежать в столь поздний час, и что никакая банка с формалином не прилетит мне в затылок — ранее я позаботился обо всех возможных приступах агрессии и надёжно запер стеклянные дверцы на ключ.       И сейчас моё внимание полностью сконцентрировано на малолетней подруге моей дорогой шлюхи. Она перешла все грани дозволенного — так резко и нагло, решив, что имеет хоть какое-то право устанавливать собственные правила и вершить своё правосудие. По меньшей мере, я обязан ответить ей соответствующим уровнем жестокости.       Действие транквилизаторов, должно быть, скоро закончится. Я привязываю девчонку к холодному металлическому столу, фиксирую её черепную коробку, пальцами надавливаю на челюсть и вынуждаю открыть грязный рот, чтобы заткнуть его маленьким шаром, что ненадолго сыграет роль кляпа — стеклянного и чертовски опасного.       Бросаю взгляд на Фрейю: она медленно, но послушно оголяется, мнётся на одном месте и будто стыдливо опускает взгляд, касаясь пальцами краёв своих белых трусиков. Не сказать, что я верю её эмоциям. Возможно, в чём-то она, и правда, была искренней.       Но я увидел достаточно, чтобы усомниться в её способностях к эмоциональному выражению. Честно говоря, меня всё ещё волнуют мысли в её светлой макушке. Фрейя достаточно ловко делится своими страхами, но я чувствую во всей её игре какую-то… скажем так, необъяснимость. Неестественность. Нарочитую патологичность.       Сегодня я расставлю точки. Мне интересно узнать, как она поведёт себя, как обыграет ситуацию и сможет ли обмануть меня.       Не сказать, что всё это задумалось спонтанно. Я просто убью двух назойливых зайцев одним выстрелом.       — М-м… м-х? — Под мякотью пальцев доносится вибрация низкого приглушённого стона. Я бросаю взгляд вниз и едва заметно улыбаюсь, приветствуя новую гостью в своём доме:       — Добрый вечер, — почтительно киваю ей, приглаживая её скулы и обводя ногтем смуглую кожу. — Смею предупредить, что шар у вас во рту стеклянный. В случае сопротивления вы просто пораните себя, а не привлечёте моё внимание.       — М-м… м-м! — Её глаза испуганно расширяются, и она пытается вертеть головой, но у девчонки не получается ничего толкового.       — Так или иначе, сегодня моё внимание полностью принадлежит моей шлюхе, уж извините за столь неоднозначное выражение. Это единственное слово, которое может её олицетворить.       У Фрейи был уникальный шанс избежать сегодняшней ночи, но она до сих пор стоит на одном месте, прикрывая ладонями интимные места, словно от стыда, хотя что я только там у неё не видел. Стоит отметить, что её фигура — выше всяких похвал. Даже анатомические пособии позавидуют этим выпирающим костям, настолько в ней всё было до ужаса идеально. Хотя пара рёбер ей всё же была бы лишней, но об этом чуть позже.       — Брось, перестань стесняться, Фрейя. Здесь все свои, разве не так? — Губы вытягиваются в ухмылке, и сегодня я не собираюсь скрывать своего удовольствия от одного только взгляда на это актёрское мастерство.       Онᴀ ʙᴇдь ʍоᴦᴧᴀ оᴦᴩᴇᴄᴛи ᴛᴇбя ᴨо ᴦоᴧоʙᴇ чᴇʍ-нибудь ᴛяжёᴧыʍ и ᴄбᴇжᴀᴛь ᴇщё ᴨᴩи ᴨᴇᴩʙой ʙᴀɯᴇй ʙᴄᴛᴩᴇче.       И я о том же. Возникшая мысль однозначно права, и я несомненно согласен с ней. Чем больше Фрейя ведёт себя подобным образом, тем больше у меня возникает это непреодолимое желание растянуть удовольствие как можно дольше. Мне хочется поиграть с ней и вместе окунуться в эту сложную головоломку.       Поддаться её страхам, даровать возможность к действию. Посмотреть, что она будет делать. Убедиться в собственной теории — всё же мне не даёт покоя эта возникшая мысль.       Как человек психиатрической направленности, я просто обязан проверить все возможные исходы. Так или иначе, я немногое теряю. Хотя причина, по которой Фрейя привлекла меня с самого её рождения, заключалась в несколько ином, скажем так, факторе. Но и об этом я расскажу, пожалуй, чуть позже.       Я подзываю Фрейю поближе к себе. Она послушно и робко приближается, уже теперь не скрывая своей маленькой груди и лобка, и я вижу, как слегка подрагивают её худые ладони, но не пойму, в чём причина. Фрейя всегда вынуждает меня как минимум дважды усомниться в собственном зрении. Приходится быть излишне наблюдательным и вглядываться в её чудные глаза, прямо как сейчас.       Я смотрю в два разноцветных глаза и удивляюсь — неужели, и правда, она способна на все те грани, что прячет в своём взгляде?       Я вновь касаюсь её мокрой щеки, приглаживаю, дарую ласку, слежу за тем, как бы она потеряла поскорее бдительность, и подкрепляю это брошенной фразой:       — Успокойся, Фрейя. От твоего поведения зависит, что сегодня произойдёт с твоей подругой. Ты ведь дорожишь ею, не так ли?       Но всё же ошибаюсь — мне следовало сказать не это.       — Сэр, пожалуйста… — Она жалобно и слезливо стонет, боясь как будто отвести взгляд, пока я непрерывно смотрю в её глаза.       В которых пляшут на огоньках настоящие черти.       — Не делайте ничего с ней, я вас умоляю. — Она впервые в порыве отчаяния цепляется за мои пальцы, сжимает их, прижимает к своей равномерно вздымающейся груди. — Сэр, прошу вас, только не её…       И опять же — Фрейя не ответила на вопрос. Ответ прячется в двойном дне разноцветных глаз. Зрачки неестественно дрожат, когда она фокусирует на мне взгляд. А губы едва ощутимо шевелятся в тихой непрекращающейся мольбе. Она произносит её, как если бы читала мантру.       Я всё никак не могу зацепиться за это чувство в двойном дне. Пропускаю песком сквозь пальцы, не в силах уловить связь. Она прячет это чувство в самом потаённом уголке своей бездны и отчаянно не выпускает наружу. Не хочет делиться им, не хочет показывать.       Она мне не доверяет — а я, в свою очередь, не позволяю ей больше шептать все эти глупости.       Воздух разрезает звонкий удар; белые стены не поглощают звук и эхом отражают его от себя. Фрейя в тихом ужасе непрерывно смотрит на меня, и вдруг робко опускает взгляд. Напоследок замечаю — её глаза предательски блестят, а ладонь, отпуская мою, прикасается к месту удара. Кожный покров на её бледной щеке покраснел от силы пощёчины.       