Три сломанных ребра

Глава 18

«Фрейя»

      Случилось именно то, чего я боялась больше всего на свете. Мои дни быстро менялись один за другим в этих светлых, просторных стенах, и мне было здесь так одиноко, пусть и Люциан вечно рядом со мной, и даже когда я не видела его, я знала, что он наверняка наблюдает за мной откуда-то из-за угла. Одна неделя сменяла другую, я видела, как совсем скоро лето сменилось началом осени, и мне было безумно грустно, ведь я находилась в заточении уже чуть более трёх месяцев. И каждый день был как предыдущий. К концу лета я наконец могла самостоятельно передвигаться.       Поначалу меня носил на руках доктор Эллсворт, а потом, видимо, когда ему это надоело, в один день он притащил мне инвалидную коляску. Я чувствовала себя чёртовой калекой, и укол обиды противно рассосался где-то под моей кожей. Сначала было трудно управлять ею. Где-то Люциан любезно помогал мне перемещаться по дому, но в основном мне приходилось двигать колёсами самой. Через месяц-другой коляска заменилась костылями и стало слегка проще — по крайней мере, спускаться в подвал стало не таким тяжёлым испытанием, и Люциан почему-то весьма терпеливо ждал всякий раз, пока я преодолею одну ступеньку за другой.       Всё было, как и всегда — сон, простой завтрак, в перерывах самобичевание и мысли о том, как всё же плохо получилось, и что я не хочу никогда привыкать к такой жизни; ближе к вечеру Люциан развлекался со мной, как и всегда. А после заката — мы спускались в подвал, в ту самую чёрную комнату, где каждый раз были новые жертвы. Доктор Эллсворт издевался над ними, и самым ужасным было то, что я уже больше не пугалась и не чувствовала прежний сильный страх, когда видела всё происходящее, но это не потому, не подумай, что я это как-либо одобряю. Я просто пытаюсь абстрагироваться и выполнять свою работу, чтобы доктор Эллсворт, не дай Бог, не сделал что-то и со мной тоже.       Это просто моя попытка выжить, правда. Я не знаю, как поступить иначе, ведь у меня нет возможности остановить это или просто уйти, оставив всё позади себя. Ночью мне снились кошмары с чёрной комнатой, я помню, как вырвалась из сна с резким криком, что даже Люциан вздрогнул и проснулся следом за мной. Он ещё с полминуты смотрел на меня, а после больно схватил за плечо и процедил сквозь плотно сжатые зубы прямо мне в лицо:       — Чего ты раскричалась среди ночи? Спи давай. Или хочешь тоже оказаться в той комнате? — Это был вопрос, на который не требовался ответ.       — Прости… прости, пожалуйста, я не хотела. — Я старалась не плакать, пока шептала эти теперь уже привычные мне слова, потому что знала, как они сильно раздражали Люциана, когда он был не в самом приятном расположении духа. Особенно после резкого пробуждения, как в этот раз.       Люциан лишь отпустил моё плечо и грубо толкнул меня, заставляя лечь обратно:       — Спи давай. Завтра понедельник, у тебя будет много работы.       И так каждый раз. Сон, завтрак, секс, портреты. Я будто забывала, какой я была прежде, и что было у меня в прошлом, но я отчаянно цеплялась за эти воспоминания, чтобы не позволить доктору Эллсворту окончательно сломать меня.       Всё продолжалось до того момента, пока я вновь не встала на ноги к концу лета, как я уже и говорила. Люциан неожиданно прекратил наши «сеансы» с рисованием, и я больше не должна была писать портреты. Я не знала, почему, и даже пыталась спросить у него, на что доктор Эллсворт, как и всегда, лишь мрачно улыбнулся и наклонился ближе ко мне:       — А что, тебе так понравилось смотреть за их мучениями?       — Нет, что вы… вовсе нет… я не подумала…       — Тебе и не надо думать, дорогая. Лишь делай, что я говорю и перестань задавать тупые вопросы, ради Бога, Фрейя.       Люциан всегда так отвечал — что мне не следует думать, что это не моя главная обязанность в этом доме. А я ведь хотела узнать ответ только потому, что сильнее всего меня пугало неизведанное. На мои плечи легли старые обязанности: я снова с утра до вечера убиралась в этом огромном особняке, переставляла книги, вытирала пыль, перемывала раз за разом и без того чистый хрустальный сервиз. Помимо уборки, вечером я снова оказывалась в этом ужасном подвале, где продолжала помогать доктору Эллсворту с его работой.       Только теперь я не просто наблюдала со стороны за реакциями жертв или что-то уносила, приносила и подавала во время небольших «операций», если их можно было так назвать. Однажды Люциан прервался во время эксперимента, когда поставил укол очередной жертве — сегодня светлый парнишка с зелёными глазами, не знаю даже почему я их всех запоминала, — поднял на меня глаза и как-то странно посмотрел на меня. А потом его губы вытянулись в мрачной улыбке, от которой внутри меня всё к чертям перевернулось, ведь я знала, что это означает.       