Пленник её благодарности

      — Пожалуйста, воздержитесь от резких движений, пока медицинская бригада не осмотрит вас. — Шото слегка приобнимает девушку, стараясь повернуть её спиной к месту обрушения. — Я не вижу повреждений. Уверен, всё будет хорошо. Я провожу вас до пункта медиков.       Чисаки ступает с осторожностью, дрожит всем телом и прижимается к Шото так близко, что он чувствует аритмичные удары сердца.       — Вот так, вы отлично справляетесь. Ещё немного, и мы будем на месте.       Они добираются до тента, растянутого недалеко от пункта командования. Здесь же Шото замечает Момо, которая трудится над созданием необходимых медикаментов, а также шин, бинтов и медицинских повязок. Он любуется быстротой и отточенностью движений: её причуда даже спустя столько лет вызывает почти детский восторг. Свои силы он считает до смешного банальными, тогда как силы Момо в полной мере отражаются её геройским именем.       — Я привёл пострадавшую. Кажется, ничего серьёзного, просто шок. Но осмотр лучше провести сразу.       — Подождите здесь, пожалуйста. — Момо кивает на небольшой тканевый стульчик. — Госпожа Айродзи помогает с переломами.       Тодороки мягко подталкивает Чисаки, но та держится за костюм мёртвой хваткой. Она будто цепенеет, не в силах разжать пальцы. На хорошеньком личике, покрытом пыльной крошкой, застывает пренебрежительно-взволнованное выражение.       — Я не хочу здесь оставаться! — капризно произносит она, переводя помутнённый взгляд на Шото. — Где этот чёртов Кисаме, когда он так нужен? — Следующую фразу сопровождает истерический всхлип.       Тодороки прекрасно знает, что люди по-разному реагируют на стресс. И любой профессиональный герой знает: нельзя оставлять жертву трагедии одну. Даже если визуально с Чисаки всё было в порядке, её эмоциональное состояние вызвало опасение.       — Кисаме — это ваш друг? — Шото не терпелось помочь с завалами; он не мог так долго оставаться в тылу. Момо это понимает и быстро перехватывает инициативу.       — Не трогайте меня, — взвизгивает Чисаки, шарахаясь от Яойорозу, будто от страшного чудовища. Девушка тут же отступает и поднимает руки в успокаивающем жесте. — Не прикасайтесь.       — Успокойтесь, я хочу вам помочь.       — Мне не нужна медицинская помощь. Отвезите меня домой. Раз уж этот болван Кисаме где-то застрял.       — Возможно, он сейчас внутри здания, — мягко проговаривает Шото. — Я передам его приметы. Ваш телефон при вас, вы можете показать фото?       — У меня нет его фото.       — Тогда, может быть, вы его опишете?       Вопрос остаётся без ответа, и Шото полагает, что дальнейшие расспросы только затянут время. Чисаки реагирует несколько заторможенно. Смотрит отсутствующим взглядом, будто просьба кажется ей по меньшей мере несущественной. Затем с рассеянным видом проверяет телефон — заветная коробочка в ярком блестящем чехле на месте, и это, кажется, приносит девушке некоторое удовлетворение. Почти сразу Чисаки начинает кому-то звонить, и Шото пользуется возникшей паузой.       — Мне нужно идти.       — Я справлюсь с ней. — Момо оставляет невесомый поцелуй на его щеке. — Будь там осторожнее.       — Я всегда осторожен.       — Ну конечно.