Я слегка не рассчитал удар, но Фрейя заслужила небольшого наказания. Она, кажется, собирается заплакать — некрасиво на её месте, — и я её осекаю одной фразой:       — Перестань ныть, Фрейя. Лицом к своей подруге, и не испытывай моего терпения. — Говоря это, я непрерывно слежу за ней.       Она робко поворачивается к сегодняшней гостье и даже не пытается столкнуться с ней взглядами. А девчонка в это время отчаянно мычит и желает выбраться из оков, натирающих смуглую кожу и оставляющих после себя полукруг покрасневшего покрова.       Я встаю вплотную к спине своей любимой шлюхи и чувствую чёткий контраст между нашими положениями. И ведь роль этого контраста играет разве что прослойка ткани. Накрываю ладонь Фрейи своей и направляю её вдоль всего хрупкого, костлявого тела. Другой же касаюсь очертаний челюсти и вынуждаю шлюху поднять голову, не позволяя ей прятать взгляд.       Сейчас, не видя её глаз, мне легче контролировать ситуацию. Только потому в первое наше свидание в моём подвале, пропахшем хлоркой и неестественной чистотой для отвода глаз, я и повязал ей чёрную повязку.       Не только чтобы лишить её некоторых чувств и притупить реакцию, но и чтобы полностью взять контроль в свои руки.       Фрейя этому не сопротивляется, только шепчет едва уловимо, очевидно, адресовывая слова извинения не мне:       — Марлин, прости меня, прошу… — её подбородок дрожит в хватке моих пальцев, но я не чувствую горячей влаги слёзного канала, — я не хотела, чтобы так всё обернулось. — И грудь её вздымается неестественно нормально для такого тихого воя.       — Как мило, Фрейя, ты так растрогана? — Я говорю это, хотя не чувствую тоски в её слезливом голоске. — Давай теперь подарим эмоций твоей подруге.       Марлин не может повернуть голову, чтобы избежать представления, но может прекрасно увидеть все эмоции на тонком личике Фрейи.       И услышать, как с её губ слетает неожиданно-сладкий стон, когда я направляю её ладонь к сокровенно-интимному месту.       Марлин ведь так хотела стать ближе с моей шлюхой, и я подарю ей прекрасную возможность увидеть чужой личностный рост. Пусть она немного невольно побудет куколдом.       Пока я ласкаю чужими тонкими пальцами сокровенное место Фрейи, невесомо касаясь половых губ и напирая нажимом на клитор, с её подрагивающих губ слетают стоны. Фрейя пытается опустить голову, скорее непроизвольно, чем осознанно, но я не позволяю ей сделать этого.       Марлин обескуражена ситуацией. Через острое плечо я бросаю взгляд на гостью и вижу, как она в молчаливом шоке смотрит на удовольствие своей горячо любимой подруги.       И адресую именно ей следующее:       — Будь мы в несколько иной ситуации, Марлин, я бы непременно позволил вам к нам присоединиться, — ухмылка касается моих губ, — но, увы, сегодня обойдёмся без группового секса.       Девчонка испуганно глядит на меня, переводит взгляд на Фрейю, стонущую и дрожащую в моих объятиях, а после сильно жмурится, не в силах смотреть на наше разыгранное представление. Но мне не нравится мысль, что она упустит всё веселье.       Я отнимаю ладонь от девичьей и отстраняюсь от Фрейи. Она слегка поворачивает светлую макушку в бок и косится на меня, как бы не понимая, почему я остановился — то ли желая продолжить предварительные ласки, то ли желая прекратить всё происходящее одним только взглядом.       Забавно.       — Принеси сюда металлический столик. — Я указываю взглядом на угол в другом конце светлой подвальной комнаты. Фрейя едва стоит на ногах — они у неё до безумия дрожат, и она, оглядываясь на свою подружку, шаг за шагом направляется к столику. Хватается тонкими дрожащими пальцами за края и пытается привести его ко мне. А я теряю терпение достаточно быстро, глядя на то, как она пытается ослушаться: — Живее, Фрейя, он на колёсах. Не придуривайся.       В разоблачённости просьба-приказ выполняется куда быстрее.       — Можешь успокоить свою подругу, если имеешь на то желание, — разрешаю между делом, разглядывая инструменты на чистой металлический поверхности, и беру один из них.       — Что вы хотите… — Она смотрит на меня этим своим испуганным взглядом, и он завораживает меня, но в то же время вынуждает задаться очередным вопросом.       — Меньше слов, Фрейя. — Уголки губ дрожат, но до улыбки не доходит. — Возьми лучше Марлин за руку. Боюсь, что она от отчаяния испортит свой рот. Разве ты хочешь, чтобы она поранилась?       Фрейя, наконец, обращает должное внимание на стеклянный шар во рту своей подруги. Он скреплён лентой по обе стороны, и закрепить на затылке их не составило никакого труда. Фрейя берёт свою подружку за привязанную руку и пытается её успокоить:       — Марлин, пожалуйста…       Но меня не интересует, какие слова она станет использовать. Мантра исчезает где-то на фоне назойливым шёпотом; я не прислушиваюсь, пропуская слова между фильтрами сознания, поскольку предпочитаю сконцентрироваться на небольшой операции.       Марлин дёргает головой, как только я касаюсь её, поэтому говорю:       — Я попрошу вас успокоиться. Вы ведь не хотите ослепнуть, не так ли? — Она смотрит на меня с прежним испугом, и я чувствую разницу между ней и своей личной шлюхой.       Она кажется естественной в своём ужасе, в то время как эмоции Фрейи выглядят скорее как жалкая попытка выдать их за правду. Но всё же я пока не уверен. Недостаточно ярко и точно разглядел в чужих разноцветных глазах все неестественные грани сознания. Следует ещё немного присмотреть за её поведением.       Я касаюсь пальцами век Марлин, фиксируя их и вынуждая её широко раскрыть глаза. Она пытается зажмуриться, но я надавливаю пальцами на глазницы сквозь прослойку век и предупреждаю:       — Я выдавлю ваши глаза, если не перестанете, Марлин.       Вижу, как Фрейя сильнее сжимает её ладонь и неустанно просит послушаться меня, иначе им вдвоём точно несдобровать. В чём-то всё же она права. И Марлин, наконец, отступает со своей глупой попыткой отвергнуть неизбежное. Я фиксирую её веки при помощи блефаростата — их используют на время хирургических манипуляций для коррекции зрения, — тонкий металл противно щёлкает в тишине белоснежно-яркой комнаты, и его холод проникает под кожу, обнажая чистые слизистые.       