Люциан снова что-то придумал. Он заметил это, и его улыбка стала только шире, он подозвал меня к себе поближе, и я тут же сделала шаги ему навстречу, обходя металлический стол, на котором был привязан этот бедный парень.       — Ещё ближе. Давай, Фрейя, встань передо мной. Как в ночь с Марлин, помнишь? — Он говорит это чуть заниженным тоном, и я мгновенно от его слов вспоминаю последствия той ночи, и чувствую, как мне становится плохо. Ловя мою нерешительность, Люциан на удивление не злится, а лишь только качает головой и говорит: — Сейчас же.       Его низкий, холодный тон моментально отрезвляет меня, и я пристраиваюсь между ним и столом. Я чувствую его горячее тело за своей спиной, чувствую, как он прижимается, как его дыхание касается моего затылка, когда он просит меня помочь ему.       Я не понимаю, что именно он от меня хочет. Люциан касается моего запястья, вынуждая поднять ладонь, раскрывает её и вкладывает в неё скальпель, а после заставляет сжать его нужным образом между пальцами, не показывая, а направляя, пока я как-то притуплённо смотрю за тем, как доктор Эллсворт управляет мной. Он опускает свою ладонь поверх моей, будто моя рука — продолжение в целом его сущности.       — Вот так, как в тот раз. Сейчас ты даже увереннее держишь его в руках, не так ли? — Он шепчет это мне на ухо, наклоняясь, и я ещё сильнее чувствую вес его тела на себе.       Люциан направляет мою ладонь, а я ловлю испуганный взгляд парня, словно почти детский и заплаканный. Он умоляет меня не делать этого, а я даже не знаю, что ему сказать, чтобы утешить, ведь я понимала, что любые мои слова — это просто откровенная ложь для него, чтобы хоть как-то заглушить эту тишину внутри себя, заткнуть это напряжение в мышцах, когда Люциан вместе со мной делает первый надрез на грудной клетке.       Парень кричит от боли, и мне хочется закричать вместе с ним. Моё сердце будто проваливается куда-то вниз, когда этот душераздирающий крик глушит меня, и я чувствую, как напор за спиной становится сильнее, когда скальпель проникает глубже под кожу, и чужая густая кровь пачкает мою кожу. Я ощущаю этот одновременно жар и холод под пальцами, и меня начинает тошнить, я чувствую этот ком в глотке, и я хочу сорваться с места и бежать сломя голову куда угодно, лишь бы не становиться убийцей в ещё один раз.       — Красиво, не так ли, малышка? — Тихий голос Люциана кажется мне громче чужих криков и мольбы. — Видишь, как он смотрит на тебя? Знал бы он, что ты здесь — лишь пустое место, и что ты ничем ему не поможешь, если я так не решу, — я не вижу, но слышу, как он улыбается.       Слёзы обжигают кожу на моих щеках, а скальпель проникает только глубже под кожу, и совсем скоро я вижу, как раскрывается грудная клетка парня под умелым напором доктора Эллсворта, я вижу его рёбра, вижу, как под ними прячутся органы, я слышу, как парень уже не кричит, а обессилено кряхтит, почти уже даже не дышит.       — Надеюсь ты знаешь, что чтобы достать до сердца, для начала надо разломать три ребра? — снова не вижу, но чувствую, как он ухмыляется, и замираю от ужаса, когда он убирает скальпель, а я смотрю на свои ладони и вижу, как они все перепачканы в этой густой, тёмной крови.       Он говорит что-то ещё, но я не слышу что, когда понимаю, что этот парень мёртв, хотя сердце в его груди ещё почему-то бьётся. Или он ещё не до конца умер? Я смотрю на его тихое, безмятежное лицо и словно проваливаюсь на месте, когда понимаю, что он, и правда, мёртв, что он умер не только из-за Люциана, но ещё из-за моих рук тоже.       — Ты меня вообще слушаешь?       — Что? — Я вдруг опешила и осторожно повернула голову слегка в сторону, ловя на себе его полуулыбку.       — Для продолжения эксперимента, — буднично продолжил доктор Эллсворт, как ни в чём не бывало, — нужно будет вынуть сердце. Я покажу тебе, как это делается.       И я до сих пор не могу забыть это. Не могу забыть, как мы разламывали рёбра каким-то инструментом, не могу забыть, как мы надрезали вены и артерии, и как мы аккуратно, будто ребёнка из материнского чрева, вынули сердце из раскрытой грудной клетки.       И я не могу забыть, как это сердце теплилось в моих ладонях и медленно, почти до угасания, всё ещё билось, а его владелец в это время совсем побелел и теперь окончательно был похож на труп. Я будто всё ещё чувствую это тепло крови на своей коже, я смотрю и вижу, как она перепачкана, и не могу отвязаться от странной мысли в голове.       