Три сломанных ребра

Глава 16

«Фрейя»

      Я помню только свои испачканные ладони, залитый кровью кафельный пол, темноту перед глазами и всё — я отключилась в одно мгновение, и мне это, правда, казалось настоящим спасением, моментом, когда мне больше не нужно ни за что переживать. Я не чувствовала ни тепла, ни холода. Я ничего не чувствовала; я помню только кромешную тьму перед тем, как начала что-то слышать. Я слышала чей-то голос над собой — мужской, низкий, такой обеспокоенный, но едва ли мне было подвластно разобрать хотя бы слово. Голос просил меня о чём-то, но я не знаю, о чём именно. Он казался мне таким далёким, словно бы шептал, но в самое ухо — настолько был всё же громким, и в то же время таким неразборчивым. Этот голос обнимал меня, я помню едва уловимую теплоту, которая от него исходила. Этот голос прижимал меня к себе, обнимая; я помню прикосновения к своим испачканным в крови светлым волосам, помню, как чьи-то пальцы оказались на моём лице, пытаясь, кажется, привести меня в чувство.       Но я не могла даже открыть глаза, да и не сказать, что я хотела. А потом голосов стало больше. Тот мужской, обеспокоенный и низкий, стал далеко не единственным. Он словно бы растворился в потоке нескончаемого гула. Чужих голосов возле меня в одно мгновение стало настолько много, что ещё бы чуть-чуть, и моя голова могла треснуть от напряжения. Меня постоянно кто-то трогал, я чувствовала чужие прикосновения на своём теле; помню, как кто-то с силой сжимал мои запястья, как что-то мягкое соприкоснулось с бледной кожей. В какой-то момент я пыталась открыть глаза, но едва ли мне это удалось — здесь было светло, очень светло, и это точно не рай и не ад. Не даже какое-нибудь святилище.       Что-то соприкоснулось с моими теперь уже бледными губами, и мягкий, ненавязчивый поток свободы, наконец, меня коснулся. Что-то сдавливало мою грудь раз за разом, и эти глотки, кажется, воздуха, постепенно приводили меня в чувства. Я слышала чью-то радость, в которой скрывалось лёгкое напряжение, но после этих слов, едва ли которые я разобрала — это навязчивое волнение исчезло. Когда я попыталась открыть глаза снова, то света стало чуть меньше; я попыталась оглядеться и заметила, что вокруг меня теперь уже не так много людей, как казалось до этого.       Кто-то из них светил мне в глаза тонким лучом света, другой что-то спрашивал у меня, а я лишь чувствовала, как слезятся мои глаза, как этот мягкий, нежный поток всё касался и касался моих губ, и я с жадностью глотала кислород. Я пыталась дёрнуть рукой, но у меня ничего не получалось, и меня это вводило в самый настоящий ужас. Почему я не могу двигать своими руками? Что с ними случилось?       В сознании вдруг промелькнуло воспоминание, как когда-то Люциан хотел отпилить мою ногу, и мне вдруг навязчиво показалось, что моих рук нет. Что их, и правда, нет. Что их взяли и отрезали, пока я была без сознания, и эта мысль за считанные мгновения наводит на меня неконтролируемую панику. Я всё пытаюсь дёргать руками, пытаюсь пошевелить ногами, но у меня ничего не получается. Почему у меня не получается пошевелиться?       Люди вокруг меня снова распереживались, даже больше, кажется, чем я. Помню, как что-то опасное блеснуло в ярком свете, а потом настало, наконец, очередное облегчение за несколько долгих секунд. Перед глазами всё снова плывёт, но я не теряю сознания, как до этого, я лишь чувствую, как страх и паника медленно, но верно отступают.       — Вы меня слышите? — Чей-то женский голос пытается до меня достучаться, я слышу её прямо над самым ухом.       — Вы помните, что случилось? — Это тот же голос, что и до этого? Или мне кажется?       — Вы осознаёте, где вы находитесь? — Где я нахожусь, и правда?       Они всё задают все эти вопросы, ответы на которых у меня нет. У меня самой появлялись только новые вопросы с каждым сказанным им словом. Где я нахожусь? Что со мной случилось? И что со мной теперь произойдёт?       Одним словом, мы куда-то уехали, и было это очень, очень долго. Да так, что я в какой-то момент просто-напросто отключилась. Мне кажется, что тот блеск в ярком свете — это шприц с каким-то сильным лекарством, ведь из-за него подавился страх, а после на меня накатила такая сильная усталость, просто словами не описать. Когда я снова открываю глаза, то единственное, что я вижу перед собой — это белый потолок. Такой чистый и такой странный.       Я пытаюсь двинуть головой, а от движений она у меня ужасно раскалывается, словно меня огребли мешком прямо по затылку. И всё же я осматриваюсь и понимаю, что нахожусь в какой-то комнате, где была только одна стальная дверь, а когда я слегка запрокидываю черепную коробку назад, то замечаю и одинокое окно, находящееся как-то чересчур высоко от кафельного белого пола, а к нему были приделаны железные решётки с двух разных сторон. Где я нахожусь, чёрт возьми?       Я пытаюсь пошевелить руками, но у меня опять ничего не получается, хотя в этот раз мне удаётся понять, почему именно — мне привязали руки и ноги. Я сфокусировала взгляд и поняла кое-что ещё. Меня привязали к кровати. Она была чистой и белой, но это не моя постель. Это не моя комната. Я совсем не знаю, что это за место, и не могу даже прикинуть примерно, куда меня привезли.       Но в этот раз на меня почему-то не накатывает паника, я чувствую только расслабленность и лёгкую головную боль. Когда я закрывала глаза на несколько мгновений, а после открывала их, то замечала, что за окном уже совсем другое время суток — до этого было, кажется, утро, а теперь поздний вечер. Когда я моргаю ещё раз, то время сменяется на позднюю ночь, но ко мне так никто и не пришёл за это время.       Пришли только на следующий день, когда я открыла глаза вновь и поняла, что уже наступило утро.       Стальная дверь открылась, и в замкнутом пространстве появился мужчина. Он был высоким, с тёмными волосами и сединой по бокам, его глаза такие ядовито-зелёные, что я невольно отвела взгляд на несколько секунд, потому что этот человек казался мне до ужаса странным. А ещё он был одет в белоснежный, выглаженный до идеала халат. Он прошёлся по комнате и подошёл ближе к моей постели. Не присел на край, а остался стоять, и в руках его был, кажется, не то планшет с бумагой, не то записной блокнот. Плохо разобрать, когда источник света в этой комнате такой яркий, здесь и без того слишком светло из-за белого цвета. Здесь были и белые стены, и белый кафельный пол, и белый потолок.       — Доброе утро, Фрейя. Я ваш лечащий врач — доктор Адриан. Как вы себя чувствуете? — Он кажется доброжелательным, и его губы вытягиваются в слабой, понимающей улыбке. Что он там себе понимает?       Я выдыхаю, когда отвечаю вопросом на вопрос:       — Где я нахожусь?       — Вы не помните, что случилось накануне? — Он осторожно интересуется, слегка склоняя голову в бок.       — Если бы я помнила, то могла и не спрашивать. Вы тупой что ли? — Я совсем не слежу за тем, как выражаюсь, и не сказать, что меня это как-то беспокоит сейчас.       Но выражение лица мужчины не меняется, когда я его косвенно оскорбляю, он лишь спокойно поясняет:       — Вы находитесь в психиатрической клинике после вашей попытки самоубийства. Приношу извинения, что мы не можем провести нашу беседу в кабинете, и что мы сейчас не в равных условиях, но, к сожалению, это, — он указывает взглядом на то, что я сейчас прикована к постели, — пока единственный способ убедиться, что вы не станете вредить себе снова.       — Я по-вашему настолько глупа, чтобы попытаться себя убить?       — Тогда зачем вы попытались убить себя, Фрейя?       И правда, зачем? Когда я пытаюсь вспомнить последние дни, прежде чем попала в больницу, то первое, что мне приходит на ум — та самая злосчастная ночь в холодном подвале доктора Эллсворта. Когда я вспоминаю события той ночи, меня бросает в лёгкую дрожь, и до меня доходит, что кульминация того дня закончилась смертью Марлин. Я помню, как меня гложило и пожирало изнутри чувство вселенской печали и вины, но сейчас, когда я об этом вспомнила, мне было так… всё равно. Не пойму, меня это не беспокоит из-за действия каких-то лекарств, из-за которых до ужаса клонило в сон, или мне, и правда, было всё равно на смерть Марлин?       Но если мне было всё равно, что она умерла, тогда зачем я пыталась себя убить?       — Просто… мне было плохо. Очень плохо. Накопленный стресс плохо сказывается на организме, может в тот момент мне показалось это единственным выходом, я не знаю. — Мой голос звучит глухо, когда я говорю это.       — Я вас понимаю, Фрейя, конечно… в такой период жизнь всегда кажется сложной. — От его манеры речи я чувствую, как лёгкий угол злости зарождается где-то внутри меня, настолько доктор Адриан пытался походить на добропорядочного человека, но я знаю, что все люди — те ещё ублюдки. — Если вы готовы обсудить это, то я с радостью вас выслушаю.       Не ври мне, лживый ублюдок. Тебе это неинтересно, это просто твоя работа — спасать таких, как я, и не более того.       — Когда я смогу уйти отсюда? Я хочу вернуться домой. — Я смотрю на него с лёгкой печалью, надеясь, что это мне поможет, но в глубине души всё же осознаю, что после попытки самоубийства меня так просто отсюда не выпустят.       — Как только мы убедимся, что с вами всё в порядке.       — Когда я смогу увидеть свою семью?       — Ваш отец приходил вчера, но вы спали. У транквилизаторов есть побочный эффект в виде сильной усталости и сонливости.       — Вы не знаете, когда он снова придёт?       — Нет, не знаю, — доктор лишь пожимает плечами, кажется, понимая, к чему я клоню, — но как только он придёт, то вы сможете увидеться. Ну так что, вы хотите поговорить? — Он легко намекает на свой предыдущий вопрос, но я только мотаю головой.       — Со мной всё в порядке. Мне просто было очень плохо, я и сама не знаю, что на меня нашло… Доктор, когда меня развяжут?       — Как только мы поймём, что вы не представляете угрозу самой себе.       Ублюдок. Наш разговор закончился быстро. Доктор Адриан ещё пытался меня о чём-то расспросить, но я съезжала с любой его попытки выяснить, что со мной случилось в день самоубийства. Я никогда не расскажу ему, почему я это сделала и что стало отправной точкой к такому безвозвратному действию.       В какой-то степени, моё молчание сыграло против меня же. Доктор Адриан посещал мою палату трижды в день, а этих самых дней прошло уже достаточно. Я поняла это, когда в какой-то момент меня, наконец, освободили от этих оков, натёрших мою нежную кожу пока только на ногах, ведь мои запястья были до сих пор перебинтованы тугими эластичными повязками, а после меня проводили в комнату, где можно было повидаться с посетителями.       — Папа? — Как только я вижу его, то подбегаю и набрасываюсь с объятиями. Отец лишь мягко обнял меня в ответ и положил свою холодную ладонь на мой светлый затылок. — Я по тебе очень скучала…       И это было правдой, сама не знаю, почему. Время в клинике шло очень медленно, особенно с учётом моего постоянного заточения в замкнутой одиночной палате. Находиться постоянно связанной мне, откровенно говоря, надоело, но поделать с этим я ничего не могла — доктор Адриан изо дня в день повторял, что это для моего же блага, и что они освободят меня, как только я перестану быть для себя опасной. Как я могу вообще быть опасной для кого-то, особенно для самой себя?       — Как ты себя чувствуешь, дорогая? — Я поднимаю на него взгляд, а отцовские губы вытянуты в немного печальной улыбке.       — Когда ты меня заберёшь, папа? Я очень хочу домой, пожалуйста, забери меня. — Я не отвечаю на его вопрос, только лишь смотрю на него с тоской, так, чтобы он мне не отказал, и я молюсь, чтобы он согласился.       — Как только тебе станет лучше. К сожалению, это решаю не я, дорогая, ты ведь знаешь. — Он гладит меня по волосам, всё ещё улыбаясь этой печалью на бледных губах.       — Я впервые вижу тебя таким. Почему тебе грустно?       Отец только крепче прижимает меня к себе, и его холодная ладонь скользит по моей щеке. Он приглаживает кожу мякотью пальцев, говоря:       — Мне печально, что ты сделала это. Почему ты хотела себя убить?       — Это ты меня нашёл, папа? — Я вновь отвечаю вопросом на вопрос, ведь мне надоедает постоянно слышать одну и ту же фразу «почему ты сделала это с собой?» — В тот день. Это ведь ты обнаружил меня в ванной, да?       Отец ничего не отвечает, лишь только слабо кивает в знак подтверждения.       — Тогда… какой сегодня день? Ты можешь сказать мне, как долго я здесь нахожусь?       Я уже давно потеряла счёт времени в пространстве. Казалось, что только вчера меня привезли в клинику после попытки, но ощущалось это иначе, словно прошла целая вечность с того самого дня.       — Вторую неделю. Ты находишься здесь уже почти две недели.       Получается, что весенние каникулы уже подошли к концу, и я должна была вернуться в школу к новому семестру, но вместо этого я заперта в четырёх одинаковых белых стенах.       — Ты ведь ещё придёшь ко мне, правда?       — Конечно, дорогая. — Прежде, чем наше время закончилось, он оставил лёгкий, нежный поцелуй на моей коже.       Папа не солгал мне. Он приходил ко мне каждый день, и с момента, когда я впервые увидела его за столь долгое время, меня, наконец, начали постепенно, пусть и ненадолго, но выпускать из одиночной палаты. Но кожа на ногах никак не могла зажить, ведь как только здешние санитары возвращали меня назад в палату, они привязывали меня к постели и оставляли в полном одиночестве. Только луна пробивалась слабым светом сквозь решётки.       Он посещал меня всю последующую неделю, пока на очередной встрече не сообщил, что более не сможет ко мне приходить какое-то время.       — Что? Почему? — Я смотрю на него с огромным непониманием, а отец теперь не кажется таким печальным, как раньше. Он смотрит на мои перебинтованные запястья и лишь выдыхает:       — Мне нужно уехать по делам, не более того. Как только я вернусь, то сразу же навещу тебя, обещаю. Ты ведь знаешь, как ты мне дорога, Фрейя. В конце концов, ты — моя самая любимая дочь на свете, и я люблю тебя больше, чем собственную жизнь.       Насчёт этого Эзэлстан тоже не солгал. На следующий день после этого разговора он так и не пришёл, а весь оставшийся день я провела привязанная к постели в этой глухой, одиночной палате. Мне стало неожиданно тоскливо на душе, даже хуже, чем когда до меня добралось осознание о смерти Марлин. Не знаю, чем меня здесь пичкают, но мысли о её смерти мало теперь волновали меня, однако интересовал другой вопрос — её, и правда, никто не искал?       Признаться честно, мне уже надоело целые дни проводить лёжа в постели, и доктор Адриан словно почувствовал это, ведь ещё через день после отъезда моего отца, он, наконец, пригласил меня в свой кабинет для всяких разговоров — ну, знаешь, между врачами и их пациентами, и не более того. Доктор Адриан был неплохим человеком, по крайней мере, он был не самым худшим врачом. Он, и правда, хотел, чтобы я поскорее выздоровела и выписалась, но для этого нужно было выполнить одно условие:       — Вам нужно рассказать, Фрейя, что именно вас побудило к этой мысли. Почему вы хотели умереть?       Он сидит напротив меня, а между нами находится один только письменный стол, длинный и деревянный. В его кабинете светло, но более приятно, чем в белоснежной палате. Кабинет доктора Адриана почти что весь бежевый, и здесь у него просто уйма книг на полках, я невольно на них даже засмотрелась, прежде чем ответить.       — Я ведь вам уже говорила. Мне просто было очень плохо.       — Фрейя, я не смогу вам помочь, если вы не расскажете.       — Я не хочу вам ничего рассказывать. Вы мне никто, чтобы пытаться помочь. Это не более, чем ваша работа, и я вовсе не обязана содействовать вам.       В день у нас было по два сеанса, и все они проходили чересчур быстро, ведь я так и не призналась в причине своего поступка, а он так и не смог из меня её вытащить. В один из таких дней доктор Адриан тяжело выдохнул и что-то бегло записал на бумаге. Я слегка вытянулась из любопытства в мягком кресле, опираясь бледными ладонями о подлокотники, и попыталась узнать, что именно он сейчас записывал.       — Что вы пишите, доктор Адриан?       — Зачем мне вам рассказывать, Фрейя, если вы мне сами ничего не говорите? — Он лишь изогнул бровь и сделал ещё одну заметку. Я уверена, что это было связано со мной, в плане, это было что-то очень важное, ведь до этого он ни разу не вёл записи прямо во время наших сеансов.       — Если я вам скажу, вы скажете, что написали обо мне?       — Почему вы так уверены, что я пишу о вас? — Он словно бы удивился, но попытался сохранить лицо.       — Доктор Адриан, я ведь не тупая. Ну так что, мы договорились?       Уголок его губы слабо вытягивается, но до улыбки не доходит, а как только я это замечаю, он ненавязчиво прикрывает ладонью свой рот.       — Договорились. Я вас слушаю.       — Я сделала это, потому что мне было плохо.       — Это не ответ, Фрейя. Вы уже так говорили. Но ведь вы и сами понимаете, что причина совсем иная, так?       — Мы договорились ответом на ответ. Я ответила на ваш вопрос, а вот вы — вы выполните свою часть сделки?       — Мы договаривались вовсе не так… — Он делает паузу и хочет что-то сказать следом, но я быстро его перебиваю, теряя в одно мгновение интерес и оседая глубже в мягком кресле:       — Значит, вы такой же лживый, как и все остальные. Никогда не сдерживаете обещания. Никто не держит обещания, кроме моего отца.       «И Люциана…» — неожиданно промелькнуло мыслью в голове, и я удивилась самой себе. Он ведь так и не убил меня, можно было считать, что он сдержал своё слово?..       Но, боже, помяни черта, как он явится. Как только сеанс с доктором Адрианом завершился, в дверях появился санитар, и всё должно было быть как прежде — он отведёт меня в палату и вновь привяжет к постели, потому что никто из них до сих пор не уверен, могу ли я вновь попытаться себя прикончить. Вот идиоты, как я это сделаю, если в палате всё равно ничего нет, кроме стальной двери, решётки на окнах и одиноко стоящей постели посреди комнаты?       Санитар вывел меня в коридор, и вдруг, в самом его конце, я заметила знакомую фигуру. Это был он. Это был Люциан, это доктор Эллсворт, я уверена в этом, нет, я знаю это. Неудивительно, что я могла его здесь встретить, ведь, чёрт, он ведь психиатр, но… за время, проведённое в четырёх стенах, я напрочь забыла, что между нами происходит. Стоило мне лишь увидеть намёк на присутствие доктора Эллсворта в стенах клиники, как меня охватила бесконтрольная, беспричинная паника, и я словно забилась в конвульсиях. Санитар чертовски перепугался, потому что за всё время, что он меня здесь сопровождал, едва ли мы даже перекинулись несколькими словами, а сейчас, в истерике, я оседаю на холодный кафельный пол и не могу сдвинуться ни на дюйм. Перед глазами мелькают все наши встречи, и меня жутко тошнит, так, что я не могу сдержать содержимое своего желудка, и меня рвёт прямо на чистый пол.       Я ещё долго не могла успокоиться. Даже доктор Адриан выбежал из своего кабинета и попытался меня успокоить, а я всё никак не могла отвести взгляда от того конца коридора, где буквально только что мимолётно увидела фигуру доктора Эллсворта. Я уверена, что это он, прошу, поверь мне. Я знаю, что он где-то рядом, что он только и ждёт момента, как я забуду о нём, чтобы вновь ворваться в мою жизнь настоящим кошмаром наяву.       В конце концов, в меня снова что-то вкололи, и когда я открыла глаза, то обнаружила себя привязанной в постели. За окном уже глубокая ночь, только слабый лунный свет освещает палату. Только я хотела вновь уснуть, ведь ничего иного мне не оставалось, как послышался скрежет стальных дверей, и на пороге появилось двое мужчин. Это были санитары, я их нередко видела. Один из них водил меня на сеансы с доктором и сопровождал в зал для посещения, а другой приносил мою еду в палату, ненадолго освобождал мои руки, и внимательно следил за тем, чтобы я, не дай бог, с собой что-то не сделала.       — Ч-что вы здесь делаете? — Меня пугает мысль, что они появились здесь поздней ночью. — У меня какая-то… ночная процедура?       — Пф, что за чушь ты несёшь? — бубнит тот, что следит за мной во время еды, а тот, что сопровождает меня, закрывает тяжёлые, стальные двери изнутри на ключ.       Я вижу это и моментально спрашиваю, а в моём голосе мелькают нотки едва уловимого страха:       — Зачем… что вы хотите от меня?       