***

      — Здравствуйте, господин Тодороки.       Когда спустя несколько суток после обрушения здания Чисаки Акума возникает на пороге его квартиры, Шото ощущает себя до безумия неловко.       — Прошу прощения… — Он запинается, не в силах отыскать подходящих слов. Любой вопрос из тех, что вертятся на языке, прозвучит слишком резко. Но Чисаки не смущена заминкой, напротив — использует её, чтобы повторно представиться, вероятно, полагая, что пауза вызвана его забывчивостью.       — Чисаки Акума. Простите, что без приглашения. — Наигранный, извиняющийся тон едва ли помогает ситуации. — Я хотела отблагодарить вас за спасение.       В голове Тодороки мелькает неуместная мысль: как они, должно быть, забавно смотрятся.       Он в своих широких спальных штанах и Чисаки, одетая так, будто собирается посетить по меньшей мере торжественный приём. Она выглядит совсем не так, как в вечер обрушения. Ни тени былой растерянности, что так отчётливо запомнил Тодороки на кукольном лице. Перед Шото эффектная девушка, всем своим видом источающая холодное благородство и властность. Тёмно-рыжие волосы собраны в причудливую причёску, а бордовое платье на лёгких бретельках подчёркивает все достоинства фигуры. За острыми, худощавыми плечами маячат двое в тёмных костюмах — вероятно, личная охрана.       — Не стоит, это моя работа.       Она игнорирует попытку «отказаться», продолжая свою мысль, будто ничего не услышала.       — Полагаю, я могла бы угостить вас завтраком, господин Тодороки. — Простой вопрос в её исполнении звучит подобно приказу. — Уверена… — На этих словах Чисаки раскрывает входную дверь шире и проходит прямо в квартиру. — Вы не будете против. — Голос её льётся сладкой патокой и будто липнет к коже.       Тодороки неплохо разбирается в людях, чтобы понять: она оценивает. Его жилище, вещи, вкусы — всё, что может рассказать о нём и (это осознание приходит уже после) его слабостях. Она хищно обводит комнату взором, задерживается на рамках с фото. Здесь не так много снимков: несколько с братом и сестрой, парочка со времён Академии и портрет Момо.       Холодный и пустой взгляд резко контрастирует с фальшиво тёплой улыбкой — Чисаки не вызывает приязни, но при этом и оттолкнуть её не за что.       — Честно говоря, я…       Она перебивает на полуслове, подходя ещё на шаг, чтобы томно прошептать:       — Я бы хотела стать хоть чуточку ближе к своему спасителю.       — Мне нужно в агентство. — Шото старается говорить достаточно твёрдо, потому что ни завтракать, ни сближаться с Чисаки он не планирует.       — Об этом не переживайте. Я договорилась. В это утро работа вас не побеспокоит. В конце концов… — Она ухмыляется собственной остроте. — У героев тоже должны быть выходные.       — Хорошо, если вы настаиваете. Дайте мне несколько минут, чтобы одеться.       В то время Чисаки ещё пытается скрыть свою натуру под маской разумной благодарности, и завтрак в одном из лучших ресторанов города, как раз там, где он собирался сделать предложение, кажется, был последним нормальным приёмом пищи, связанным с ненавистным теперь именем.       Маниакальный и пожирающий всё на своём пути интерес Чисаки ворвётся в его жизнь почти сразу после, забывая не только о правилах приличия, но и напрочь отторгая понятие личного пространства.       До нужного места они добираются на спортивном автомобиле красного цвета. Тодороки отмечает клишированность происходящего. Машину ведёт один из её сопровождающих, второй размещается на переднем сиденье, тогда как сама Чисаки усаживается едва ли не на колени Шото. Аромат её духов — непривычно вызывающий и дикий — в одночасье заполняет салон. Чисаки много говорит, но все реплики ощущаются прелюдией к чему-то большему. Бесконечный трёп в машине, а затем в лифте и холле дорогого заведения — будто привычная для неё ширма. Чисаки прерывается лишь единожды, чтобы бросить хостес довольно резкое: «Мне столик — как обычно для завтрака, и поживее». Всё остальное время, пока у них принимают заказ, пока подают первое блюдо и вторую порцию напитков, она безостановочно о чём-то говорит.       — У вас удивительный цвет волос. — Чисаки, не глядя, меняет вилку для мяса на вилку для морепродуктов и ловко выуживает креветку из тарелки. — Это из-за способности, понимаю, но всё равно потрясающе.       — Благодарю. У вас тоже прекрасные волосы. — Ответный комплимент встречает реакция фальшивого смущения. Чисаки наматывает длинный рыжий локон на тонкий безымянный палец и слегка отводит взгляд.       Её манеры безупречны: ни одного лишнего движения, прямая осанка, любезный тон, филигранно отточенные ответы на любую реплику собеседника. На фоне подобной безукоризненности хорошо просматривается исключительное равнодушие к личным границам, да и в целом — к желаниям других людей.       Тодороки вилку не меняет. Без особого энтузиазма принимает очередное блюдо.  Перед ним несколько долек лайма, гуакамоле и паста, внутри которой скрываются королевские креветки. Шото ненавидит креветки. Но отказываться невежливо, и потому он безучастно спрыскивает содержимое тарелки лаймовым соком, прежде чем приступить к трапезе.       Беседа, очевидно, не клеится, но Чисаки это совсем не смущает.       — Ваш номер в рейтинге, кажется… — Делает вид, что забыла, но на самом деле предоставляет мнимое право рассказать самому. Все её действия просчитаны заранее, слова и движения кажутся лишёнными жизни, будто прописаны сценарием, который к тому же отыгрывают без всякого старания.       — Восьмой.       — Верно. Хорошая цифра — процветание, развитие, изобилие. Вам подходит.       — Я не очень верю в символизм.       — Нумерологию нельзя недооценивать. — На кукольном личике мелькает лёгкая насмешка. — К примеру, число моего жизненного пути тоже восемь. Что это, если не знак судьбы?       — Совпадение?       Чисаки картинно прижимает ладони к щекам, будто демонстрируя свою крайнюю озабоченность его словами. На деле же каждый жест буквально сквозит чувством полного превосходства.       — Необходимо принимать вселенную с большим уважением, так ведь можно упустить что-то невероятно важное.       Шото кажется, что в её голосе звенит, нечто по-зловещему нехорошее. Ощущение чего-то неправильного усиливается с каждой секундой. Тревога сковывает грудь. Несмотря на то что Чисаки по-прежнему остаётся весьма любезной, от неё так и тянет тёмной энергией. Привычка доверять интуиции не подводила Тодороки ни разу, и сейчас чутьё буквально кричит о необходимости завершить встречу как можно скорее. Впрочем, будь его воля, он бы её и не начал.       — Могу я звать вас просто Шото? — Едва им приносят закуски, Чисаки переходит на «ты». Тодороки хорошо понимает, что на самом деле ей вовсе не требуется согласие. Любой вопрос в этом диалоге — пустая формальность.       Вскоре после их первой встречи Шото осознаёт, что она из себя представляет. Избалованная и не привыкшая получать отказы или заботиться о чьих-то чувствах, Чисаки сидит напротив, за видовым столиком, в том самом ресторане, где ещё недавно они ужинали с Момо. Вопреки тому что завтрак носит условный характер и Тодороки лишь принимает навязчивую благодарность, где-то внутри комом стоит осознание неправильности сложившейся ситуации.       — Ты совсем ничего не ешь. — Она промокает пухлые губы салфеткой, а затем щелчком подзывает официанта. — Унесите. — Кивает на блюда перед Шото. — Выбери то, что тебе нравится больше. Я такая невежа, пригласила и даже не спросила, что ты предпочитаешь. Подобрала, исходя из своих привычек.       — Нет, не нужно, всё очень вкусно. — Тодороки выходит из оцепенения. — Я просто не привык есть так много во время завтрака.       Чисаки, хмыкнув, отгоняет официанта ленивым жестом.       — Я бы хотела узнать о тебе побольше, — честно признаётся она, переходя на вкрадчивый шёпот.       — Что именно вас интересует?       — Всё. Что любишь есть, какую музыку слушаешь, есть ли у тебя мечта. За спасение своей жизни я должна отплатить равноценно.       — Это моя работа.       — Твоя работа — спасать обычных налогоплательщиков. С их налогов тебе платят зарплату. Но в тот день ты спас меня. — Она произносит последнее слово с каким-то нарциссичным благоговением. — Меня, — повторяет, смакуя каждую букву. — Это означает, что ты вытянул «золотой билет» и можешь попросить всё, чего только пожелаешь. Я исполню любую прихоть. И считаю это равновесной платой. — Она заискивающе хихикает, будто случайно обнажая острые колени.       — Вы слишком щедры, госпожа Акума.       — Щедрость мне не свойственна. Но… — Им наконец приносят десерт. — Я считаю, что каждый обязан получать то, что заслужил.       Из креманок приятно тянет ванилью и цитрусами. Шото мгновенно проводит параллель с любимыми духами Момо. Контраст с текущей ситуацией заставляет совесть болезненно кольнуть сознание.       — А ты знал, что твой отец проходит ежеквартальное обследование в клинике моей матери? — бросает Чисаки как бы между прочим и топит десертную ложечку в кремовом муссе.       Тодороки осознаёт, что слова, сказанные Чисаки, имеют двойное дно, однако пока не может считать послание. Потому, эта фраза, на первый взгляд абсолютно будничная, заставляет его по-настоящему напрячься. После войны Старатель оказывается прикован к инвалидному креслу. Он знает, что обследования, необходимые отцу каждые пять месяцев, а также, что поддерживающую терапию полностью покрывают спонсорские деньги, но подробности ему неизвестны. Всем, что касается лечения, занимаются мать и Фуюми. Женщины в их семье обладают феноменальной чуткостью и состраданием, до которых ему самому невероятно далеко.       Тодороки не может назвать отношения с отцом тёплыми, ведь и по сей день винит его в том, как сложилась судьба Тойи, но и ненависти давно не испытывает.       Впрочем, он хотя бы поддерживает связь, тогда как Нацуо даже спустя столько лет относится к отцу весьма прохладно. Любой контакт с ним обусловлен необходимостью или уговорами сестры.       — С тобой всё хорошо? — От наигранного беспокойства почти тошнит. — Может, ещё воды? — Стакан перед Шото действительно пуст, ведь в каждый неловкий момент Тодороки старается занять чем-то руки.       — Всё в порядке, не нужно.       — Мама говорит, это большая удача — то, что ей удалось договориться о поставке тех редких лекарств, которые нужны бывшему второму номеру. Даже спустя столько лет в голове не укладывается, что он — величайший огненный герой поколения — оказался в таком незавидном положении.       — Такое случается, — сухо отмечает Тодороки, стараясь избегать взгляда тёмных зелёных глаз. Слишком пронзительно.       — Разумеется, но это так печально.       Шото хочется перевести тему в другое русло, и он выуживает из памяти имя, которое слышал накануне.       — Вчера вы упоминали вашего друга Кисаме. С ним всё в порядке?       — Кисаме — мой водитель. Он умер. Кажется. — Чисаки равнодушно хмыкает. — Его придавило дверью. Или как-то так.       От того, с каким пренебрежением младшая Акума говорит о погибшем, Тодороки передёргивает. Разумеется, её положение позволяет менять водителей ежедневно, но настолько бездушное отношение к смерти собственного работника вызывает мурашки.       — Соболезную. — Он не мог не сказать этого, впрочем, отлично понимая: сочувствие Чисаки не требуется. Если бы Шото не спросил, вероятнее всего, девушка даже и не вспомнила бы о том, что ещё вчера у её водителя было другое имя. Тодороки сомневается, что она запомнит имя нынешнего.       — Я быстро нашла нового, не переживай.       Шото отвечает невпопад. Остаток трапезы они почти не касаются темы геройства: Чисаки, кажется, довольно быстро наскучивает говорить об одном и том же. Она много рассказывает о матери, расспрашивает о годах в Академии, весьма аккуратно заводит диалог о его личной жизни. Но всё-таки та брошенная вскользь фраза больше не даёт Шото сосредоточиться. ­      — Что ж. — Тодороки старательно скрывает облегчение, когда Чисаки откладывает приборы и, слегка отклонившись, щёлкает пальцами. Один из охранников, всё это время безмолвно стоявших за её спиной, приносит аккуратную кожаную курточку, и помогает Чисаки её надеть. — Ты можешь уйти, когда пожелаешь, и заказать, что захочешь. Счёт, разумеется, будет закрыт. Мне было очень приятно провести с тобой время. Надеюсь на скорую встречу.       Увы, это совсем не взаимно. Но скажи он подобное, Чисаки вряд ли оценит честность.

***

      День, когда она приходит снова, не заставляет себя долго ждать. В своей решимости заполучить его, как трофей или награду, Чисаки неумолима. Её ни капли не волнует, что он не может дать ничего из того, что она просит. Потому что, по сути, она не просит. Она требует. Без апелляций и права на отказ.