Было кое-что ещё странное, что не давало мне покоя. Я заметила, что почему-то доктор Эллсворт почти перестал принуждать меня к сексу. Прошло, наверное, уже около двух недель с последнего раза, и я всякий раз вздрагивала в постели, когда он поворачивался ко мне, а Люциан просто ловил мой испуганный взгляд, улыбался этой своей манерной, мрачной улыбкой и лишь говорил:       — Спи. Завтра тебя ждут дела.       Дела у меня были, как и всегда, связанные с уборкой и помощью в подвале. Я больше не писала портреты, а лишь занималась одним и тем же, как и раньше. Со временем я было уже привыкла к такому небольшому спокойствию, ведь мне больше не приходилось сжиматься в страхе всякий раз, когда он касался меня, не приходилось терпеть эти болезненные проникновения, и не приходилось снова чувствовать это отвращение всякий раз, когда он специально доводил меня до оргазма, показывая, что даже в этом плане он полностью управляет мной. Он не трогал меня неделями, и я наивно предполагала, что доктор Эллсворт просто перенасытился всеми этими плотскими утехами, но я, как обычно, глубоко заблуждалась.        Я поняла это, когда в один день он вдруг освободил меня от домашних обязанностей и помощи в подвале. В тот день он насильно взял меня в гостиной, прижимая лицом в кожаный диван, задирая край моего светлого платья и разрывая одним грубым толчком нежные, отвыкшие от насилия стенки. Я закричала, что есть сил, а он прижал ладонь к моему рту, проникая пальцами внутрь, я давилась ими, когда он проталкивал их глубоко в глотку, и болезненно стонала, когда Люциан трахал меня как последнюю суку, вбиваясь глубоко внутрь с каждым толчком.       Я лишь видела, как мои пальцы пытаются зацепиться за диван, но у меня ничего не получалось, и ощущала эту позорную смесь удовольствия и такой боли, что в глазах мелькали звёзды от физического напряжения.       — Я чувствую, как моя шлюха сжимается, — шептал он мне тогда на ухо, влажно и мрачно, — давай же, малышка, кончи от моего члена.       Мне было так стыдно, когда от его слов я моментально сжалась в последний раз и затряслась в судорогах, а стоны сорвались с моих искусанных губ протяжным воем.       Я ещё долго не могла пошевелиться, а Люциан ласково гладил меня по взмокшей спине, говоря:       — Какая ты у меня умница. — На его словах я чувствовала это тепло внутри, и меня тошнило от этого ощущения.       А потом, вечером, Люциан почему-то отвёл меня вниз в подвал, но там никого не было, кроме нас. Я с вопросом оглянулась на него, а он просто мрачно улыбнулся, как и всегда, и указал, чтобы я поднялась на металлический стол. Я шумно сглотнула, выдохнула и забралась на холодный стол, с ужасом наблюдая за тем, что делает доктор Эллсворт. Моё сердце громко стучит в груди, а в глотке сохнет от этого гнетущего страха. В моменте, когда Люциан поворачивается ко мне, ставя рядом металлический поднос с инструментами и шприцами, с моих губ срывается тихий шёпот:       — Что вы… хотите сделать? — Я говорю это тихо, сдавленно и приглушённо, боясь услышать его ответ.       Люциан лишь улыбается уголком губы и нарочито медленно берёт маленький шприц.       — Боишься укола, дорогая? — Он пристально следит за мной, говоря это, а после, не выжидая ответа, продолжает: — Правильно делаешь. Страх — это твой единственный способ к существованию. Но не переживай раньше времени, радость моя, я ведь не тупой кретин, чтобы собственными руками погубить свою любимую игрушку раньше времени.       Я боялась, что он сделает мне тот же укол, какой он ставил обычным жертвам, а потому я внимательно смотрела, что за шприц был в его руках, и он был пустым, а не с привычной для меня какой-то полупрозрачной жидкостью.       — Протяни руку. Поставь сюда, — указывает Люциан, ставя рядом со мной на стол какую-то твёрдую подушку, такую, которая бывает в больницах в процедурных кабинетах. Я послушно делаю так, как он хочет.       Он обвязывает жгутом мою руку, ищет вену, проводит смоченной в спирте ваткой по коже, а в следующее мгновение я чувствую безболезненный укол и вижу, с какой внимательностью наблюдает Люциан за процессом, с какой осторожностью он набирает в шприц мою кровь, попутно ослабляя жгут.       — Голова не кружится? — Это не нежность в его вопросе, а профессиональная выработка.       Я вижу, как шприц наполняется кровью, как он прикладывает ватку к месту укола, не вытаскивая его пока ещё.       — Нет… пока нет, — сдавленно отвечаю, не спуская взгляда с его рук.       Он совсем скоро вынимает шприц и говорит, чтобы я согнула локоть. Послушно делаю это и вижу его внимательный, заинтересованный взгляд, задаваясь вопросом, почему он сделал это без использования пробирок, как делал это с предыдущими жертвами, но я не стала задавать это вслух, зная, что он не ответит, как и всегда, на мои вопросы.       Люциан ловит мою заинтересованность и лишь хмыкает, не отвечая на мой очевидный вопрос, ответ на который знал только он.       Он отворачивается, забирая металлический поднос с собой, и отходит к столу; я пытаюсь увидеть, что он делает, и Люциан этого не скрывает, но едва ли мне удаётся хоть что-то понять.       Это то, о чём я и говорила. Теперь на месте жертв была я. По утрам мне больше не приходилось просыпаться второпях и приступать к вечной уборке, чтобы дом блестел от чистоты, ведь вместо этого Люциан занимал всё моё свободное время собой — мы только и делали, что трахались. Неважно, в какое время и где — он брал меня везде, иногда не церемонясь, иногда быстро получая разрядку, а иногда намеренно медленно мучил меня, доводя до края, вынуждая скулить и жалобно умолять, лишь бы он разрешил кончить. Люциан знал, на что давить, и я ненавидела его за это больше всего на свете.       А потом, по вечерам, я снова оказывалась в подвале, где он поначалу только брал мою кровь, что-то записывал в очевидно новый блокнот, сверял показатели, измерял у меня пульс и давление, следил за моим состоянием.       Утром он снова вынуждал меня унижаться перед ним и отдавать себя, всякий раз заставляя соглашаться на сделку со своей совестью, когда с моих губ срывались предательские мольбы и этот нежный, болезненный скулёж.       И так каждый раз, день за днём, их было так много, что я уже сбилась со счёту, а слияния становились всё менее болезненны, чем пару недель назад. А однажды вечером, не знаю, прошло, наверное, почти что-то около месяца, Люциан сделал ещё один новый шаг. Он стоял передо мной в выглаженном мною белоснежном халате, на его руках были латексные белые перчатки, а между пальцами он изящно держал привычный шприц, только теперь уже не пустой, а с какой-то жидкостью. Но она не была похожа на те, которые он вкалывал тем жертвам, и раз я упомянула сейчас их, то скажу, что уже очень давно никто не появлялся в подвале, кроме меня и его.       — Что это?.. — Я не сдерживаюсь и спрашиваю его об этом напрямую.       Люциан даже не повёл бровью, он лишь спокойно ответил, улыбаясь уголком губ:       — Всего лишь витамины. Расслабься. Разве я могу сделать тебе больно?       Я знала — ещё как мог, но старалась не показывать своё недоверие так открыто, ведь ему это до ужаса не нравилось. Люциан не всегда меня наказывал за молчаливые протесты или открытую ненависть к нему, но всякий раз он просто давил на меня, заставляя всё это просто глотать кусками обиды в глотке и скрывать в себе эмоции. Но так или иначе, угодить ему было трудно — то ему не нравилось, когда я показывала своё недовольство, потому он мог меня просто избить или лишить еды на несколько дней, а иногда он только и делал, что раскачивал меня на эмоциональных качелях, лишь бы ещё один лишний раз вывести меня на эмоции, и не важно, на какие именно. Мне очень трудно балансировать между этими двумя гранями, и я пока этому ещё не научилась.       В тот вечер он мне не солгал, ведь меня не перекосило от боли, а после Люциан показал мне анализы моей крови, указывая на какие-то строчки:       — Вот видишь? У тебя раньше была нехватка витаминов, дорогая. Скоро зима — и они тебе ой как понадобятся.       Иногда он мне лгал, а иногда говорил правду — и трудно понять, когда он лжёт, а когда нет.       Люциан продолжал брать мою кровь для каких-то анализов, измерял пульс и давление, следил за моим состоянием, делал какие-то странные уколы, и я готова жизнь поставить на то, что это были не только простые безобидные витамины, ведь впоследствии доктор Эллсворт перестал комментировать свои действия и объяснять процессы манипуляций.       А потом это всё вдруг резко прекратилось. Одним утром он разбудил меня, едва солнце успело сменить луну, как мне снова пришлось убирать особняк до кристального блеска. Он перестал меня домогаться, не трогал меня, не принуждал к сексу — даже больше не водил меня в подвал с того самого утра, и моя жизнь снова превратилась в очередную рутину, состоящую только лишь из уборки и вечных, нескончаемых дел. То здесь помочь, то туда отнести, то сюда принести, то тут пол вымыть, то после до блеска отполировать хрустальный сервиз, и всё в таком духе — как было прежде.       