Я едва ли могу поднять голову и взглянуть на них, и ведь я даже не смогу сбежать ни при каких обстоятельствах. Санитары подходят к постели ближе и как-то чересчур долго смотрят то на меня, то друг на друга, они словно без слов разговаривают между собой. Я не могу сдержать напряжения:       — Что вы здесь делаете? — И сейчас мой голос звучал намного тише.       — О, мы здесь, чтобы с тобой повеселиться, зачем же ещё? — говорит один из них; по голосу кажется, что он улыбается, но это не так.       Другой одним движением вынимает подушку у меня из-под затылка, и вдруг накрывает ею моё лицо. Санитар с силой прижимает тяжёлую подушку на меня, и я чувствую, как быстро заканчивается воздух, и я не могу толком закричать. В какой-то момент он забирается на меня, не убирая подушку от моего лица, наоборот, он лишь сильнее прижимает её, не давая мне ни пошевелиться, ни повернуть головы, чтобы я не смогла сделать хотя бы один глоток воздуха. Я пытаюсь дёргаться, но у меня ничего не получается, санитар лишь сильнее стискивает моё тело своими крепкими бёдрами, и я чувствую руки другого мужчины у себя на ногах. В этот момент меня охватывает самая настоящая паника. Я пытаюсь кричать изо всех сил, и плевать, что я задыхаюсь, но мой голос кажется таким глухим, пока в какой-то момент санитар не убирает, наконец, подушку, и комната глохнет в одном резком хлопке.       Этот ублюдок влепил мне пощёчину, такую, что моя кожа в одно мгновение покраснела и словно загорелась, как если раскалённый утюг приложить к щеке.       И глаза заметно сильнее заблестели, чем мгновениями ранее, когда мне просто не хватало воздуха. Я смотрю на санитара украдкой, а он пытается прикинуть, что же сотворить со мной ещё — я вижу это в его глазах. А тот санитар, что касался моих ног, не пытался их раздвинуть — он только сжимал их и гладил, чересчур сильно, впиваясь пальцами под самую кожу, доставая, казалось бы, едва ли не до костей.       — Зачем вы это делаете?.. — Мой голос вновь срывается и я уже не шепчу, а почти что хриплю.       Но они так и не ответили на мой вопрос. Ни на этот, ни на другие. Не подумай, они не домогались до меня, не пытались трахнуть, не пытались изнасиловать. Вместо этого они издевались надо мной физически — душили так, чтобы не касаться шеи, избивали так, чтобы на моём теле не оставалось синяков, трогали так, чтобы я сопротивлялась с каждым их неловким движением. А когда я пыталась закричать, надеясь, что кто-то услышит, они накрывали меня подушкой и давили до тех пор, пока я не теряла сознание, но и за этим они очень внимательно следили.       Почти всю ночь они измывались надо мной, так, как даже немцы не издевались над евреями. Чёртовы ублюдки. Все они одинаковые, все, блять, поголовно.       Они сделали всё настолько аккуратно и осторожно, что на следующее утро доктор Адриан на нашем очередном сеансе ничего не заметил. Ни на утреннем, ни на вечернем. А ночью, когда она так стремительно наступила, я с ужасом ждала возвращения санитаров, но они так и не пришли. Их не было ни в эту ночь, ни в следующую. И мне показалось это нечто сном наяву, а может, они просто хотели выплеснуть свою рабочую усталость на ком-то, вроде меня.       Но я заметила кое-какую закономерность. И она была связана с доктором Эллсвортом. Предыдущие два дня я его не видела с тех пор, как заметила однажды его фигуру в конце коридора. Сегодня я увидела его вновь, но уже значительно ближе — он прошёл мимо нас, когда санитар отводил меня к доктору Адриану на утренний сеанс. Стоило мне увидеть Люциана, как на меня накатила привычная и такая странная истерика; я и сама не знала, почему я билась в конвульсиях при одном только его появлении в моём поле зрения. В ту же ночь после приступа истерики они опять пришли ко мне — эти чёртовы ублюдки-санитары. Они заперли изнутри тяжёлые стальные двери и снова издевались надо мной всю ночь напролёт, в этот раз с плохо скрываемым удовольствием от процесса — они измывались надо мной, не давая ни шанса на передышку. Всё душили, трогали, хватали меня за руки и ноги, больно скручивали конечности, так, что я скулила как побитая собака. И они веселились до тех пор, пока один из них не совершил ошибку — он не рассчитал ни силу, ни траекторию, и его удар пришёлся мне ниже живота.       Меня в одно мгновение разорвала сильная, резкая боль, такая невыносимая и яркая, что я заорала, как резанная, а санитары вдруг заволновались, в этот раз не пытаясь меня заткнуть. Я ощутила что-то горячее между своих ног, но не могла взглянуть и понять, что именно там было, а потом, когда на мои крики прибежали другие сотрудники, остававшиеся на ночную смену, мне всё же удалось понять, что именно со мной произошло. Они тогда быстро освободили моё тело, подхватили меня на руки и куда-то быстро отвели, я толком разглядеть ничего не успела, кроме как одной вещи.       Это была кровь. Я не знаю почему, но у меня открылось кровотечение, а выявить причину так никому и не удалось. Они смогли её остановить и, вроде как, ничего не угрожало моему состоянию, но мне не давала покоя одна мысль — почему из-за удара мне стало так плохо, и почему это привело к, вероятно, какому-то разрыву? Это ведь не кровь, как от ежемесячного цикла, это ведь работает не так. Одним словом, я не знала, почему, а сотрудники мне ничего не говорили.       Так или иначе, санитаров не наказали. Эти ублюдки сделали вид, что прибежали на мои крики самыми первыми, но после того случая я не видела их пару дней. И, помнишь, я говорила тебе о закономерности?       Они не приходили ко мне по ночам, если ранее днём я не видела доктора Эллсворта. Стоило мне лишь увидеть его в первый раз, как они неожиданно оказались у меня в палате. Стоило мне впасть во второй раз в истерику, как они опять же вернулись истязать меня. Это, наверное, совпадение — это было моей первой мыслью, но когда это случилось в третий раз, то до меня всё же дошло.       В этот раз доктор Эллсворт оказался практически ко мне вплотную. Я случайно столкнулась с ним, когда санитар вёл меня на вечерний сеанс к доктору Адриану, и мы заворачивали за ещё один угол бесконечного, длинного коридора. Я ударилась лбом о его грудь и не сразу поняла, с кем только что столкнулась. А стоило мне поднять глаза, как моментально — это чувство страха полностью поглотило меня. А когда Люциан ласково улыбнулся мне, скрывая своё наслаждение от кого угодно, но не от меня, я и вовсе замерла на одном месте, не имея возможности вымолвить ни слова. Он слегка наклонился и коснулся ладонью моего лба, словно что-то проверяя, а затем с его бледных губ слетел вопрос, звучащий так, будто мы с ним впервые столкнулись:       — С вами всё в порядке? Вы не сильно ударились?       И, признаться честно, доктор Эллсворт мастерски разыграл своё удивление, когда в очередной раз меня постигла неконтролируемая истерика. Этот страх не только сковывал меня, но и вынуждал горько расплакаться, так, словно моё сердце вырезали наживую, и единственное, что я могу — это в одно мгновение осесть на холодный кафельный больничный пол и рыдать так, будто доктор Эллсворт только что убил меня.       