Девчонка жалостливо мычит, когда маленькие лапки инструмента надёжно фиксируются и прячутся под веками, не позволяя ей сомкнуть глаза. Ту же самую манипуляцию я провожу и со вторым орбитом — и теперь она не может закрыть оба. Правда, нечто подобное проводится под действием обезболивающего, но не сказать, что мне есть дело до чувств Марлин.       Не сдерживаюсь и провожу большим пальцем вдоль чувствительной слизистой, не в силах спрятать изгиб губ в откровенном удовольствии. Патологическая мысль, проявляющаяся в жестоком ответе, наводит меня на идею: в каком-то смысле, это и есть высшая форма справедливости.       В то время Марлин едва ли не бьётся в конвульсиях, напрочь сдирая себе кожу на запястьях и ногах в глупых попытках освободиться. Она проявляет ярость и мычит, стеклянный шар предупредительно трескается, пропуская на своей прозрачной поверхности одно лишь тонкое очертание, но ещё пока не лопается. Марлин пытается сомкнуть глаза, но у неё ничего не получается, они предательски блестят, а я, видя это, спокойно говорю:       — Плачьте побольше. Вы ведь не хотите, я думаю, чтобы ваши глаза пересохли. К сожалению, у меня под рукой нет капель.       И это было чистой правдой. Хотя у меня в запасе имеется нечто более ценное, но всё же я использую это несколько позже.       — Фрейя, дорогая. — Я обращаю её внимание на себя. Она несколько медлительно переводит на меня взгляд, а после вновь бросает его на мучения своей подруги, кажется, шокированная тем, что я дошёл до этой кручи здравого смысла. Я вновь зову её по имени, в этот раз более настойчиво. В моём голосе нет ни капли любовной нежности, пусть и эта девчонка в чём-то мне симпатизировала. — Можешь отпускать её ладонь. Лучше залезай на стол, садись прямо на неё. Вы непременно вдвоём сегодня сблизитесь.       Она медлит с выполнением лёгкого указания. Смотрит то на меня, то на Марлин. Я вижу какую-то эмоцию в её глазах, но пока ещё не могу понять, какую именно. Её собственные глаза предательски блестят, и слезной канал открывается, касаясь щёк солёной влагой. Фрейя едва притрагивается к краям металлического холода, пытаясь прикинуть, видимо, какую позу будет лучше принять — хотя я до конца не понимаю, что в моих словах ей не понятно.       — Быстрее, Фрейя. Не проверяй прочность моего терпения. — Я тороплю её, и она смиренно принимает правила игры. Торопится, залазит полностью на стол, садится прямо на Марлин, елозит и наверняка чувствует себя неуютно.       Я беру с металлического стола острый скальпель — совершенно новый. Я открыл его специально для этого долгожданного вечера. Очень долго мне пришлось приглядываться к новой подружке своей горячо любимой шлюхи — и, в отличие от Фрейи, Марлин всё же испытала моё терпение, наконец лопнувшее в связи с её глупым подростковым поцелуем.       Отодвигаю подальше металлический столик во избежание случайных или нарочных травм, и протягиваю скальпель Фрейе, рукояткой к ней. Она с каким-то подсознательным вопросом смотрит на него и уточняет тихим голосом:       — Зачем это нужно, сэр? — Её глаза блестят в свете ярких ламп.       — Избавь Марлин от одежды, боюсь, совсем скоро ей станет жарко.       Не стоило бы делать этого, но я с едва уловимой опаской доверяю ей избавление от ненужной прослойки одежды, пока сам отхожу к высокому стеклянному шкафу. В самом конце его угла прячется штатив с давно настроенной камерой. Поглядываю моментами на Фрейю, видя, как она словно мечется в своих эмоциях. Наконец, начинает осторожно резать ткань с жалобным треском. Я ставлю штатив с камерой напротив главной сцены. Включаю, направляю и проверяю игру света через небольшой матовый экран.       Не сказать, что я любитель снаффа, но мне нравится сохранять на плёнку результаты своих работ. В моём личном кабинете подобного хранится крайне много. И на просмотр имеется не только коллекция редкого снаффа, но и, как правило, простые наблюдения в краткосрочных экспериментах. И, само собой, мои самые любимые — видеозаписи с уничтожением личности Фрейи. Время от времени я пересматриваю эти плёнки. Не в попытках разглядеть её взгляд, потому что по большей части он сокрыт за чёрной плотной тканью на глазах, а скорее для эстетического удовольствия.       Мне нравится, как режется её тонкий голосок, когда я до крови лопаю её кожу зубами. И нравится, как она жалобно плачет, когда я заботливо исправляю труды своей ненасытной страсти.       — Ты ещё долго? — Оставляю камеру в покое и возвращаюсь к двум своим гостям. Фрейя что-то шепчет Марлин, но как только я оказываюсь рядом, она вдруг замолкает и испуганно косится на меня. — Только вверх, ты серьёзно?       — Простите меня, сэр, — мимолётом вырывается из её дрожащих уст, и Фрейя, наконец, оголяет грудь своей дорогой подруги.       — Быстрее, Фрейя, — лишь тороплю её.       Она режет лоскуты ткани пополам, дюйм за дюймом; отбрасывает их прямо на чистый пол, спускается всё ниже и ниже, ведёт скальпелем вдоль всего смуглого тела, и руки её до ужаса дрожат, пока она держит между пальцами холодную острую сталь.       — Можешь остановиться. — Говорю это, когда Фрейя доходит до чужого нижнего белья, и я протягиваю ладонь, дабы она отдала мне инструмент. Мне не интересны чужие половые органы — мне хватает светлого выбритого лобка моей личной шлюхи. В конце концов, я не склонен менять партнёров как перчатки.       Она медлит, но отдаёт скальпель. Я оставляю его на металлической поверхности столика и забираюсь с ногами следом к Фрейе. Она удивлённо глядит на меня, выпучив свои разноцветные глаза. Я касаюсь её головы и вынуждаю смотреть вперёд, как и прежде.       Марлин перестала издавать все эти мерзкие жалости — и, наконец, в светлое подвальное помещение вернулась стоическая тишина, которую, впрочем, вскоре нарушает тонкий напуганный голосок:       — Сэр, что вы задумали… — Так я тебе и раскрыл все карты, моя дорогая.       — Наклоняйся ближе к своей подруге, Фрейя. — Я толкаю её в спину и вынуждаю прогнуться, принять более удобную для меня позу. Без стеснения лапаю её оголённое хрупкое тело, вверяя в те позы, которые искреннее оценят все здесь присутствующие, как и объектив камеры.       