И однажды до меня дошло. Он не прикасался ко мне только чтобы моё тело отвыкло от насилия и грубых проникновений, ведь стоило мне забыть, что такое боль — Люциан вновь показывал все грани наших болезненных слияний. И так он делал постоянно. Неделю за другой он только и делал, что принуждал меня к сексу и мы снова по вечерам спускались в подвал, а после — неделями он словно бы забывал обо мне, заставляя снова поддерживать чистоту в особняке до кристального блеска, и единственное, что мне оставалось делать — так это просто ждать, что Люциан придумает и выкинет в следующий раз.       А себя он не заставил долго ждать.       Это произошло поздней осенью, когда за окном листьев на деревьях уже не было, я видела, как ветки, раньше тянувшиеся к небу, теперь уже печально смотрели в землю, готовясь к очередной зиме. Я с тоской смотрю, как меняется погода и как поры года сменяются одной на другую. Обычно через неделю после опадения листьев иногда шёл снег, и мне становилось невероятно грустно на сердце, ведь мне очень нравилась зима. Я помню, как в детстве впервые увидела снег, и помню этот свой первый детский восторг. Тогда отец катал меня на плечах, настолько я была маленькой, и мы веселились с ним до самого вечера, пока Афина не звала нас на ужин, я ещё тогда долго не хотела заходить внутрь, и отец не настаивал — мы играли в нашем цветочном саду, где от цветов зимой ничего не остаётся, и белые хлопья покрывали кусты вместо их родных листьев.       Когда я вспоминаю отца, то понимаю, что постепенно начинаю забывать его лицо. Я помню его запах, помню холод его рук, помню его нежный, любящий взгляд разноцветных глаз, помню как он ласково гладил меня по макушке по вечерам, и как мы разговаривали в гостиной, когда дом засыпал и наступала только наша тишина. Я помню всё это, но не могу никак вспомнить его лица — я вижу только мутный образ перед глазами и никак не могу его поймать ни на миг, он всё ускользает от меня, а я не хочу забывать своего отца. Ведь он был единственным, кто меня по-настоящему любил, пусть и по-своему.       Я знаю, что его любовь была нездоровой и может неправильной, но папа, и правда, любил меня больше всего на свете. Он готов был отдать за меня жизнь, и пусть я ненавидела свою семью, ненавидела, когда отец пытался мною командовать, где-то ограничивая, где-то наказывая, но он всё равно меня любил, а я любила его. Даже больше, чем когда-то доктора Эллсворта, когда мы только впервые познакомились. То была просто детская влюблённость, а Люциан, этот ублюдок, просто воспользовался моей наивностью. Папа никогда так со мной не поступал — он любил меня по-настоящему, просто, как свою дочь, как единственное, что у него идеально получилось в этой чёртовой жизни. Он сам так мне однажды сказал поздней ночью в гостиной, когда дом заснул, мы остались в нашей любимой тишине, папа тогда выпивал бренди, а я держала в своих маленьких ладошках стакан с трубочкой и соком.       Мне хочется плакать, когда я вспоминаю всё это — все эти воспоминания, образы, наши моменты тишины, но нигде не могу увидеть даже краем глаза черты его лица. Память просто ускользает у меня перед носом, и мне становится даже жутко от того, что я никак не могу вспомнить, я ведь не настолько старая, разве нет? И в этих стенах я провела не десять лет, чтобы забыть, что такое внешний мир, и как выглядела моя семья — ведь я помню лица Афины и Тео, но отца — в уме никак не могу приложить, как же он выглядел.       — О чём ты так задумалась, моя милая? — Я слышу его голос позади себя, и он вырывает меня из раздумий; я оборачиваюсь и вижу, как Люциан улыбается уголком губы, как и всегда. Он не выглядит беспокойным, уж поверь, он никогда не переживает за моё состояние, только если не для очередной эмоциональной игры.       — Что со мной происходит?       — О чём это ты? — Он подходит ближе и слегка наклоняет голову, разглядывая внимательно моё лицо, будто следя за каждой реакцией; я вижу, как он неожиданно заинтересовался мною, скорее, в научно-медицинских целях, чем из искреннего чувства беспокойства.       — Почему я не могу ничего вспомнить? Что ты сделал с моей памятью? — Я знала, что Люциан наверняка в этом замешан, ведь кто ещё мог сделать это со мной, если не он?       Люциан молчит с минуту, а после выдаёт с научным интересом:       — Любопытная цепная реакция. Мы это обязательно изучим, милая, не переживай, почему у тебя появляются провалы в памяти. Очевидно, что в долгосрочной. Недурно. Значит, кратковременная не задета — это намного лучше. — Он говорит это скорее для себя, ведь пусть я и понимаю все эти заумные слова, но они никак не объясняли мне моё состояние.       