По-настоящему убил.       Он пытался меня успокоить, как подобает врачу, уж тем более, психиатру, но чем меньше было между нами расстояние, тем сильнее я пыталась вырваться из его холодных ладоней. Он сжимал меня, прижимая к себе теснее, пытался утихомирить, пытался заткнуть так, как делают это врачи, но мне становилось только хуже. И опять же — всё дошло до очередных успокоительных. Медсёстры прибежали так быстро, как только могли, и пока доктор Эллсворт сдерживал меня, сжимал мои руки в своих ладонях, чтобы я ими не шевелила в лишний раз, кто-то из них быстро нашёл вену. Один короткий укол и всё — паника отступает, страх приглушается, а на меня накатывает невыносимая усталость.       Этой ночью они опять пришли ко мне. Теперь понимаешь всю эту взаимосвязь? Я уверена, что в этом замешан доктор Эллсворт. Стоило мне впасть из-за него в истерику, как ночью санитары, как по часам, снова появлялись на пороге моей палаты. Когда он не попадал мне на глаза — они тоже не приходили. Они с ним заодно, это точно, я уверена в этом. Если поначалу мне это казалось простым совпадением, и даже если во второй раз я была готова закрыть на это глаза, то сейчас — я твёрдо уверена, что всё это подстроил и давно спланировал Люциан.       Это продолжалось из раза в раз. Это могло происходить через день, через два, да даже через три дня, но рано или поздно доктор Эллсворт всё же появлялся в моём поле зрения, он словно бы знал, что причиной моих истерик являлся он сам, и потому намеренно давил на мои слабые места, лишь бы в очередной раз, пусть и не напрямую, но унизить меня, довести до точки невозврата, лишь бы насладиться моими нескончаемыми страданиями. А потом, после наших коротких встреч, они опять приходили ко мне. Раз за разом, в какой-то момент, я и вовсе потеряла счёт времени. А эти перерывы между мучениями становились всё меньше и меньше, до той степени, что я буквально не спала ночами. Днём я видела его, а ночью они издевались надо мной.       И правду я говорила, когда сказала, что доктор Адриан — такой же лживый ублюдок, как и все остальные; я не удивлюсь, если за его фальшивой доброжелательностью скрывается тотальное безразличие. А может и того хуже, доктор Адриан мог быть заодно с Люцианом. Сейчас я не уверена ни в чём, кроме того, что блядский доктор Эллсворт даже сейчас пытается окончательно испоганить мою жизнь.       И так один день сменялся другим. Их было настолько много, что я даже не знала, какой сегодня день недели, только примерное время — утро или ночь, когда смотрела в чистое небо сквозь решётчатые окна. Эти мысли о долгожданной свободе сводили меня с ума. Я хотела уйти отсюда насовсем. В плане, не убить себя, а сбежать. Я хотела уйти отсюда далеко-далеко, так, чтобы меня никто не нашёл. Не хочу, чтобы меня нашёл Люциан. Не хочу, чтобы он влиял на мою жизнь так, как делает это сейчас. Смогу ли я сделать это когда-нибудь? Смогу ли я сбежать ото всех, даже от своего отца? И сможет ли отец прожить без меня? В конце концов, он любил меня больше всех на свете, даже больше, чем самого себя. А себя он безвозвратно любил, уж поверь мне.       Когда я думаю о своём отце, то ночи пролетают быстрее, особенно, когда санитары приходят ко мне. Я уже давно поняла, что они не изнасилуют меня и не попробуют даже нагнуть, единственное, что они могли — так это физически мучить, душить, плеваться в лицо, трогать и гладить. После того, что со мной делал доктор Эллсворт, их проделки — не более чем ребячество, если говорить начистоту, и чем чаще они проходили, чем меньше я переживала с каждым разом. Я просто думала всякий раз о своём отце, о том, как однажды он меня вытащит отсюда, и тогда… тогда я расскажу ему, что здесь со мной делали. Я расскажу ему об этом, непременно, но не знаю, надо было ли мне упоминать о докторе Эллсворте или, всё же, это плохая идея?       Так или иначе, на дерьмовый медицинский персонал я обязательно нажалуюсь отцу, чтобы их, чёртовых козлов, уволили всех к хренам собачьим. Всех, всех до единого. И этого доктора Адриана, и этих тупых санитаров, и этих медсестёр, которые наверняка знали, что со мной происходит по ночам, но прикидывались глупыми и не пытались ничего предпринять. Я бы хотела, чтобы отец сжёг это место к чертям собачьим. В детстве отец рассказал мне, как однажды поджёг какую-то церковь, но не ту, где и правда поклоняются Богу и всё такое. Он собрался со своими друзьями-отморозками и они подпалили чёртову секту. Когда я спросила, зачем они сделали это, отец лишь улыбнулся мне этой нежной улыбкой, затянулся своей любимой сигаретой и ласково погладил меня по щеке, говоря:       — Больше всего в жизни я не люблю людей, которые прячутся за верой и ложно называют себя богами. Нет ничего хуже человека, вкусившего плод безнаказанности.       Мне было тогда пять лет, отец уже слегка выпил в тот вечер. Афина и Тео уже давно спали, а мы с ним проводили время вместе, потому что я всегда любила своего отца, с самого детства, и он любил меня тоже. У нас всегда была особенная связь, и в такие моменты я особенно сильно ощущала это. Тогда он попросил, чтобы этот маленький грязный секрет остался только между нами. Прошло уже одиннадцать зим, а об этом так никто и не узнал. Я помню, как отец ещё долго следил за новостями в утренних газетах, всякий раз странно улыбаясь, когда видел в заголовках, что виновников поджога власти так и не смогли ни поймать, ни уж тем более обнаружить.       Сейчас мне так не хватает отца. Я очень скучаю по нему, а он так и не вернулся со своей деловой встречи. Отец часто был занят своими делами, ведь он вёл какой-то чрезмерно важный бизнес, связанный с конным делом, но мне кажется… что это далеко не единственное, чем он увлекался. Уж тем более я была в этом уверена сейчас, ведь я до сих пор помню, как Люциан показал мне «особые» встречи их общества. Никогда не могла бы и подумать, что мой отец был способен на убийства. Будто бы поджигать сектантов — это одно дело, а убивать людей ради веселья — что-то совершенно другое. Но, признаться честно, не сказать, что я осудила отца за это. Да, мой страх перед ним в тот момент только сильнее возрос, как в геометрической прогрессии, но Эзэлстан никогда не судил меня. Он беспрекословно любил меня, только потому что мы — одна с ним семья. Это было первой и единственной причиной, чтобы принять меня такой, какая я есть.       Одним словом, я очень ждала его возвращения. И я понимала, что с каждым прожитым пустым днём момент нашей встречи отдалялся всё дальше и дальше. Я не могла больше ждать ни его, ни времени, когда меня отсюда выпустят. Доктор Адриан так и не смог выведать у меня правду, врач из него, откровенно говоря, всё же дерьмовый. А санитары были мне уже по самое горло, настолько я устала видеть их каждую ночь. Более того, меня злит мысль, что они делают это по приказу доктора Эллсворта. Блядский Люциан, чёрт бы побрал его, я однажды доберусь до него, клянусь тебе.       