На треть погружаю пальцы под нежную, бархатную кожу, и сжимаю её худые бёдра. В ответ — сдавленный тонкий стон. А при ощущении моего возбуждения, когда я притягиваю её ближе к себе, чужая кожа покрывается мурашками. Тишина вновь прерывается — в этот раз ремнём и ширинкой. У меня нет желания долго возиться с предварительными ласками — лишь освобождаю ладонь и спускаю её ниже вдоль дрожащего тела, касаюсь половых губ, раздвигаю их и одним только движением прохожусь пальцами по взбухшему клитору.       — Сэр, — она запинается на слове, — не надо, пожалуйста. Только не сейчас, только не здесь.       — С каких пор ты боишься кого-то, кроме… — я теряю слово в голове, как только мысль проносится в черепной коробке подобно яркому светилу, ярче, чем всё это подвальное помещение, — отца?       Фрейя замирает на долю секунд и хочет взглянуть на меня.       — Я не понимаю, о чём вы говорите… сэр?       Я следом надавливаю на неё, прижимая весом и не позволяя повернуть голову.       Причина её внутреннего ужаса принадлежала только одному человеку — и то был не я. И только потому она приняла условия — в ней живёт самый настоящий страх, не похожий на тысячу других.       Зарождается иной вопрос — почему страх проявляется именно перед ним? Впрочем, у меня достаточно времени, чтобы поразмыслить об этом на досуге. Сейчас — несколько иная цель и развязка, близившаяся к кульминации.       Печалит только одно — за время моего отсутствия в её жизни, пусть и короткого, стенки её влагалища явно отвыкли от проникновения. Она слегка возбуждена, это заметно по характерным выделениям, которые я размазываю по головке члена прежде, чем войти во Фрейю наполовину.       В этот раз она менее терпелива к боли. Из неё вырывается громкий болезненный стон, она поддаётся вперёд, но я крепче сжимаю худые бёдра и насаживаю на член, не позволяя отпрянуть от меня ни на дюйм. И не дарую возможность вновь привыкнуть к насильственному слиянию — толчок за толчком, сопровождающийся всякий раз болезненным стоном, так и срывающимся с её манящих бордовых губ.       Поначалу она выгибается, пытается сменить позу, поддаться вперёд, а после и вовсе опускает светлую макушку на чужую грудь, утыкаясь лицом в оголённую кожу девчонки. Светлые волосы падают ей на грудь; я вижу, как сжимаются ладони до побеления костяшек, и вижу, как моя новая гостья чертовски напугана. Она таращится на меня сквозь свою подружку, зрачки сужены и словно бы бешено подрагивают из стороны в сторону. Стеклянный шар в её рту перепачкан густой слюной, её настолько много, что вязкая субстанция пачкает лицо Марлин и медленным потоком вытекает на холодный металлический стол.       Она пытается моргнуть. Её глаза блестят и слезятся, но едва ли солёная влага может как-то облегчить плачевное состояние.       — Надеюсь, что вы не столь расстроены из-за отсутствия прелюдий. — Улыбка непроизвольно касается моих губ, а собственный костяной ларец дребезжит от заметно глубокого вдоха. — Вижу, что у вас совсем нет сил плакать. Не переживайте, Фрейя вам непременно поможет.       И я принимаю непосредственное участие в увлажнении чужих пересохших глазниц. Одним грубым жестом вынуждаю Фрейю отнять голову от чужой груди, хватая её пальцами за светлые локоны волос, оборотом натягивая их на кулак. Фрейя жалобно скулит и пытается коснуться моей ладони, как-то ослабить хватку, но я только сильнее сжимаю волосы, натягивая скальп; наклоняюсь ближе и обжигаю горячим дыханием её нежную кожу у самого уха:       — В попытках спрятаться ты совсем не пытаешься быть доброжелательной хозяйкой, Фрейя. Разве ты не видишь, что у твоей подруги уже пересохли глаза, пока она так страстно наблюдает за нашим соитием? — Каждое слово скрипит в костяном ларце, и мне хочется невольно издать смешок, но я хороню его где-то глубоко внутри.       — Как мне… помочь ей? — шепчет она почти по слогам, опирается ладонями о края металлического стола, по обе стороны от привязанного тела Марлин. Пытается хоть как-то облегчить свою боль, не раздумывая о чужой. Следует её позже наказать за неподобающее поведение.       — Боже… порой ты способна привести человека в неописуемый ужас своей нескончаемой тупостью.       Но слова мало чем помогают этой глупой девчонке. Порой мне кажется, что она просто проверяет степень моего терпения — эту тонкую грань, момент, до которой она может играться с чувством полной безопасности. В ситуации могло сыграть два фактора, но ни один из них мне не интересен и излишне тянуть время не хочется.       В конце концов, я шепчу ей на ухо, чувствуя, как вновь её бледная кожа покрывается мурашками, а она вся неустанно дрожит под моим телом:       — Оближи её глаза. — Говоря это, я вижу, как она замирает на мгновение, словно не до конца веря в услышанное. Фрейя едва желает повернуть черепную коробку, чтобы по взгляду моих глаз оценить, шучу я или нет, но одним только движением ладони я не позволяю ей сдвинуться ни на дюйм. — Или, если же брезгуешь, плюнь ей в глаза. Давай же, Фрейя, не томи. Марлин очень нуждается в твоей помощи.       В этот раз Фрейю долго принуждать к действию не требовалось — едва ли я подсказал порядок, как она поддалась вперёд. Я ослабил сжатые на её локонах пальцы, позволяя наклониться значительно ближе, бросив быстрый взгляд в бок — нужно убедиться, что на запись попадёт сегодняшний спектакль погорелого театра. А после — слегка наклоняю голову, наблюдая за тем, как сука выполняет приказ.       Но будет не столь забавно наблюдать за её унижением, если не добавить к этой задаче маленькую звёздочку. Как только Фрейя приоткрывает свои бордовые губы, я делаю очередной резкий толчок — вместо попытки выпустить слюну, она томно стонет, я вижу, как белеют её пальцы, настолько сильно она их сжимает, ногтями впиваясь в собственные хрупкие ладони.       — Быстрее, Фрейя. — И не позволяю ей медлить ни секундой более.       Предполагаю, что по первоначальному сценарию она желала воплотить в реальность второе моё предложение, но с каждым глубоким толчком она не могла сосредоточиться, с её бордовых губ слетали томные, влажные стоны, пальцы смыкались друг с другом, а стенки влагалища сокращались всё чаще. В конце концов, мне приходится напомнить ей, для чего она здесь находится — ладонью касаюсь её светлого затылка и ощутимо надавливаю, пока дорогая гостья Марлин едва ли не бьётся в болезненных конвульсиях — настолько её слизистые глаз пересохли. На месте Фрейи я был бы куда значительно благосклонен, тем более, к столь прекрасному, слабому полу, как моя гостья. Это в очередной раз доказывает, насколько эта сука эгоистичная мразь.       