Он касается кончиками пальцев моей щеки, внимательно следит за моей реакцией, а я лишь едва заметно вздрагиваю, хотя должна была давно к этому привыкнуть. Вижу, как слабо дрожит уголок его бледных губ.       — Завтра тебя ждёт сюрприз, милая.       — Что? — Я лишь моргаю и смотрю на него, не веря своим ушам и не понимая.       — Ты была очень послушной и старательной в последнее время, потому я посчитал нужным наградить тебя, дорогая. У нас будет небольшое свидание. Не надейся, конечно, что мы проведём его в каком-нибудь ресторане вне стен нашего дома, но тебе определённо понравится, я уверен.       Люциан слегка наклонился и легко коснулся моих губ, закрепляя свои слова мягким, нежным поцелуем. Я на секунду задумалась, но всё равно смотрела на него с внутренним вопросом; он, конечно же, заметил этот мой взгляд, но ничего не сказал, лишь только вытянул уголок бледных губ шире.       Что удивительно, а весь следующий день доктор Эллсворт меня не донимал. Утром я впервые нормально позавтракала, нет, даже иначе — Люциан разбудил меня завтраком в постель. Я буду ещё долго помнить вкус и запах крепкого кофе, его губ и просто отменной яичницы с лёгким салатом. Это на самом деле простой, обычный завтрак, но в моих реалиях жизни в этих замкнутых стенах, что-то такое — просто высшая точка наслаждения, и я давно не испытывала такого восторга от обычной еды.       После завтрака Люциан куда-то уехал, оставив меня дома одну, наверное, впервые за долгое время, ведь с тех пор, как жертвы перестали появляться в подвале, у него не было нужды покидать особняк без особой нужды, и сказал лишь, что вернётся где-то к пяти часам вечера. Пусть я и знала этот дом, как свои пять пальцев, но какое-то время я потратила на то, чтобы снова пройтись по всем этим комнатам, коридорам и даже углам — не знаю, наверное, это дело привычки или моей бессознательной надежды однажды выбраться отсюда и убежать далеко-далеко, пусть я и знала, что это просто невозможно. Мне хватило прошлого раза, когда он переломал мои ноги, и повторять это я больше не хотела.       Я успела ещё несколько часов провести в ванной комнате. Набрала горячей воды почти до края, бросила одежду на стирку и медленно погрузилась в ванную, держась за бортики. Первое время я лишь просто лежала и наслаждалась этим небольшим, приятным отдыхом. Горячая вода приятно грела и обволакивала моё исхудавшее тело, но я старалась не смотреть на себя в лишний раз, чтобы не заплакать. И что только такого видел во мне Люциан?       Он вернулся к обещанному времени, а я уже успела привести себя в порядок: переодеться, высушить волосы, немного собраться с мыслями. Люциан вернулся не с пустыми руками. Я молча смотрела, как он ставит передо мной брендовые пакеты, говоря:       — Это тебе подарок, милая. Выбрал тебе несколько нарядов. Оденься в то, что понравится, и через час спускайся вниз, не раньше.       На этих словах Люциан скрылся на первом этаже, оставив меня в спальне совершенно одну, с этими подарками, к которым я притронулась не сразу, потому что не могла поверить в то, что он сделал это для меня. Не могла поверить потому, что не хотела ему доверять, и внутри меня была эта противная, липкая тревога; одна только мысль, что сегодня может что-то произойти, пугала меня и наводила ужаса.       Внутри лежало несколько роскошных платьев, от малого до великого, и видно, что у Люциана определённо был вкус. Я и не знала, что он так хорошо разбирается в женской одежде, и почему-то мне это кажется менее странным, чем весь он в целом. Я выбрала светлое, кремовое платье, а когда увидела себя в зеркале, то чуть не расплакалась, ведь я не носила ничего такого красивого уже так давно. Раньше я очень любила одеваться во что-то такое красивое, необычное и женственное, а сейчас одежда для меня почти не имела значения, ведь всё, что я носила в этих стенах, Люциан мог с лёгкостью порвать в очередной животной страсти.       Я ещё покопалась в пакетах и нашла там даже несколько наборов косметики. Люциан о них даже слова не сказал, но видно, что это не просто какой-нибудь медицинский грим, который используют для трупов. От этой мысли мороз по коже бежит, и я мотаю головой, лишь бы от неё поскорее избавиться.       