В очередную ночь он пришёл один. Обычно санитаров приходило двое, но сегодня он был один. И это был идеальный шанс. Мужчина средних лет, слегка полноватый, светлые волосы, тёмные глаза. Даже медицинская форма едва ли могла скрыть его нажравшиеся бока, по нему видно, как он стеснялся своего тела. И он был тем самым, кто меня постоянно трогал за ноги. Я знаю, что он хотел трахнуть меня, о, да, я прекрасно это понимала. Больше, чем когда-либо.       Когда он запер дверь изнутри, он прикрепил связку ключей к своему ремню и подошёл к моей постели ближе, всё, как и всегда.       — Почему вы сегодня один? — Я нарушаю тишину первой и смотрю на него с лёгкой наивностью, разыгрывая слабый осколок страха перед ним.       — Тебе-то уж какое дело? — Видно, как ему неловко быть здесь одному, но он, как и доктор Адриан, пытался держать лицо из последних сил.       — Нет, нет, я вовсе не в том смысле… — Я пытаюсь выглядеть настолько наивной и беспомощной, насколько могу, и натянуто улыбаюсь, неловко и едва уловимо. Моя улыбка едва блестит в лунном свете, и санитар внимательнее заглядывает в мои разноцветные глаза. — Знаете, это… это очень хорошо, что вы один. Вы ведь понимаете, правда?       Санитар как-то нервно сглотнул слюну и поправил воротник двумя пальцами, говоря:       — О чём это ты? Я не понимаю.       — Ваш напарник… он мне совсем не нравится. Он всегда делает мне больнее, в отличие от вас. Вы ведь не хотели причинить мне вреда, я ведь правильно поняла?       Я вижу, как к его полным щекам приливает кровь, санитар хочет что-то сказать, всё пытается подобрать слова, а я ловлю момент и всё говорю, и говорю:       — Знаете, когда вы трогали меня за ноги… — я неловко улыбаюсь в моменте и стыдливо отвожу взгляд, — мне очень нравилось это. Вы ведь… вы ведь можете сделать это, правда, можете?       — Ты хочешь… ты, и правда, хочешь это? — Он шепчет, сильно удивляясь тому, что я сейчас говорю. Я и сама удивляюсь, когда говорю ему всё это, но виду стараюсь не подавать. Я осторожно смотрю на него и неловко киваю.       Санитар и сам очень стыдится того, что хочет сделать, но я вижу, как сильно он этого хочет. Он нервно облизывает свои губы, залезает с ногами на кровать, пытается устроиться между моих ног и ладонями гладит их, проводя по нежной коже своими шершавыми пальцами. Я неловко двигаю ногами, словно извиваюсь в стыдливости, а он всё сильнее и интенсивнее гладит меня по коже. Очень кстати, что в клинике у девушек была одежда в виде лёгкого кремового платья, слегка ниже колен.       Я пытаюсь приподнять одну из ног, но она привязана; санитар это видит, как и то, что край платья слегка задирается, оголяя моё бедро. Шрамы на нежной коже давно зажили. Мужчина нервно облизывается и тянет ладонь ближе, его пальцы едва скрываются под прослойкой платья, как я вдруг шепчу, заглядывая в его глаза:       — Я хочу… хочу сделать вам приятно, сэр. Вы мне разрешите ведь? Можно я сделаю вам приятно, сэр? — Я включаю в себе всё самое очаровательное, когда говорю эти мерзкие слова, а санитар неловко дёргает плечом.       — М-мне нельзя развязывать тебя.       — Но ведь никого здесь нет, кроме нас. Никто не узнает. Вы никому не расскажете, сэр, и я тоже никому не скажу. — Я вижу, как он сомневается, потому нервно сглатываю и говорю следующее, как можно чётче: — Я очень хочу вас, сэр, пожалуйста… У меня никогда не было мужчины, и я очень хочу знать, каково это, когда он… ну…       Санитар нервно кашляет в кулак, когда понимает, к чему я клоню. Он вдруг тянется к одной из моих стоп, приговаривая:       — Ладно, но только сегодня. Никому не рассказывай об этом, хорошо?       — Конечно, сэр, спасибо вам большое, правда, спасибо большое… — Я киваю несколько раз для уверенности, чтобы он точно заметил, как я ему благодарна. А ведь я ему, и правда, была благодарна сейчас.       Когда он меня, наконец, развязал, я неловко потёрла свои запястья и хотела была немного приподняться, но санитар вдруг навалился на меня, пытаясь прижать меня к постели. Я осторожно касаюсь его плеч своими ладонями, не сопротивляюсь намеренно, но неловко шепчу, когда его лицо оказывается слишком близко ко мне, так, что я чувствую его горячее, гадкое дыхание:       — Сэр, подождите… я немного боюсь. Это ведь будет моим первым разом. Можно… можно я сначала… — я отвожу взгляд ниже, медленно, так, чтобы он проследил, куда я смотрю, — возьму его в рот? Пожалуйста.       Он так нервно дышит, просто до раздражения, но я терплю и не тороплю его. Санитар несколько раз кивает, как бы соглашаясь, и слегка отстраняется.       — Да, прости… всё никак не могу уложить в голове, что у тебя до меня ещё никого не было. Ты очень красивая девочка.       Девочка? Мог бы и поприличнее выбрать слово, чёртов извращенец. Клюнул только на мою внешность, но что уж там говорить, сейчас это сыграло мне на руку.       Я осторожно приподнимаюсь, принимая сидячее положение, не отнимая ладоней от его плеч. Он прикасается к моей талии и помогает присесть. В любой другой ситуации может я, и правда, позволила бы ему трахнуть себя, ведь санитар был весьма любезен ко мне, но не сегодня.       — Как насчёт немного… ролевых игр? Я видела, как делают это мои родители. — Я наклоняюсь к нему ближе и шепчу в его пухлые губы.       — В к-каком смысле? — Он нервно сглатывает, но не отводит от меня взгляда. Извращенец, но такой тупой.       Я показываю ему взглядом на мягкие ремни, которыми меня привязывали к постели, а после вновь смотрю на мужчину и осторожно шепчу:       — Мама привязывала папу к постели… она неловко наклонялась, делала ему приятное своим ртом, а потом… садилась на него. Это ведь звучит здорово, вы так не считаете, сэр?       Я вижу, как он сомневается, и пытаюсь быстро развеять все его тревоги насчёт нашей скорой жаркой ночи:       — Папа тогда очень громко стонал, я видела, как ему было приятно. И маме тоже было приятно. Я хочу понять тоже, насколько это может быть приятно. Сэр, ну пожалуйста, я очень хочу попробовать это с вами, пожалуйста. — Я шепчу в его губы, впиваясь сильнее пальцами в его плечи, показывая всем своим видом нетерпение. Я едва ли не завиляла бёдрами, чтобы он видел, насколько огромно моё желание.       — Ха… ну хорошо, хорошо… давай. Только будь тихой, договорились? Мы ведь не хотим, чтобы нам кто-то помешал, правда?       — Да, сэр, конечно. Спасибо вам большое. — Я нежно улыбаюсь ему и слегка отвожу взгляд. Теперь он не сможет дать заднюю.       И знал бы этот ублюдок, что тогда отец привязал мать к постели, а не наоборот. Это не считается ложью — только наполовину правдой.       