Лишь спустя долгие мгновения она, наконец, высовывает влажный язык, наклоняется ближе над испуганным и болезненным лицом Марлин, и облизывает её глаза, по крайней мере, стараясь соприкасаться только с белком — Фрейя облизывает сначала один глаз, долго, влажно, так, что едва ли не заливает ей марианскую впадину в оболочку орбиты, когда я слабым шлепком, не глядя, касаюсь ладонью её щёки, она отрывается и принимается вылизывать теперь уже второй.       Улыбка сама по себе касается моих бледных губ, наблюдая, с какой животной страстью Фрейя вылизывает чужие полупрозрачные орбиты, в то время как Марлин отчаянно пытается зажмуриться, сомкнуть глаза в последний раз, но конструкция попросту ей этого не позволяет, и единственное, что ей остаётся — это терпеть. Терпеть невыносимую боль от инородного предмета в глазницах, ощущая себя лишь жалкой и безвольной куклой, никчёмной и ни на что не способной.       Это самое худшее чувство. Признаться честно, я и сам, на самом деле, до ужаса не хотел бы стать беспомощным инвалидом, нуждающимся в помощи извне от второго лица, и на мой скромный взгляд лучше застрелиться, чем доживать остатки своей вечности запертным в собственном теле. Так или иначе, в таком случае умертвить себя — дело не из простых.       И я прекрасно осознаю, насколько беспомощность ужасное чувство в сравнении с многими другими. Человеческая психика способна под многое подстроиться, до ужаса она гибка и прекрасна; но только не с тотальным бессилием, когда единственное, что остаётся — быть молчаливым и невольным свидетелем, прямым участником жестокого решения столь развратного фатума.       И всё же, пусть это останется между нами маленьким грязным секретом.       — Ты пытаешься съесть её глаза, Фрейя? — Обжигая её покрытую мурашками кожу горячим дыханием, я наклоняюсь ближе, наблюдая, как она неустанно облизывает чужие глаза, пытаясь похоронить в своём костяном ларце очередные влажные стоны.       Но она словно не слышит меня, завороженная бесконечным повторяющимся действием.       Она останавливается лишь в момент, когда мякотью тонких пальцев я сжимаю её челюсть, вынуждая отпрянуть от Марлин. Её бордовые губы приоткрыты и ей всё тяжелее держать себя в руках, не поддаться искушению, не стать очередной безвольной актрисой без права выбора. Я шепчу ей на ухо очередную страсть распалённым дыханием, как только она пересекает границу удовольствия и намеревается кончить буквально в следующие мгновения:       — Тебя ждёт последний сюрприз, дорогая. — Говоря это, улыбка сама вновь касается моих бледных губ. — Выбирай с умом. Кого мне сегодня умертвить: тебя или Марлин?       Я предполагал, что от её возбуждения не останется ни следа. Однако людям свойственно ошибаться. Даже мне.       Мне не даёт покоя её праздное спокойствие даже после услышанного, я не могу в полном объёме разглядеть её выражение лица, от того одним только движением вынуждаю суку перевернуться на спину, навалившись на гостью всем весом. Её светлые волосы мягко ложатся на грудь Марлин, а некоторые одинокие локоны невольно своими кончиками неприятно лезут ей в глаза, что рефлекторно пытаются избавиться от чувства инородного предмета, но не могут. Мне не приходится раздвигать её острые коленки, Фрейя открывается мне сама — она без единого намёка на стыд раздвигает в одно мгновение тонкие ноги, и, в следующую секунду, её разноцветные орбиты заглядывают в мои глаза.       Ну надо же… как её возбуждает боль, как бы Фрейя ни пыталась скрыть своей пылкой любви к жестокости. Как я и говорил, не следует верить ничему, что она говорит и показывает на своём бессовестном лице, столь аккуратном и изящном. Я смыкаю одну из ладоней на её аккуратной тонкой шее, ощутимо сжимая, но не надавливая, тем самым вынуждаю обратиться полным вниманием на меня, не отвлекаясь ни на что другое. А другой опираюсь о край металлического стола для лучшей балансировки.       — Ты меня услышала, Фрейя?       Её глаза слабо закатываются; кажется, что она не здесь, и я сильнее смыкаю тонкие пальцы на хрупкой шее, постепенно перекрывая доступ к кислороду. Сонная артерия под указательным пальцем бьётся ощутимо сильнее, чем прежде. Фрейя приоткрывает слегка бордовые губы, но в этот раз из её костяного ларца не создаются прелестные звуки удовольствия — не то она пытается скрыть, что весьма глупо с её стороны, не то неизбежно близится к кульминации. А возможно, что и то, и другое.       В моменте толчки прекращаются — я останавливаюсь, теснее прижимаясь к её худому тонкому телу, и, наконец, её зрачки впиваются в мои собственные. Бледные ладони касаются моей руки, она смотрит на меня с немой мольбой, чувством жалости, желанием поскорее кончить.       — Ты меня услышала, Фрейя? Чёрт возьми, мне следует проверить твой слух? — Я вновь повторяю свой вопрос, спокойно и терпеливо, наблюдая за выражением её лица. Нескрываемо пристально и внимательно.       — По… жа… луй… ста… — шепчет-стонет она по слогам, двигая бёдрами, прося о милосердии. Но я лишь слабо улыбаюсь уголком губ, проговаривая:       — Выбирай. Ты или Марлин.       Её разноцветные глаза закатываются, и губы шепчут едва слышно, но слова слетают с них почти что без раздумья:       — Она.       Фрейя сделала свой выбор. Не убирая ладони от её шеи, я касаюсь её губ собственными, затягивая девчонку в нежный поцелуй, а она без стеснения поддаётся мне, разделяя со мной одну страсть на двоих. Её бёдра поддаются мне на встречу первее, чем я сам продолжаю вбиваться в худое тело. Под языком ощущаю приглушённые стоны громче и ближе, всем своим внутренним естеством, и ухмылка невольно касается меня. Она не смотрит на меня — ещё вот-вот, и она кончит; я не сбавляю темп, ещё несколько грубых, глубоких толчков, и изливаюсь в неё.       Она должна кончить следом, но я избавляю её от искушения. И напоследок, прежде чем выйти, я кусаю её нижнюю губу, оттягивая больно и резко, тяну на себя, отпрянув, и Фрейя тут же фокусирует свой расформированный взгляд и болезненно вскрикивает, а за вскриком следует протяжный стон, полный разочарования.       