Прошёл примерно час, когда я была полностью готова. На мне платье, я немного накрасилась — легко и просто, как раньше, — собралась с мыслями и пыталась предугадать, что меня могло ждать там, внизу. И этот запах тонко намекал, чем сейчас занимался доктор Эллсворт. Не подумай, это не трупный запах или запах медицинских инструментов, приборов и лекарств, наоборот, в комнату проник очень вкусный, тонкий аромат, от которого у меня побежали слюнки.       С осторожностью я спустилась вниз.       Люциан встретил меня у лестницы и улыбнулся уголком губы, но не мрачно, как обычно он это делал. А легко и игриво, оценивая, как я выгляжу. Я почему-то немного засмущалась от его пристального, изучающего взгляда, к которому давно должна была привыкнуть, но так и не смогла.       — Красивая, как и всегда. Тебе очень идёт этот макияж, милая. Ты умеешь подчёркивать свою красоту. — Он подмигивает, когда говорит это, и по-джентельменски протягивает бледную, изящную ладонь, и я, на секунду замешкавшись, вкладываю в неё свою.       Он ведёт меня в просторную столовую, где я раз за разом отмывала хрустальный сервиз до нездорового блеска.       Длинный стол накрыт у самого конца, с той стороны комнаты, только на две персоны. Свечки, бокалы, тарелки и кучу ложек и вилок, как полагается по правилам. При виде этого я вспоминаю тот самый день, когда мы впервые встретились. Тогда я помогала Афине со столом и пыталась вспомнить, как правильно ставить вилку, и с какой стороны должен стоять декоративный бокал. Тогда на банкете было кучу еды, а сейчас, здесь, стол был скромно накрыт только для нас двоих — несколько лёгких салатов, графин с водой, бутылка определённо какого-то дорогого вина, и стейки. У меня слюни чуть не потекли, когда спустя долгое время я наконец увидела мясо. Это были сочные куски мяса, и запах просто сводил меня с ума. Увидев мою реакцию, Люциан лишь наклоняется ко мне ближе, и легко целует меня в край губы, улыбаясь собственными бледными.       — Нравится?       — Это правда ты всё приготовил?       — Ну конечно. — Он хмыкает. — Как я могу не радовать свою женщину? Садись. — На этих словах он отодвигает стул и позволяет мне опуститься на него.       Он садится рядом, медлит, берёт салфетку со стола, расправляет её и кладет себе на колени, а я повторяю за ним, пытаясь занять свои мысли, но у меня в голове только этот сочный кусок мяса. Честно, я не сильный любитель такого, но сейчас точно не хочу от этого отказываться. Не каждый день Люциан устраивает мне «свидания» и не всегда балует меня таким образом. Для меня блаженство, когда он просто на пару дней перестаёт измываться надо мной, не говоря уже о сегодняшнем дне, который я определённо запомню навсегда.       — Не голодна? — спрашивает он, бросая взгляд на тарелку передо мной, к которой я всё ещё не притронулась.       — А можно? — Я неуверенно спрашиваю в ответ и беру вилку. Нож для мяса здесь тоже был, на удивление, я уж думала, что он мне подобного не доверит.       — Ну конечно, — повторяет Люциан, и его губы вытягиваются в более заметном изгибе улыбки, при виде которой у меня мурашки по спине пробегают.       Когда я отрезаю кусок мяса и кладу его в рот, я чувствую пряный вкус и что-то, что не могу понять, но сейчас меня это не волнует, ведь я просто замираю, когда прожёвываю и замечаю любопытный взгляд Люциана.       — Вкусно?       — Очень… правда, очень вкусно. — И я ведь сейчас не лгу, когда говорю это, едва успев проглотить кусок.       А за ним следует ещё один, а потом ещё. Я ем этот сочный, вкусный стейк и не могу удержать себя в руках, настолько он мне понравился. А Люциан лишь ласково, нежно смеётся надо мной, говоря:       — Не торопись. Сегодня твой день, малышка. Про салаты тоже не забывай.       Я киваю и кладу себе в тарелку пару ложек свежего салата, и эта комбинация просто восхитительная. Люциан тоже приступает к еде, но не так голодно, как я. Он спокойно отрезает кусок, насаживает на вилку и протягивает его к губам, немного наклоняет голову вперёд, и сочное мясо пропадает у него во рту.       — Как тебе маринад? — Вопрос звучит очень праздно и спокойно, когда он его озвучивает, и мне поначалу непривычно.       — Вкусный. Ты добавил какую-то пряность?       — Совсем малость. Для усиления вкуса.       Впервые в жизни он не пытался унизить меня во время диалога. Мы смогли даже немного поболтать. Точнее — я молча слушала его и не спеша, не забывая о манерах за столом, ела стейк с салатами, а Люциан рассказывал о своих экспериментах, не поучая или пытаясь мне что-то объяснить, а просто говорил, как если бы делился со «своим».       — Так… зачем тебе всё это?       — Что именно? Говори конкретнее, милая.       — Я имею в виду твои эксперименты. Почему ты мучаешь всех этих людей? — говорю это осторожно и пытаюсь уловить перемену в его настроении, но не чувствую ничего такого.       — Разве я их мучаю? Люди очень глупые в своей структуре, дорогая. Это исключительно их вина, что они попадают в мой подвал. Пусть хоть на смертном одре поймут, как глубоко они заблуждались в своих убеждениях.       — Только… и всего? Ты просто хочешь их научить чему-то? Я не понимаю.       — Ты и не должна понимать. — Он улыбается, говоря это. — Но раз уж сегодня твой день, пожалуй, я тебе объясню, считай это очередным своим подарком, милая. Я всего лишь совмещаю приятное с полезным. То, чем я занимаюсь в научных целях, делается только во имя человечества. Люди не только глупые, но и очень хрупкие. И кто, если не я, сможет их спасти?       Я замираю, когда он говорит всё это праздным, спокойным голосом, будто обсуждая со мной погоду.       — Иначе говоря, я не издеваюсь над ними, нет. Я делаю маленькие жертвы, чтобы исключить большие потери, милая. Только и всего.       Он наконец замолкает, заканчивая, оставляет приборы и берёт бутылку, собираясь её открыть. А у меня в это время в голове просто не укладывается всё то, что он только что мне сказал. Это же просто грёбанное безумие, как можно быть настолько отбитым человеком? И знаешь, что ещё ужаснее?       То, что я слишком от него сейчас зависимая. Потому что у меня нет иного выбора, нет выхода отсюда. Мне остаётся только жить с мыслью, что я нахожусь с конченым ублюдком под одной крышей, который однажды может прикончить и меня.       Он открывает бутылку и наливает алкоголь в свой бокал, но в мой почему-то нет. Не то, чтобы я сильно рассчитывала, но ведь бокал был и с моей стороны, и он намеренно его проигнорировал, а поймав мой вопросительный взгляд, Люциан лишь улыбнулся уголком губы и сказал:       — У меня для тебя две новости. С какой хочешь начать?       — С плохой. Лучше пусть с плохой. — Я говорю не раздумывая.       — А плохого варианта и нет. Обе новости весьма хорошие.       Он вынимает из внутреннего кармана пиджака какую-то бумажку, разворачивает её и ставит на стол так, чтобы я могла прочитать текст, и двигает его ближе ко мне, намеренно задерживая кончики пальцев на краю бумаги, когда я осторожно беру листок.       — Что это? — Я читаю и не совсем понимаю, нет, скорее, не верю тому, что там написано.       — Ты не умеешь читать? — Он не злится, а лишь опять насмехается надо мной.       — Я просто… не понимаю…       Боюсь, что Люциан сейчас разозлится, но нет, вместо этого он спокойно, терпеливо мне поясняет:       — У тебя будет ребёнок.       Я отрываю глаза от текста и смотрю в его светлые напротив. Моргаю. Он молчит, и я тоже. Проходит секунда, две, ещё несколько.       — Что? — Только и могу выдохнуть.       — Это удивительно, на самом деле. У тебя в больнице был выкидыш, я предполагал, что после того раза ты станешь бесплодной, но нет.       — Подожди, что? У меня был выкидыш? — Я не могу понять, о чём он говорит, а Люциан, поймав мой искренне недоумевающий взгляд, лишь слегка вскидывает брови, спрашивая:       — Ты не знала? Мне казалось, что ты и без меня поняла это. Ты могла стать матерью и раньше, Фрейя.       Когда он говорит это, я, наконец, вспоминаю. В тот день в больнице у меня случилось кровотечение, и я помню эту невыносимую, острую и жуткую боль где-то под желудком, мне тогда казалось, что я умирала. Я не знала, что это, а оказывается… это был мой ребёнок.       Ребёнок от Люциана. Не знаю, что мне сейчас чувствовать — облегчение от того, что малыш от него умер, не успев сформироваться, или печаль от того, что ведь этот ребёнок не виноват ни в чём, а он умер, даже не успев родиться. Или тошноту от того, что я вообще залетела от доктора Эллсворта.       — Но, вероятно, к твоему несчастью, мне малыш от тебя не нужен, дорогая. Мне хватает лишь тебя. — Люциан бросает эти слова праздно и спокойно, как и всегда, а они для меня звучат как гром среди ясного неба.       У меня блестят глаза, я вот-вот заплачу, и он видит это, потому улыбается лишь только шире, подперев кулаком подбородок.       — И, кстати, другая новость.       Он опускает взгляд, ведя его вниз, и я слежу за тем, куда он смотрит. Люциан указывает взглядом на почти съеденный стейк в моей тарелке.       — Это мясо твоей подружки. Скажи ведь, у Марлин просто отменные бёдра на вкус, разве нет?       Я плохо помню, что случилось дальше, помню лишь свой ступор от его слов, злость от того, что он посмел так поступить со мной, и резкую боль, от которой у меня началось кровотечение.