В конце концов, мужчина лёг на спину, поудобнее укладываясь на постель и предвкушая скорую ближайшую ночь, которой, очевидно, не будет. Но я стараюсь не выдавать себя раньше времени — скромно и нежно улыбаюсь ему, словно с благодарностью, мягко изгибаюсь в спине и случайно касаюсь пальцами разных участков его тела, а после нарочито медленно привязываю ремнями каждую из его конечностей. Сначала одну руку, потом другую… одну ногу и затем вторую. Санитар остаётся полностью неподвижным: он неловко улыбается и двигает бёдрами, как бы пытаясь ускорить процесс, я улыбаюсь, глядя в его глаза, но не от предвкушения, которого он ожидал.       А от того, что мой план чертовски идеально сработал. Я сажусь на него, чувствую сквозь плотные брюки его возбуждённый член, наклоняюсь ближе и шепчу в его пухлые губы, которые он приоткрыл, желая меня поцеловать:       — Спасибо вам большое, сэр… что подыграли мне.       Он нервно улыбается ещё некоторое время в ожидании скорого страстного соития, пока в одно мгновение его пухлые щёки не надуваются, а глаза не расширяются с последующим вопросом, соответствующего тона:       — Подожди, что? — Это единственное, что он может вымолвить, наконец осознавая, что загнал себя в ловушку по своей тупости.       А пока он пытается переварить произошедшее, я вытягиваю тяжёлую подушку из-под его головы и накрываю ею заметно покрасневшее от злости лицо. Это едва ли сможет заглушить его крики, но на первое время — самое то. Как только вес опускается на его лицо, санитар брыкается, пытается освободиться, точно так же, как и я все предыдущие ночи, но едва ли меня интересует, сможет ли он это сделать. Ведь даже если и сможет, то я уже буду находиться далеко отсюда. Я стягиваю с его пояса связку ключей и осторожно спускаюсь с него, опуская поочерёдно стопы на холодный, кафельный пол. У меня нет времени вытаскивать лёгкие балетки из-под кровати, их туда всегда заталкивают санитары, когда оставляют меня здесь в конце дня, чтобы в случае чего я не дотянулась до них, — хотя, конечно, как бы я это сделала? — а потому я сразу же направляюсь к стальным дверям, попутно пытаясь на глаз подобрать нужный ключ из целой коллекции.       Мне пришлось перебрать три ключа прежде, чем нашёлся нужный. Я осторожно проворачиваю его в замке и отпираю стальные двери, медленно и аккуратно, не создавая лишнего шума. Санитар до сих пор пытается выбраться, он уже заурядно устал от бессмысленных попыток, но стоило ему услышать, как едва тяжёлая дверь скрипнула, как он в одно мгновение напрягся и закричал во всё горло, как только мог:       — Сюда! Все сюда! Быстро! Пациент сбегает!       Но его голос не такой громкий, как он сам этого ожидал. Его руки зафиксированы мягкими ремнями, а без их помощи он не может так просто стянуть со своего лица подушку — настолько она была тяжёлой. И представь, каково мне было, когда меня ею душили почти каждую ночь. Так или иначе, я не могу теперь медлить, ведь ему рано или поздно удастся привлечь к себе чужое внимание, а потому я мгновенно выскакиваю за двери и закрываю их за собой — не просто плотно, а запираю на ключ соответственно. Их я не решаюсь брать с собой, ведь связка создаёт лишний шум, а он мне ни к чему.       В коридорах едва ли светло — по ночам, очевидно, отключают свет, и только где-то в дальних концах виднеются слабые источники света. Я пытаюсь передвигаться вдоль стены по памяти. Всегда, когда меня провожали в кабинет доктора Адриана, расположенный на первом этаже, мы проходили мимо входа. Там находилась стойка с охранником, но не более того. Клиника была либо полностью изолированной и закрытой, либо записаться сюда просто так не представлялось толком возможным. Охранники менялись редко, их было всего двое на все смены, видимо, потому что других я больше не видела. Я пыталась быть чрезмерно осторожной, лишь бы не привлекать к себе чужого внимания.       Я ведь так близка к свободе. Я уже чувствую это окрыляющее чувство, но мне приходится подавить в себе предвкушение, чтобы ничего не испортить в последний момент. Когда я оказываюсь на первом этаже, то не вижу охранника на посту; я не тороплюсь и приглядываюсь, может, он просто что-то уронил в это самое мгновение — однако, охранника здесь, и правда, не было. Я стремительно поспешила к дверям, но, прежде чем выскочить на улицу, выглянула в окно — осторожно, едва заметно, с самого краю.       Этот лентяй курил. Он стоял поодаль от входа, топтался на одном месте, курил и, видимо, разговаривал по телефону, судя по его жестикуляции. Самое время — это мой шанс. Я не торопясь приоткрываю дверь, и тёплый ночной ветерок в то же мгновение обдувает мою оголённую кожу. Осматриваюсь, убеждаюсь в том, что охранник действительно с кем-то ведёт телефонный разговор и толком не смотрит в сторону входа, а потому, ловя момент, я выскакиваю на улицу и прячусь за толстой, высокой аркой. На случай, если вдруг охранник обернётся. Чувствую, как бьётся сердце в костяном ларце, но я стараюсь дышать ровнее и успокоить сбившийся ритм. Выглядывая из-за арки, я вижу, как этот лентяй даже бровью не повёл — настолько он был увлечён разговором и настолько ему было насрать на свою работу.       Кто бы знал, что судьба, наконец, сжалится надо мной. Всё сошлось просто идеально. Пока охранник был увлечён своим разговором, я просто-напросто пробежала мимо него и стремительно направилась к воротам, стараясь держаться ближе к деревьям и кустам, но их намеренно не задевала — на всякий случай. На секунду оглядываясь назад, я понимаю, что клиника действительно частная, но вот с воротами и ограждением здешние управление как-то проглядело. У ограждения — тонкие решётки, через них я бы не смогла пройти, а вот ворота просто огромные, и расстояние между железными прутьями позволяло кому-то вроде меня через них проскользнуть. Видимо, здесь людей привязывают по их собственной воле, раз предусмотреть чей-то побег никто не смог.       Но был и другой минус — клиника находилась далеко от города, на самой окраине, и мне придётся будучи босой добираться до него самостоятельно. Хотя зачем мне идти именно домой?       Теперь, находясь по иную сторону, я напоследок оглядываюсь назад, и мысль мелькает в моей голове короткой вспышкой. Мне нужно вернуться домой, потому что меня ждёт отец. Он, должно быть, ещё не завершил свои срочные дела, но как только он вернётся… Я попрошу его сжечь это место к хренам собачьим, клянусь тебе. Я сделаю это. Я точно попрошу его об этом. Папа не сможет мне отказать, насколько бы эта идея не звучала безумной и такой глупой одновременно.       Ровный асфальт под ногами кажется тёплым. Над черепной коробкой — одиноко светящая луна и звёзды, наблюдающие за тем, как я с жадностью вбираю полной грудью ночной воздух. Он такой чистый и здесь было так тихо, просто до невозможности. Наконец это закончилось. Наконец, эти ублюдки больше не смогут тронуть меня. Наконец, мне больше не придётся впадать в постоянные истерики при виде доктора Эллсворта. Клянусь тебе, я сделаю так, чтобы этот ублюдок поплатился за всё, что он сделал со мной. За всё то, что он посмел у меня отобрать.       