Горячее дыхание касается её лица. Она смотрит на меня с немой мольбой, её приоткрытые губы слегка дрожат, а кожа на нижней всё же лопнула, когда я её отпустил через несколько мгновений. Густая алая субстанция заливает её рот, окрашивая зубы, и несколько капель катятся по щеке, пачкая матовую, бледную кожу.       Её пальцы сильнее смыкаются на моей руке, которую я так и не убрал с тонкой шеи. Фрейя шепчет едва слышно:       — Доктор Эллсворт… пожалуйста… — От её слабости, от того, насколько эта девчонка готова низко пасть ради оргазма, мне на мгновение становится до ужаса смешно, и мрачный смешок невольно слетает с моих уст. Я не позволяю ей больше касаться своей руки, больше не впиваюсь пальцами в её тонкую шею.       — Я до ужаса разочарован тобой, Фрейя.       Она, кажется, не понимает, о чём я говорю, и никак не может взять в толк быструю смену моего настроения. Пока девчонка пытается уловить хоть какую-то эмоцию на моём спокойном лице, я лишь молча поправляю брюки, застёгиваю ремень.       — Нельзя ведь быть такой эгоисткой. Почему ты считаешь, что имеешь право выбора, кто умрёт, а кто нет?       — Но вы… вы ведь сами… — В её глазах мелькает вселенское непонимание, но, признаться честно, едва ли я ей верю.       — Я лишь задал тебе вопрос. Ты могла отказаться от него, но, видимо, ты решила, что собственное удовольствие дороже чужой жизни.       В конце концов, мне лишь хочется ещё немного растянуть удовольствие с ней.       Я оставляю её лежать на Марлин, а сам спускаюсь на холодный кафельный пол, залитый светом высоковольтных ламп. Камера до сих пор записывает, когда я ненадолго отлучаюсь в ещё одно небольшое подвальное помещение. Мне нет необходимости включать свет, я недолго здесь нахожусь, но мельком поглядываю за суетой Фрейи. Она разворачивается и с трудом приподнимается, медленно, с нагнетающим внутренним чувством, — я это чувствую даже отсюда — она осторожно поглядывает на Марлин, смотрит, как слезятся её глаза — теперь уже не от конструкции, а от того, какой выбор сделала её подруга. В одно мгновение, буквально за секунду с её губ слетел короткий ответ, в целом, решивший на сегодняшний вечер судьбу кого-то из них.       Когда я возвращаюсь, Фрейя с ужасом смотрит то на меня, то на циркулярную пилу.       — Доктор Эллсворт, что вы…       — Фрейя, пожалуйста, закрой свой рот и не задавай лишних вопросов. У тебя нет ни права выбора, ни права голоса. Ты должна была понять это уже давно.       Она очевидно хочет сорваться с места, но страх окутывает её тело в считанные мгновения, а когда я двигаю конструкцию с циркулярной пилой ближе к металлическому столу, девчонку и вовсе пробивает неконтролируемая дрожь.       — Сядь так, чтобы твои ноги свисали вниз. — Указывая ей, я настраиваю высоту конструкции так, чтобы пила не соприкасалась с краями металлического стола, но своей остротой могла не просто надрезать кожу, а распилить хрупкие кости до чётких хрустов.       — Что вы…       — Что я тебе только что сказал? — Я не позволяю ей договорить.       Чем меньше Фрейя позволяет себе откровенно врать, тем легче прочитать эмоции на её лице.       Ей приходится подчиниться. К счастью, она недолго думает, прежде чем её ноги, наконец, свисают с края металлического стола, и я, не желая оттягивать неизбежное, хватаю её тонкую ножку и приставляю к циркулярной пиле — пока ещё выключенной.       Она истерично пытается потянуть ногу на себя, прижать её к своему телу, лишь бы избежать наказания, но разница в силе решает всё — она не может сдвинуть нижнюю конечность ни на дюйм, а моя свободная рука тянется к выключателю сбоку на конструкции. Я не прижимаю пока ещё конечность полностью к заострённым зубчикам, но матовая кожа едва ли ими обрамляется. Этого хватает для того, чтобы вызвать у Фрейи реакцию:       — Люциан, пожалуйста, не надо, прошу вас, — она пытается отдёрнуть ногу, но едва ли у неё что-то получается, — пожалуйста, не надо, пожалуйста…       Она неустанно умоляет, как последняя сука. И её глаза округляются в нескрываемом ужасе, когда я одной только кнопкой привожу циркулярную пилу в действие — зубчики начинают раскручиваться, постепенно набирая обороты в скорости. А после — с её губ слетает истошный крик, болезненный, до ужаса напуганный; её нога под моими пальцами напрягается, и в одно мгновение густая алая субстанция пачкает матовую, бледную кожу, заливая собой всю нижнюю конечность, стекая вниз и капая на кафельный пол. Руками она хватается за край металлического стола, всё ещё пытается отпрянуть, отодвинуться, как можно дальше убежать отсюда, но у неё ничего не получается.       Циркулярная пила лишь рассекает её нежную кожу, а Фрейя, прямо как актриса, строит гримасы боли, умоляет с постепенно угасающей надеждой, и раз за разом пытается столкнуться со мной лишь единственным взглядом.       В конце концов, она не придумывает ничего лучше, как одним мгновением выпалить безумную идею, по сути говоря, раскрывая мне и без того все открытые пути к действиям:       — Люц, пожалуйста! Я сделаю всё, что вы захотите! Правда, только прошу вас! Не отрезайте мне ногу… нет! — Она истерично кричит, задыхается в своём очаровательном ужасе, и только сейчас я проявляю интерес к её словам, даже не думая злиться, что она нарушила очередной приказ. Единственный, который от неё требовался. Закрыть свой рот — и всё же, только в тех случаях, когда она, не достигнув начала экзекуции, начинает оттягивать неизбежное. Это едва ли касается интересов моего внутреннего естества.       Я позволяю сдвинуть конечность только на дюйм, как бы в знак того, что я заинтересован в её словах. А когда поднимаю на неё, наконец, взгляд, она тут же впивается полными ужаса глазами в мои зрачки, до сих пор пытаясь сыграть на милосердии. Звук циркулярной пилы напряжённо заполняет всё подвальное помещение и, кажется, даже моя новая гостья замолкает, не в силах смотреть на чужую экзекуцию. А зря. Замечая это, я говорю, обращаясь не к Фрейе, а к Марлин:       — Очень жаль, что вы так и не решились посмотреть, как я буду отпиливать вашей подруге ногу. В конце концов, она вас не пожалела, когда сделала свой выбор на этот вечер.       Но Марлин так и не взглянула на меня. Совестливая девчонка, и очень жаль, что такие умирают прежде, чем их естественное время подходит к своему логическому завершению.       — Фрейя, ты, и правда, согласна на всё?       У неё был шанс передумать, но Фрейя с самого начала была согласна:       — Да, Люциан, пожалуйста… пожалуйста, я сделаю всё, клянусь вам… сэр, только не лишайте меня ноги, прошу…       Я выключаю циркулярную пилу и в то же мгновение отпускаю нижнюю конечность Фрейи, которую она моментально притягивает к себе, прижимает к своему похеревшему телу, глядя на меня испуганно, с ужасом… с этим очередным смутным чувством для меня.       Я до сих пор не могу понять — почему она изначально пошла на всё это? Впрочем, пожалуй, будет лучше, обсуди мы это позже.       Отодвигая конструкцию в сторону на достаточное расстояние, я придвигаюсь к столу ближе, вплотную прижимаясь к Фрейе так, что кровь на её ноге пачкает мои собственные чёрные брюки. Ткань пропитывается густой субстанцией, и я ощущаю на коже приятный холодок от такого соприкосновения с её кровью. Я касаюсь ладонями её лица, вынуждая поднять на себя взгляд, который она неожиданно решила от меня спрятать в вынужденной близости, не то от стыда, не то вновь разыгрывая очередной спектакль. Она смотрит на меня с каким-то подсознательным вопросом, который так и не решается задать за весь сегодняшний вечер, а я не имею желания его у неё узнавать. У неё был шанс задать свой чёртовый вопрос, но видит Бог, что сегодня нас ждёт нечто гораздо интереснее, чем простые игры в вопрос-ответ.       И с этим сексуальным внутренним страхом, в который я едва ли могу поверить. Она, и правда, хорошо играет свою роль, я полностью обескуражен её мастерством. Бордовые губы слегка приоткрыты и слабо дрожат, Фрейя до сих пор прижимает к себе слегка раненую ногу, а я, наконец, наклоняясь ещё ближе; так, что чувствую её дыхание на собственных бледных губах. Говорю:       — Ты убьёшь Марлин.       — Что?       Мне нравится, как она строит из себя глупую девчонку, и порой мне хочется подыграть ей:       — Если ты хочешь жить, моя дорогая, то тебе предстоит умертвить свою горячо любимую подругу. Убьёшь Марлин — и ты останешься в живых, я тебе обещаю.       Она не совсем понимает, что я от неё хочу. Нет, не так. Она не верит очередному пустому выбору без выбора. Я даю ей возможность уложить мысль в её глупую светлую макушку, отворачиваясь и отходя в сторону буквально на считанные секунды.       И когда я вновь возвращаюсь к ней, прижимаясь к её телу, между нами появляется острый новенький скальпель, только что вскрытый из стерильной упаковки. Фрейя впивается в него пристальным взглядом, кажется, до сих пор не веря, что ей предстоит сделать.       — Если сможешь её убить, то обещаю, в следующие наши насильственные слияния я буду нежен с тобой. И тогда ты не потеряешь свой прекрасный глаз. — Едва ли я заканчиваю мысль, как моя любимая сука заглядывает в мои глаза.       — Потеряю… глаз? — Она шепчет едва слышно.       — Конечно, Фрейя. У тебя до боли прекрасные глаза. — Говоря это, нежная улыбка касается моих бледных губ, я наклоняюсь ближе и касаюсь её щёки едва ощутимо. — Я собирался в следующую нашу встречу забрать у тебя правый глаз.       Неважно, когда это произойдёт, в следующую нашу встречу или нет, но однажды я заберу её нежный голубой оттенок.       Я не позволю ей долго думать, надавливая очередным вопросом, подталкивающим её к скорому принятию решения. Впрочем, права отказаться у неё не было, ведь она согласилась на любой исход сегодняшнего вечера, а я просто позволяю ей почувствовать иллюзорное чувство собственного выбора:       — Что ты решила, моя дорогая?       Вместо тысячи слов — одно действие. Она осторожно, едва касаясь моей кожи, забирает острый стерильный скальпель и оглядывается на Марлин. Её взгляд полон вселенской тоски и сочувствия, но, как я уже говорил, едва ли я мог поверить в искренность её чувств. Она могла бы выбрать себя. Я бы, в любом случае, не смог умертвить свою горячо любимую Фрейю — слишком мало я с ней наигрался за столь короткие наши «свидания».       — Лучше делать это стоя. — Я подсказываю ей, когда вижу, что она пытается как-то пристроиться над телом Марлин, и следом оглядывается на меня, слабо кивает и медленно слезает с металлического стола, теперь уже нагретого, что совсем скоро испачкается в чужой жертвенной крови. — Тебе же удобнее будет, моя дорогая.       Фрейя встаёт на носочки, сжимая в своих тонких пальцах острый скальпель. Его конец опасливо блестит в свете высоковольтных ламп, и, всё же, нервы Марлин окончательно сдаются: она не просто плачет, а воет сквозь стеклянный шарик во рту. В какой-то момент, в комнате, заполненной этим низким отчаянным воем, раздаётся тонкий хруст, и я, прижимаясь к спине Фрейи, заглядываю в чужое смуглое лицо.       Марлин настолько сильно сжала челюсть, что стеклянный шар попросту лопнул у неё во рту. И маленькие, и крупные осколки болезненно впились в её слизистые. Она вопит изо всех сил, видимо, надеясь, что хоть кто-то её услышит. Но правда в том, что в поместье нет никого, кроме нас троих.       Гувернантка находится в отпуске — больше свидетелей быть и не могло.       Я наклоняюсь над самым ухом Фрейи, обжигаю горячим дыханием и спокойно говорю:       — Смотри, как она мучается, Фрейя. Смотри внимательно, как мучается Марлин. И всё это по твоей вине, понимаешь? Только ты виновата в том, что с ней происходит. — Я не слежу за тем, что выражает её лицо в это мгновение, лишь чувствую, как с каждым новым словом, слетающим с моих бледных уст, её ладони, сжимающие скальпель, дрожат всё сильнее. — Пока ты получала удовольствие, трахаясь со мной, Марлин ужасно мучилась. И даже тогда ты выбрала её. Ты выбрала её, потому что сама не хочешь умирать, не хочешь, чтобы твоё удовольствие кончалось, не так ли, моя дорогая?       — Неправда… всё это неправда… — Её голос дрожит так, что она, и правда, начинает рыдать в одно мгновение. Сомкнутые на скальпеле пальцы дрожат хуже корабля во время шторма, а крупные слёзы из открытого слёзного канала стекают мокрыми дорожками по её светлым щекам, к подбородку, к самому концу — местами на металлический стол, местами на тело Марлин.       — Какая же ты лицемерная сука. — Я завожу руки за её костяной ларец, прикасаюсь к дрожащим ладоням, позволяя немного успокоиться, но вряд ли это что-то изменит. Впрочем, у неё нет выбора.       Бледные губы мягко прикасаются к её светлому затылку, я наблюдаю за тем, как Фрейя мешкает.       — Давай же, дорогая. Прекрати её страдания, и тогда ты будешь жить. Ты обещала, что исполнишь всё, что я захочу, а я обещал тебе, что ты останешься в живых. Разве это не высшая мера справедливости, Фрейя?       Я направляю её — и разделяю одно чувство на двоих. Она послушно проводит скальпелем вдоль костяного ларца Марлин; я слышу, как Фрейя смыкает губы, пытаясь приглушить своё сбившееся из-за слёз дыхание, а Марлин… Она кричит, изгибаясь всем телом, страдая в полной мере, захлёбываясь кровью из-за открытых ран во рту.       Даже я не прочь прекратить её страдания, потому в этот раз — её первый, — помогаю собраться с мыслями, направляя, водя скальпелем так, что её движение почти что собственные, рефлекторные. Я лишь рычаг между её совестью, существуй она вообще, и её желанием жить.       В конце концов, сжимая её ладони в своих, я оставляю ориентир над самым сердцем, аккурат между рёбрами. Один только удар — и чужие мучения прекратятся. Я не отпускаю её бледные ладони, чтобы она не сбилась с точки удара, но не напираю — хочу, чтобы она сама переступила кру́чу здравого смысла. Тогда мы, и правда, станем едины в наших желаниях внутреннего естества.       — Ты хочешь жить. — Я шепчу ей в самое ухо, аккуратно и едва слышно. Не вопросом, а спокойным утверждением. Как одобрение чужого скорого жертвенного конца.       — Я…       — Ты.       — Хочу…       — Хочешь.       — Жить.       Последнее слово мы произносим одновременно. И в то же мгновение Фрейя надавливает скальпелем на костяной ларец, почти не примеряясь с местом, вонзая его в самый центр несимметричного органа любви одним лишь ударом.       Её ладони больше не дрожат. Они более не нуждаются в моей поддержке, и я отпускаю их, только лишь касаюсь её плеч, нежно и мягко, приглаживая матовую кожу. Но Фрейе словно этого мало, она повторяет из раза в раз, вынимая скальпель и вновь вонзая его в сердце Марлин:       — Я хочу жить… я хочу жить… я хочу жить…       Её бледные ладони пачкаются в чужой густой крови. Алая субстанция заливает не только её руки, но и всё теперь уже неподвижное тело на металлическом столе, что совсем скоро вновь охладеет. Кровь здесь буквально повсюду: на руках, на теле, каплями они пачкаются на светлых локонах моей суки, она брызгается из стороны в сторону, размазываясь по кафельному полу. Кровь заливает её костяной ларец, я вижу это, когда отхожу на шаг в сторону, наблюдая за её патологической истерикой, рождённой отчаянным желанием жить.       В одно мгновение она, наконец, успокаивается. Тишину подвального помещения прерывает звонкий стук скальпеля о кафель пола. Фрейя чересчур медлительно повернула черепную коробку в мою сторону и сделала маленький шаг ко мне — её лицо каплями испачкано в чужой крови, её руки залиты этой жидкостью, вязкой и тёмной; всё, что попало ей на оголённую грудь, медленно стекает мокрыми дорожками вдоль всего её хрупкого девичьего тела.       Когда между нами остаются ничтожные дюймы, она медленно оседает на пол, пряча свой испуганно-завороженный взгляд необычных орбит. Напрочь стёртые коленки об металлический стол, когда мы были с ней в насильственном слиянии, в полупрозрачных синяках и ссадинах, бьются о холодный кафель, дополняя кроваво-красную картину ещё несколькими каплями алой субстанции. Она осторожно, пальцами едва касаясь пола, на четвереньках ползёт ко мне — как-то медлительно, очарованно, с бешено бьющимся сердцем в костяном ларце.       Фрейя едва ощутимо, словно боясь разбить вдребезги драгоценно-редкий фарфор, касается ладонями прослойки моих чёрных брюк, медлительно поднимает черепную коробку, устремляя на меня взор. В её прелестных глазах — интерес. И не только он — страх, скорбь, ненависть.       Нескрываемый ужас. И кое-что ещё — настоящую патологию, неправильную и аномальную.       Слабая улыбка касается моих бледных губ, я нежно касаюсь её светлой макушки, и Фрейя слабо вздрагивает от прикосновения, но не пытается отпрянуть, а наоборот, лишь теснее прижимается к моей ноге, пачкая своей — и не только, — кровью мои чёрные брюки.       — Сэр… — Её тонкий голос нарушает стоическую тишину подвального помещения. Она нервно сглатывает и щекой прижимается к прослойке брюк, не отрывая от меня своего испуганного взгляда. — Пожалуйста, прошу вас, только…       Уголки губ тянутся выше, сильнее растягивая улыбку, приобретая характер нечеловеческого оскала, и мне приходится прикусить нижнюю губу, лишь бы не испортить столь сокровенно-интимный момент её тихой мольбы.       — Не убивайте…       Её распухшие от укусов губы движутся в такт, едва заметно, тихо нашёптывая мантру мольбы, как и прежде, пока болезненно знакомые пальцы касаются моей шеи.       — Меня…       Как же мне нравится её двуличное мразотное поведение. Больше всего в жизни меня привлекали не столько человеческие испорченные души, сколько патологические искажённые — никогда нельзя было предугадать их следующий шаг.       — Пожалуйста, Люциан, не убивайте меня. Вы мне обещали.       И не отрывая от неё завороженного взгляда, я, наконец, осознаю смысл всё это время нависающего чувства смутного, подсознательного вопроса — после всего произошедшего тихим вечером, Фрейя раскрылась передо мной наилучшим образом, чтобы сопоставить все ответы, возникшие в моей черепной коробке ещё с самой первой нашей встречи, тогда, в том далёком прошлом.       Ею движет самая настоящая, губительная и прискорбная одержимость. Нет ничего хуже в человеческом оскале, чем болезненная, патологическая мания. Она доказала это одним только недавним порывом, одним только желанием остаться в живых. Жить дальше и мириться с мыслью на сердце, что её руки перепачканы кровью в чужом, почти что бессмысленном убийстве — в конце концов, Фрейя одержима жизнью. И вовсе не той, какую желает разумный человек.       Хуже может быть только иное — когда кто-то другой разделяет чужую одержимость одним чувством на двоих. И ей до безумия повезло, что этим человеком оказался именно я.