Думая об этом, меня переполняет какая-то невесомая радость. Я улыбаюсь самой себе, думая о том, как Люциан будет ещё умолять меня остановиться. Треклятая мысль вертится в голове заевшей пластинкой, но, честно, сейчас мне так всё равно — и мне так хорошо, здесь, на свободе. Я не перестаю идти вдоль дороги, направляясь в город. Дорога здесь была одна, и ошибиться просто невозможно.       Я улыбаюсь себе до тех пор, пока не замечаю яркий свет, направляющийся навстречу мне. Я рефлекторно схожу с дороги, наклоняюсь, чтобы меня было сложнее заметить, и пытаюсь спрятаться. Деревья слишком далеко расположены от единственной здесь дороги, а трава недостаточно высокая, чтобы в ней полностью спрятаться. Я замираю и, кажется, перестаю дышать.       Когда вижу это. Когда вижу знакомую красную «ласточку». Это его, блять, машина. Этот ублюдок едет в клинику. Видимо, после моего скоропостижного ухода, тот санитар всё же смог поднять шуму. Но тогда зачем Люциан поздней ночью направляется в клинику, если там, должно быть, находятся другие врачи на дежурстве? Я лишь молюсь, чтобы он скорее проехал мимо, но, кажется, судьба снова решила преподнести мне дерьмо на чистом блюдце.       Потому что в одно мгновение фары гасятся, и машина плавно останавливается неподалёку от меня. Я осторожно оглядываюсь ей вслед и наблюдаю за тем, как доктор Эллсворт неспешно выходит из неё. Он остановился, потому что кто-то позвонил ему. Я вижу, как он прикладывает телефон к уху, но меня не покидает возникший вопрос — зачем он тогда остановился?       — Думаете, она уже ушла? — Я напрягаю слух, чтобы подслушать его разговор.       Люциан уж не пытался быть тихим, но что там говорить, мы находились далеко от города прямо посреди ночи. Внизу живота неприятно тянет, когда я слышу его голос.       — Ах, — он театрально вздыхает, оглядываясь по сторонам, — вы, чёрт возьми, полные идиоты. Как вы могли позволить этой девчонке убежать? Совсем не цените своё место?       Чёрт, почему мне вообще интересен его разговор с кем-то по телефону? Мне надо бежать, пока он меня не заметил. Я, не разгибая спины, осторожно двигаюсь вперёд, изредка оглядываясь, лишь бы убедиться, что Люциан меня не заметил.       Но в одночасье его разговор прерывается — в момент, когда я огляделась назад, наши взгляды столкнулись. Он тут же сбрасывает звонок и нарочито медленно бросает телефон на водительское сиденье. Я молюсь, что мне просто показалось, но нет, доктор Эллсворт заметил меня. Он меня заметил. Стоило телефону оказаться в машине, как он начал ко мне приближаться — шаг за шагом. Скрываться смысла больше нет, он знает, что я здесь, а потому я в одно мгновение выпрямляюсь и срываюсь с места. Я не бегу вдоль дороги, не подумай, я не глупая, я сворачиваю направо в сторону кромешного леса. Выбора у меня нет. Либо потеряться там, либо быть пойманной Люцианом.       Я бегу, что есть сил, а лежащие в разброс мелкие камни на земле впиваются в мои оголённые ступни, мне больно и неприятно, но я стискиваю зубы и стараюсь не заострять внимания на дискомфорте. Маленькие ветки болезненно обжигают кожу, когда я бегу между деревьями, они словно хлыстом оставляют следы на моих плечах, царапая нежную кожу. Я слышу лишь стук своего сердца, собственное сбившееся дыхание и шаги. Не только мои шаги — и его тоже. Я чувствую, как он бежит за мной, но теперь я не оборачиваюсь — мне надо ускориться, и я ускоряюсь, бегу, куда только глаза глядят. Над ухом разносится резкий хлопок, я пугаюсь, на секунду останавливаясь как рефлексом, но почти мгновенно срываюсь с места вновь и продолжаю бежать, лишь бы доктор Эллсворт меня не настиг. Что это был за звук? Он что-то кинул в мою сторону?       Но у меня нет времени анализировать это, я просто бегу, бегу и бегу, я пытаюсь оторваться от него, но с каждой долгой секундой я чувствовала нутром, как он становился ко мне всё ближе. Я словно бы чувствовала его дыхание у себя за спиной, я даже боялась обернуться, чтобы в этом убедиться.       Над ухом пролетает ещё один громкий, резкий хлопок и, чёрт возьми, что это за хрень? Я пытаюсь сбить его со следа, я заворачиваю то туда, то сюда, то делаю круги между деревьями, все они были ужасно высокими и толстыми, а их кроны печально склонились ближе к земле, потому листвы здесь просто не сосчитать. Я уже не могу дышать, настолько долго и старательно пытаюсь оторваться от Люциана, но этот ублюдок просто следует за мной по пятам. У меня вдруг мелькает кое-какая мысль. Боже, как же я могла забыть. Эти чёртовы уроды собираются своей кучкой общества и охотятся на людей в лесу, и Люциан находился в том немногочисленном списке. Для него догнать человека, уж тем более в лесу, не более чем очередное развлечение. И то, что он спокойно ориентируется в темноте, пугает меня ещё больше — здесь хоть глаз выколи, а он всё никак не теряет меня из виду.       И, в какой-то момент, опять разносится в воздухе ещё один громкий хлопок, но теперь не над ухом — он пришёлся почти что по моим ногам, но этой неожиданности хватило. Я буквально в ту же секунду, ощутив дикий страх, и то, как ноги отказывались мне подчиниться из-за долгого, утомительного бега, обо что-то запинаюсь — кажется, это был корень дерева или вроде того, — я только и успеваю выставить ладони перед собой. Они пачкаются в грязи, она липнет к моей коже, и я пытаюсь обратно подняться; я едва ли дышу, ведь моё дыхание сбилось к чертям. У меня перед глазами почти что темнота, а подо мной — треклятый холод, пробирающий до дрожи. Ноги словно бы отказали, ведь я бежала не знаю даже сколько, но очень долго — я чувствовала, как мышцы ужасно напряглись, и когда я пыталась ими пошевелить, они сводились судорогой, такой, что из меня невольно вырвался болезненный стон. Я пытаюсь снова подняться, слыша, как шаги становятся всё ближе. Но у меня ничего не получается. Я судорожно опираюсь ладонями о землю, но она мокрая и вязкая, у меня пальцы утопают в грязи, а ноги не позволяют мне подняться и сорваться с места в одно мгновение.       — Ну и заставила же ты меня побегать.       И шаги за спиной, наконец, затихают. И я тоже замираю, понимая, что он находится прямо за мной. Я слышу только его слегка сбившееся дыхание. Понимая, что мне некуда бежать, я осторожно, вдыхая чистый ночной воздух в последний раз, поворачиваю одной только головой и поднимаю разноцветные глаза ввысь — медленно, с настороженностью, с наивной надеждой, что это, должно быть, просто чья-то злая, неуместная шутка.       Лунный свет пробивался сквозь толстые кроны деревьев и слабо освещал надо мной возвышающуюся фигуру. И последнее, что я вижу — это его, Люциана, в руках которого было что-то, чем он на меня замахнулся. Я успела ощутить только болезненный раскол в черепной коробке и всё — луны я больше не видела.